Маленький воин

      Утро медленно вползало между стволов вековых платанов, и лёгкий туман, цепляясь за корни и опадавшие листья, стелился так густо, что казалось, будто земля скрывает под собой что-то не только живое, но и давно забытое.       Сулейман ехал впереди, и хотя движения его были спокойны, а взгляд обращён вперёд, в глубину леса, в этом спокойствии ощущалось такая внутренняя тяжесть, что даже его конь шёл осторожней, чем обычно, будто чувствовал напряжение хозяина.       Ибрагим и Рустем следовали чуть позади — один скованно и болезненно, как человек, что еще не свыкся с произошедшим, другой жёстко, собранно, будто каждое его движение могло в любую секунду обратить на него лишнее внимание.       Но внимание Султана уже было приковано к ним обоим — не как к ближайшим людям, а как к двум частям одной тайны, которую он узнал слишком поздно, чтобы что-то изменить.       Ему теперь было достаточно лишь одного взгляда в своих мыслях на черты Михримах, которые были не от Хюррем, и уж точно не от Рустема, чтобы понять, кто её отец.       И с той минуты, как он узнал, Падишах видел иначе всё: и улыбки бывшего конюха, и осторожные взгляды своей сестры, и каждое молчание близкого друга. — След свежий, Повелитель, — сказал Ибрагим, указав на примятую траву и характерную отметину, оставленную копытом молодого оленя.       Но Сулейман даже не посмотрел на след — он смотрел вперёд, будто вслушивался не в шум леса, а в собственные мысли, которые становились тяжелее с каждым днём. — Интересно, — произнёс он тихо, — как долго зверь может прятаться в чаще, если та, кто должна была охранять его, сама вывела его на открытое место.       Паргалы поднял на него удивлённый взгляд, не понимая скрытого смысла, тогда как супруг младшей сестры замер, будто слово «вывела» было кинутым в него камнем.       Правитель заметил эту реакцию и, не выказав ни малейшего удивления, продолжил дальше, так же спокойно, но уже острее: — И что самое любопытное, — продолжал он, ведя коня вглубь рощи, — иногда у зверя появляются защитники, которые уверяют, что всё произошло естественным образом. Хотя сами знают, что это ложь.       Рустем невольно сжал копьё, и рывок его пальцев был настолько резким, что Паша обернулся, чувствуя, что между ними вновь вспыхнуло нечто, что может обернуться бедой.       Тишина стала плотной, тяжёлой, почти вязкой, и только редкий стук копыт разбивал её. — Мы охотимся слишком рано, — тихо сказал Паргалы, стараясь вернуть разговор в прежнее русло. — Туман ещё держится. — Есть вещи, Ибрагим, — сказал Сулейман, — которые нужно увидеть именно в тумане.       Эти слова, произнесённые без раздражения и без обвинения, ударили сильнее, чем крик. Потому что они были не попыткой выяснить правду — а напоминанием о том, что султан уже её знает.       За годы дружбы грек отточил навык общения с Султаном, и понимал, если его речи непонятны с первого раза, значит стоит искать скрытый смысл.       Спустя какое-то время они вышли к просвету, где между камней стоял олень — высокий, статный, будто сам представал перед судом. Сулейман поднял лук, натянул тетиву и выстрелил в безупречной тишине, но в этот миг казалось, что он целится не в зверя, а в то ложное мирное равновесие, которое держалось лишь на молчании нескольких людей.       Зверь упал мгновенно.       Падишах не двинулся к добыче. Он лишь посмотрел на обоих спутников — долго, холодно и так внимательно, что казалось, он выискивает на их лицах тени того дня, когда тайна девочки была скрыта от него. Его взгляд сменился, сфокусировавшись на Паше. Вина за молчание вновь застучала под ребрами. — Иногда лес, — сказал он, обводя взглядом охотников, — слишком долго скрывает тех, кто заблудился среди своих собственных лжи и страха. Но когда воздух становится холодным, а туман начинает рассеиваться, всё, что было скрыто, выходит на свет… даже если кто-то этого не желает.       Он повернулся к Рустему: — Правда всегда проще, чем те, кто её скрывает.       Уверенность супруга Хюррем рушилась, ему хотелось скорей оказаться в охотничьем домике и узнать у жены и ее сестер, не поделились ли они случаем их общей тайной. — Повелитель, что-то произошло? — желая услышать еще одну подсказку из уст Падишаха, спросил Ибрагим. — Лишь хочу напомнить вам, что все происходящее в Империи, мне рано или поздно будет известно. — предупреждал холодный тон. — В сложившейся ситуации я не хочу проблем, в первую очередь вы люди Султана и должны с честью исполнять свои обязанности, а не воротить носы друг от друга из-за дел сердечных.       Хотелось верить, что все это правда, но бывший конюх не верил, видел сталь в глазах Сулеймана, которой еще вчера не было. — Двигаемся дальше. — скомандовал Султан.       Не торопясь, Ибрагим продолжил путь последним. Размышляя о том, мог ли и Падишах давать ему подсказку, как это сделал Бали Бей ночью, он не забывал молиться о скором возвращении Атмаджи.

