Маленький воин

      Хюррем медленно открыла глаза, ощущая легкую головную боль и полную дезориентацию. Комната была погружена в полумрак, и она не могла понять, утро ли это или вечер. Первое, что привлекло ее внимание, была мягкая ткань, касающаяся ее руки. Она повернула голову и увидела, что рядом с ней, на краю ложа, дремлет ее сестра Хатидже Султан. Ее дыхание было тревожным и частым, словно даже во сне она не могла полностью расслабиться.       Сердце младшей из Султанш забилось быстрее. Она попыталась приподняться, но слабость еще не отступила. Взгляд ее скользнул по комнате и остановился на кресле у окна. Там, сгорбившись, спала Шах-и-Хубан. Ее брови были нахмуренны, а в позе чувствовалась усталость.       Внезапно, словно вспышка молнии, ушедший вечер всплыл в памяти рыжеволосой. В воздухе словно запахло кровью.       Его кровью. — Ибрагим… — Султанша схватилась за шею, жадно глотая воздух, сопротивляясь панике.       Хатидже Султан вздрогнула и медленно открыла глаза, но тут же подскочила на постели и притянула младшую сестру в свои объятия. — Наконец-то ты очнулась, Хюррем! — с хрипотцой после сна прошептала шатенка.       Старшая Госпожа резко открыла глаза, услышав шепот девушек и почувствовала невозможное облегчение, видя их объятия. — Слава Аллаху, Хюррем, мы с ума сходили… — Где Ибрагим? — вырвалась она из объятий. — Он жив?       Шах поспешила сесть рядом, беря в свои ладони дрожащие руки рыжеволосой Султанши. — Он все еще под наблюдением лекарей, сестра, мы все надеемся, что все обойдется. — ласково вытерла она слезу на бледной щеке девушки. — Тебе нужно сейчас думать о себе и о своем ребенке, Хюррем. У тебя чуть не случился выкидыш, благо повитуха успела вовремя остановить кровотечение.       Хюррем вздрогнула, прижимая руку к животу. Осознание того, насколько близка она была к потере, наполнило ее ужасом. Вина за то, что она подвергала еще не рожденное дите такой опасности, захлестнула все внутренности, хоть разум и кричал о том, что она не могла предвидеть этого. Реакция на случившееся с Ибрагимом казалась естественной, обнажая все чувства, всю боль и все воспоминания.       Мысленно, пока сестры что-то шептали, Хюррем была далеко отсюда. Прикрыв глаза, она вновь шла по тропинкам сада в Манисе, вновь сталкивалась с Пашой в полной темноте, влюблялась в освещенное месяцем лицо, в бархат голоса, в его запах.       Веки жгло, но она вновь оказывалась в Парге, целовала его, наслаждаясь запахом леса, чувствовала его руки на своем теле, даря ему свою первую ночь, вновь уезжала от него и тосковала. — Хюррем! — слегка встряхнула ее за предплечье Шах. — Сестра.       Девушка вынырнула из своих воспоминаний, хватая покрывало руками, ногтями впиваясь в него. Откинув ткань, она резко поднялась с постели под обеспокоенные взгляды сестер. Голова закружилась, но это не стало преградой. — Куда же ты? — следом поднялась и Хатидже Сутан. — Мне нужно… — пытаясь проморгаться, изгоняя темноту, прошептала Хюррем. — Мне нужно найти Рустема.       Султанши переглянулись, ничего не понимая. — Тебе нужно лежать, отдыхать. — причитала Шах, но не двигалась с места, лишь скрестив руки на груди. — Это безответственно. — Хватит! — крик младшей сестры заставил напрячься еще сильнее. — Я благодарна вам за заботу, но я не буду лежать здесь, пока…       Стиснув зубы, она не смогла продолжить. Прислушавшись к себе, Хюррем не почувствовала никаких болей или тяжести внизу живота, потому продолжила свой путь.       Хатидже бросилась за ней, но старшая из сестер остановила ее. — Пусть идет. — прикрыла она глаза, когда дверь в покои закрылась, оставляя их вдвоем. — Упертая, вся в отца. — Как думаешь, зачем она так резко сорвалась к Рустему? — сглотнув, Хатидже не на шутку стала тревожиться. — Не знаю. — Мне кажется, из этой поездки, никто не вернется прежним… — тяжело вздохнула Хатидже Султан.       И, словно подтверждая это, солнце в окне за их спинами блеснуло своими первыми лучами, даря свой свет небесам.