***

      Гюльфем осторожно постучала в дверь и, не дожидаясь ответа, вошла в комнату, где солнечный свет мягко рассеивался по деревянному полу, отражаясь в позолоте и тонких узорах на стенах.       Не сразу женщина заметила Хюррем, сидящую на диване у окна, плечи которой были опущены, руки плотно сжаты в кулаки, взгляд потерянный, а лицо скрыто за рыжими прядями волос.       Сердце Гюльфем сжалось от понимания, что Госпожа сжимает в себе бурю, которую не решается выпустить наружу даже перед самой собой. — Хюррем, дорогая, — осторожно начала любимица Султана, делая шаг ближе. — Мы можем поговорить?       Слегка дрогнув от чужого присутствия, Султанша приподняла взгляд на ту, что всегда была близка ей на ровне со старшей сестрой. Уставшие глаза наполнились слезами. — Я не хочу говорить, прости.       Вопреки словам Госпожи, уже через пару секунд Гюльфем опустилась на диван, но не нарушала необходимую дистанцию. — Я понимаю, Госпожа… иногда молчание кажется безопасным, но оно слишком тяжело для сердца, и быть одной с этим грузом — ещё опаснее. — Теплая ладонь опустилась на прохладные пальцы девушки. — Позволь мне быть рядом, как раньше, когда мы доверяли друг другу всё, что было внутри.       Хюррем сжала кулаки ещё сильнее, будто боясь, что любой звук, любое слово прорвёт защиту, которую она выстраивала годами. Минуты тянулись медленно, и даже солнечный свет, мягко скользящий по полу, казался слишком ярким, слишком живым для сердца, обременённого происходящими событиями.       Наконец, с лёгкой дрожью в голосе, она начала делиться, слова вырывались медленно, по крупицам, словно боясь потерять контроль: — Я так устала, Гюльфем. — всхлипнула она. — От сестер, что пытаются всех разом защитить. От присутствия Ибрагима, что рвет мне душу и сердце. Даже Рустем…       Тяжелый вздох, лишь бы не расплакаться еще сильнее. — Он пытается делать вид, что все хорошо, но я же не слепа, вижу его чувства, знаю желания его сердца, но любовь к Михримах перевешивает все остальное. Но самое главное, — слезы скользнули по ухмыльнувшимся уголкам губ. — Я устала от самой себя. Виню всех вокруг, рушу отношения с Шах Султан, закрываюсь ото всех, хотя могла изначально не дать даже повода кому-либо переживать…       Недолго подумав, Гюльфем решилась спросить: — Может стоило бы рискнуть и завершить брак, в котором на самом деле нет любви и попытаться вернуть то, что давно утеряно?       Султанша отмахнулась, качая головой. — Я не могу так поступить с Михримах, она любит своего отца, гордится своими родителями… — Значит, госпожа, вы остаетесь ради дочери? — спросила она тихо, — ради того, чтобы её детство было наполнено теплом и заботой?       Хюррем кивнула, всхлипывая. — Да… — сказала она вслух, — ради неё я готова жертвовать собой… — голос дрожал, — но иногда мне кажется, что всё моё сердце разрывается на части: любовь к Ибрагиму, долг перед дочерью, преданность долгу перед Рустемом… и страх, что никогда не смогу быть счастливой.       Гюльфем слегка наклонилась ближе, её взгляд был мягким, проникновенным: — Быть честной с собой — уже огромное мужество, Госпожа. Любовь к Ибрагиму и преданность дочери не противоречат друг другу; вы не предаёте себя, вы выбираете заботу и ответственность, и это тоже любовь, только другой формы.       Опустив лицо на руки, рыжеволосая Султанша позволила слезам течь горячим потоком, и произнесла почти шёпотом: — Я боюсь, что если я уйду, если выберу себя, я разрушу счастье дочери, но если останусь, моё сердце будет разрываться каждый день, каждый миг… — болезненная улыбка вновь пробежала по устам сестры Султана. — Да и что теперь говорить, Гюльфем? Я беременна от супруга и никуда уже не денусь.       Поднявшись, мать Шехзаде переместилась к прикроватному столику, где покоился кувшин с прохладной водой. Налив для девушки стакан, она вернулась на свое место.       Смочив горло предложенной водой, Хюррем продолжила: — Не думаю, что Ибрагим принял бы меня с ребенком от Рустема, да и сам он не допустил бы, чтобы его ребёнок жил с Пашой. Брат и отец сошли бы с ума, узнай даже о подобной мысли в моей голове. — Госпожа, мы никогда не можем знать за мысли и действия других людей, поэтому не нужно думать, как было бы. — женщина мягко коснулась спины своей подруги. — Когда-то и я верила, что нам с Сулейманом не быть больше вместе, но как видишь…       Не сдержав внутреннего порыва, Хюррем обняла Гюльфем Султан. — Я не говорила тебе, но я очень рада, что вы счастливы, — всхлипывала она на плече наложницы брата. — Прости меня, что была холодна… — Разве я могу держать обиду на мою мятежную Госпожу? — заразительно засмеялась Гюльфем. — Я стерплю все, если тебе так станет легче.       Они провели в объятиях друг друга еще около часа, пока Хюррем Султан не уснула прямо на коленях Гюльфем.

***

      В беседке царила та тёплая летняя полудрема, когда день будто замирает, пытаясь запомнить собственную красоту. Шах султан и Хатидже сидели за низким столиком, где в фарфоровых чашах медленно таял прохладный шербет. Солнечные лучи скользили по их лицам, а лёгкий ветер то и дело шевелил занавеси, наполняя тишину мягким шелестом.       Бали Бей стоял перед ними — спокойный, расслабленный, даже немного слишком. На его губах играла тёплая улыбка, не столь официальная, сколь почти домашняя. Взгляд его задерживался на Хатидже дольше, чем следовало бы — достаточно ненавязчиво, чтобы не бросаться в глаза, и достаточно явно, чтобы сердце молодой султанши слегка дрогнуло. — Хочу напомнить вам, что я все еще здесь, а вы еще пока не помолвлены. — с наигранной строгостью произнесла Шах. — Малкочоглу, ты сегодня какой-то загадочный. — У меня хорошее настроение, Госпожа, что неудивительно, — подмигнул он Хатидже. — Хочется быстрее в столицу.       Средняя дочь Султана Селима, услышав последние слова, едва заметно опустила глаза, чтобы скрыть внезапный румянец. Она медленно провела пальцем по краю чаши и спросила почти шутливо: — Даже не могу представить, что вас туда так тянет.       Шах закатила глаза, но не скрыла улыбки. — Вы как дети, честное слово. Столько лет ждали и еще подождете. — взгляд брюнетки стал внимательнее. — Малкочоглу, а ты почему на охоту не поехал?       Расслабленность покинула черты лица война, он опустился на скамью, сохраняя позволительное расстояние между ним и Хатидже Султан. — Повелитель сказал, что Рустему и Ибрагиму Паше необходимо побыть в более узкой компании, чтобы при дальнейших делах у них не возникало проблем. Так сказать, им надо свыкнуться уже с присутствием друг друга. — Вряд ли Ибрагим теперь сможет свыкнуться, — грустно сказала бывшая супруга Великого Визиря. — Это еще хорошо, что он про Михримах не знает.       В глазах потемнело от того, как резко Шах впилась взглядом в свою сестру, поджимая губы. Та лишь отмахнулась. — Малкочоглу в курсе, сестра, я рассказала. — Не в обиду тебе, Бали Бей, но все же, Хатидже, для чего это было нужно? — привычный морозец, исходивший обычно от Шах Султан, возвращался. — Что знают двое, то уже не тайна, а нас уже и так слишком много.       Наступила тишина, стоило паре стражников пройти мимо беседки, где отдыхали члены семьи Султана. Старшая сестра выжидающе смотрела на среднюю, пока не раздался голос Малкочоглу. — Я умею хранить тайны, Госпожа. — с небольшой обидой в голосе ответил он. — Вы не думали, что Паша и сам может догадываться? Михримах Султан выглядит старше немного, чем должна, да и сходство с ним заметно. — Даже если он догадывается, то подтверждений тому нет, — после недолгого раздумья, решила Шах. — Учитывая эту беременность, Хюррем станет все отрицать.       Догадка скользнула по лицу средней сестры. — Может поэтому Ибрагим стал держаться так обособленно от нас? Он мог узнать все… — Брось, Хатидже, он бы и минуты не молчал бы, несмотря на то, кем являемся мы, а кем он. — нервно сжимала запястья Шах Султан. — С чего вообще такие мысли, Малкочоглу, быть может, он сказал что тебе?       Бей не мог и не хотел рассказывать девушкам об их разговоре в лесу, не желал обнажать уязвимость мужчины. Но он точно видел, как сжимались скулы Паши, когда Малкочоглу ему недвусмысленно намекал на правду. — Нет, Госпожа, но по нему видно, что он последние дни через чур задумчив. — Пора с этим всем заканчивать, — вздохнула Шах. — Почаще говорите о своей помолвке, нам нужно сместить внимание со всей этой истории.       Влюбленные не решились спорить с Султаншей, заметив, что она медленно, но верно, стала погружаться в свои мысли.

***

      Лес погружался в вечернюю синеву. Длинные тени легли между деревьев, и холодный ветер с холмов шевелил сухую листву под копытами лошадей. Ибрагим Паша ехал впереди — ровно, уверенно, как человек, к которому привыкла склоняться половина армии и дипломатии империи.       Его лицо оставалось спокойным, но в глазах читалась тихая, напряжённая усталость последних недель.       Позади него ехал Рустем-паша. Он наблюдал за спиной Ибрагима с той неприязненной осторожностью, которая стала между ними стеной.       Оба знали причину — но не говорили.       Ибрагим первым нарушил тишину. — Султан будет ждать отчёта о переговорах с венецианцами. Ты подготовил документы? — Разумеется, — коротко ответил Рустем. — Я никогда не подводил Повелителя.       Тон был ровным, но в нём слышался скрытый укол.       Ибрагим его услышал, чуть крепче сжал поводья, затормозив. — В чем твоя проблема, Рустем? К чему эти намеки.       Бывший конюх искренне не хотел останавливаться, но все же его положение вынуждало оборачиваться, раз с ним говорит Великий Визирь. Правда, прогибаться уж совсем он не собирался. — У меня проблем с тобой нет, Паша. — ухмылка мужа Хюррем прошлась по нервам грека. — Никаких. — От чего же ты пытаешься меня задеть? Не страшишься даже возможностей моего титула, грубишь, пытаешься задеть, к чему все это, а? — Ибрагим вдруг резко улыбнулся. — Может ты что-то скрываешь от меня или же от Повелителя?       Стоило Паше нащупать то, что беспокоило боснийца, изменения в лице не заставили себя ждать. Вена на виске Рустема пульсировала слишком нервно, отражая тревогу мужчины. — Мне нечего скрывать от вас или Падишаха, Великий Визирь.       Осторожность и умение отступать не раз помогали ему выходить из ситуаций, опасных для жизни или их тайны с Хюррем, на это надеялся Рустем и сейчас. — Ты уже получил все, что хотел, — едва заметная боль скользила в глубинах темных глаз грека, — Стал уважаемым человеком в Империи, женился, — голос Визиря дрогнул. — на сестре Султана женился! Что еще ты хочешь? Теперь ты метишь на мое место? — Паша, вы никогда не задумывались, что вы сами упустили Госпожу?       Словно булыжник эти слова обрушились на Великого Визиря, от чего он тут же стал активнее вдыхать прохладный воздух. Белки его глаз наливались кровью, ярость мешала даже моргнуть. Только вот на кого он сейчас злился? — Я знаю вашу историю с Госпожой от и до, что мешало вам ехать не в Паргу, а прямо в Стамбул, к Султану Селиму и просить руки его дочери даже под страхом смерти, раз это была такая сильная любовь? Или же умереть было страшнее?       Тот Ибрагим, что сейчас находился в лесу с супругом Султанши, точно не медлил бы, но тогда…       Паргалы ненавидел себя прежнего, что не смог решиться на тот шаг, о котором твердил ему Рустем сейчас, ведь казалось, что у них с Хюррем еще есть время всего этого мира, но у судьбы были другие планы. — Я и так умер, Рустем. — безжизненный тон был тихим и явно исключившим из себя ярость. — Умер в день, когда она вышла замуж… — Тише!       Лес вокруг был слишком тих. Нездорово тих. — Здесь что-то не так, — пробормотал Рустем, всматриваясь в тьму между стволами. — Звери ведут себя странно.       Он не успел договорить.       Сверху послышался тяжёлый треск. Ибрагим едва успел поднять голову, как с широкой ветки дуба сорвалась массивная тёмная тень — стремительная, гибкая, хищная.       С диким рыком на него обрушился анатолийский леопард — крупный самец, редкий гость, но все же встречающийся в этих лесах.       Лошадь Ибрагима испуганно встала на дыбы, визиря сбросило вниз. Леопард, приземлившись, мгновенно навалился на него — горячее дыхание, тяжесть тела, когти, впивающиеся в плечо.       Грек захрипел, пытаясь вырваться. — Ибрагим Паша! — крикнул Рустем.       В этот миг в его глазах мелькнула тень — секунды размышления.       Он мог бы не успеть.       Никто бы не обвинил его.       Одна смерть — и никакой тайны.       Но тень сомнений исчезла.       Рустем сорвался с седла, выхватывая саблю. — Держись!       Он резво ударил леопарда в бок. Тот взревел, выгибаясь, и размахнул лапой. Когти полоснули Ибрагима по груди, разрывая ткань кафтана и кожу. Босниец отшатнулся, упал на одно колено, но не отпустил оружия.       Леопард развернулся, приготовившись к новому прыжку — уже на Рустема.       Тяжесть с тела Визиря пропала, животное медленно ступало в сторону мужчины, посмевшего напасть.       Ибрагим, чувствуя, как кровь теплом стекает по плечу и прессу, схватил тяжёлую ветку, лежавшую прямо под ладонью, и с усилием поднялся. — Осторожно! — выкрикнул он. Леопард прыгнул.       Рустем выставил саблю, ударив хищника под грудь. В этот миг Ибрагим со всей силы ударил зверя веткой по шее. Леопард рванулся назад, хрипло зарычал и, отступив, исчез в тёмных зарослях — так же стремительно, как появился.       Тишина снова легла на лес, тяжёлая, напряжённая.       Ноги Паши задрожали и согнулись, возвращая мужчину в лежачее положение. Рану жгло до потемнения в глазах, под ногти забивалась земля, пока он сжимал ее, лишь бы не издать ни крика. Шок прошел, уступая место бесконечной боли. — Ты мог бы… не успеть.       Рустем поднял взгляд. В нём было всё: горечь, злость, боль. Он все еще пытался отдышаться, пока к ним уже стремились стражники, ранее оставившие их наедине для разговора. — Мне не нужна смерть, которая разобьёт сердце матери моих детей, — сказал он медленно. — Смерть одного из нас сгубила бы Госпожу.       Эти слова пронзили Ибрагима сильнее когтей леопарда. Он отвернулся, скрывая новую вспышку боли. — Благодарю тебя, Рустем.       Между ними повисла тишина — тяжёлая, жгучая.       Уже через минуту сознание Ибрагима ускользнуло, но он уже был в руках стражи, что спешила доставить его в Охотничий домик.       Муж Хюррем Султан не медлил, желая избежать повторной встречи с диким животным.       Два мужчины, связанные властью, долгом и женщиной, из-за которой между ними всегда будет стоять тень, покидали злополучное место.       А где-то в тёмных зарослях анатолийский леопард тихо наблюдал за уходящими людьми, оставляя их в той борьбе, что жила не в лесах, а в их сердцах.

***

      Скрипнула тяжелая дубовая дверь охотничьего домика, впуская внутрь холодный вечерний воздух.       Стражники, их лица напряжены, а доспехи покрыты пылью и чем-то темным, вносили внутрь носилки. На них, бледный и неподвижный, лежал Ибрагим Паша.       В комнате, где еще недавно царила атмосфера легкого оживления, воцарилась мертвая тишина. Слуги замерли с подносами в руках, их глаза расширились от ужаса. Даже опытные воины, привыкшие к виду крови и страданий, выглядели потрясенными.       Хюррем Султан, сидевшая у камина, резко вздрогнула. Ее сердце пропустило удар, а затем забилось с бешеной скоростью, словно пойманная в ловушку птица. Она почувствовала, как к горлу подступает комок, но тут же сжала губы, заставляя себя дышать ровно, как будто это могло усмирить бурю, бушующую внутри. — Что вы все встали? — взревел Рустем, обращаясь к слугам. — Немедленно лекарей сюда!       Евнухов и служанок как ветром сдуло, и только тогда Хюррем позволила себе подняться с тахты. Ноги казались непривычно тяжелыми, будто уговаривая ее не подходить, но она должна была убедиться, увидеть своими глазами. — Госпожа, вам лучше подняться в свои покои, — все еще тяжело дыша, произнес ее муж. — Не стоит на это смотреть.       Взмах раскрытой ладони, призывающей замолчать, уколол мужчину в самое сердце, но он стерпел, возможно, понимал свою супругу. — Что произошло? — сухой, ледяной голос был словно чужим. — Откуда эти раны… — Леопард напал, мы никак не могли предвидеть этого, такой вид редко оказывается в наших лесах. — Рустем заботливо коснулся ее предплечья. — Не стоит мучить себя, Хюррем, поднимись в комнату.       Лицо Ибрагима было бледным, как воск, его губы тронула синева, а на его дорогой разорванной одежде виднелись темные, зловещие пятна крови, которые казались бесконечно расширяющимися.       Отчаянное желание коснуться его, почувствовать тепло его тела, выворачивало похолодевшие руки Султанши. Глаза не отрывались от его грудной клетки, что еще, пусть медленно, но вздымалась.       Хюррем казалось, что сейчас его слабые дыхание стало их общим. Сможет ли она дышать, если вдруг перестанет Ибрагим?       В этот момент ее раздумий дверь снова распахнулась, и в комнату вошел Султан, величественный и спокойный, но даже его обычно невозмутимое лицо омрачилось при виде лежащего на полу Ибрагима, словно тень пробежала по его царственному лицу.       Его сестры одновременно охнули, ускоряя шаг. Глаза Хатидже Султан тут же наполнились слезами, а руки потянулись к рукавам кафтана брата, цепляясь за них, как за последнюю опору в этом мире. — Немедленно доложить, что случилось с Ибрагимом Пашой! — Сулейман чувствовал, как его сердце готово выпрыгнуть из груди.       Рассказ Рустема длился от силы минуты две, но бледность на лицах присутствующих стала пугающей. Лишь Шах Султан по привычке старалась сохранять спокойствие, хоть и хотелось разреветься, а после бесконечно долго молиться о здоровье друга.       Они уже переживали этот момент, только Хюррем и Рустема тогда не было. Воспоминания о том дне, когда Паргалы нашли под окнами дворца, окутывали мысли сестер, вызывая мороз по коже.       Лекарь Султана, Юсеф Эфенди, запыхаясь, округлил глаза, стоило ему увидеть состояние Великого Визиря. — Скорее нести Пашу в его покои! — скомандовал он. — Что же вы бросили его здесь!       Словно зачарованная, Хюррем уже сделала шаг, дабы следовать за стражей и носилками, но Сулейман успел поймать ее в свои объятия. — Тише, сестра. Мы сейчас там будем лишними, не стоит мешать лекарю. — поглаживая ее рыжие волосы, Падишах не смог сдержать всхлипа. — Зря я оставил вас еще поохотиться, зря… — Брат, ты не мог знать, что так произойдет. — подала голос Шах Султан, на плече которой безмолвно плакала Хатидже. — Рустем, ты в порядке? Не пострадал?       Мужчина качнул головой. — Лишь небольшие ссадины, Госпожа, не стоит беспокоиться.       Спустя час лекарь спустился в главный зал охотничьего домика, где уже собрались все отдыхающие в нем. Хюррем, что еще секунду назад дремала в объятиях своего брата, сидя на диване, тут же подскочила, стоило Юсефу Эфенди оказаться поблизости.       Следом за ней поднялись и остальные. — Повелитель, раны очень глубокие, крови потеряно не мало. — отчитывался мужчина. — Раны мы почистили, кровотечение остановили, но нужно время… — Сколько? — тяжело вздохнул Сулейман. — Сейчас Паша спит и мы не можем знать точно, проснется ли он, однако, если ему удастся пережить сегодняшнюю ночь, то, я более чем уверен, он пойдет на поправку.       Лишь реакция, выработанная в сражениях и боях, помогла Падишаху вовремя подхватить свою рыжеволосую сестру, спасая от падения.             Мир перед глазами Хюррем Султан померк, а обеспокоенные голоса близких вдруг стали лишь далеким гулом.