***

      В охотничьем домике царила особая тишина. Но это была не та умиротворяющая тишина, что бывает в пустых комнатах, а напряженная, звенящая, словно в ней застыли все невысказанные страхи и тревоги. Снаружи, возможно, шелестел ветер в кронах деревьев, но этот звук казался зловещим шепотом, а далекое уханье совы звучало как предвестник беды. Здесь, внутри, звуки леса не приглушались, а наоборот, проникали сквозь толстые стены, усиливая ощущение изоляции и уязвимости.       Обнаружен был Рустем на первом этаже. Он сидел на диване, подперев лицо рукой, глаза его были прикрыты, а грудь вздымалась от глубокого дыхания. Пыл Султанши спал, но не настолько, чтобы позволить ей отступить.       Перед ней сидел человек, подаривший ей жизнь. В мыслях сновали воспоминания о том, как ощущался ветер, когда она стояла на балюстраде балкона, отсутствие страха и тот, кто спас ее в тот день.       Не только саму Госпожу, но и Михримах, о которой тогда сама Хюррем еще даже не догадывалась.       Пусть когда-то он лишь хотел званий, повышений…       Но Рустем Бей, славившийся хитростью и коварством, бросил все и уехал с ней, отказавшись от службы во дворце. Стал лучшим отцом для неродной дочери, прекрасным спутником и мужем.       Переступив через себя и свои убеждения, он спас родного отца Михримах, несмотря на такой шанс избавиться от Паргалы. Сделал это ради того, чтобы сердце Султанши не разбилось в дребезги.       Он знал, что никогда не смог бы собрать его по кусочкам, как и не смог собрать свое, лишившись истинной любви еще в юности.       Хюррем снова не сдержала слез, когда во сне мужчина нахмурил брови. Он всегда так делал, когда искренне за что-то переживал.       От долгого наблюдения Рустем зашевелился и не спеша поднял веки. Глаза его тут же округлились, когда он увидел перед собой заплаканную супругу. — Госпожа, почему вы здесь? — поднимаясь, забеспокоился он. — Вам нужно отдыхать.       Ничего не сказав, рыжеволосая подняла свою ладонь и приложила ее к щеке мужа. — Я так люблю тебя, Рустем. — печально, до невыносимого больно звучал ее голос. — Никогда не говорила, но всегда любила.       Он замер, чувствуя как рушится вся та иллюзия, выстроенная годами. Полгода назад бывший конюх свернул бы горы ради этих слов, но сейчас…       Сейчас это ощущалось не так. В конюшне, когда Шах Султан вновь вернула ему брошь, молча подтверждая свои чувства, сердце бешено стучало, а прямое признание Хюррем казалось таким…понятным.       Оба любили друг друга, как любят близких людей, семью, старого друга. Хюррем без раздумий отдала бы жизнь за Рустема, как и он за нее, но сердцебиение больше не учащалось, как когда-то в Диярбакрые, когда кроме них никого больше не было и можно было убедить себя в чем угодно.       Громко сглотнув, босниец взял ее ладонь в свои теплые руки. — Ты ведь знаешь, что я тоже, Хюррем.       Разрыдавшись, она кинулась в объятия супруга, чтобы вновь почувствовать его присутствие, уверенность и стойкость.       А он уже знал, что Госпожа прощается.       Не так, как будто они больше не увидятся, а так, чтобы он понял, что Хюррем Султан навсегда останется его семьей, кем бы они не были друг другом.       Ткань на плече мужчины промокла насквозь, пока его ладонь гладила рыжие спутанные волосы в попытках успокоить ее. — Прости меня… — хриплый всхлип, едва разборчивые слова. — Не стоит, Хюррем, я все понимаю.       Он отстранился, но тут же пальцами поднял лицо жены за подбородок. Нежная улыбка, благодарность в глазах, без фальши, Рустем смотрел на нее и отпускал. — Мы должны… — Мы разведемся, Госпожа, как только вернемся в Топкапы. — он кивнул. — Я больше не стану держать тебя, жизнь слишком коротка, чтобы и дальше существовать, а не жить полноценной жизнью. Лишь об одном прошу, пусть наша дочь… — Михримах никогда не узнает правды, никто не узнает, я обещаю тебе, Рустем.       Вновь обняв друг друга, оба почувствовали слабый ветерок свободы, что вот-вот наполнит их собой полностью, как только они вернутся во дворец.

***

      Первые лучи рассвета, робко пробиваясь сквозь резные окна, окрасили покои Великого Визиря в нежные, призрачные оттенки. Но даже этот нежный свет не мог развеять гнетущую тишину, царившую в комнате. Воздух был пропитан запахом трав и лекарств, смешанным с едва уловимым ароматом крови.       В центре комнаты, на широкой постели, безмолвно лежал Ибрагим Паша. Его лицо, обычно полное жизни и уверенности, сейчас было бледным и неподвижным. Тяжелые веки были сомкнуты, а дыхание — едва различимым. На его теле, скрытом под шелковыми покрывалами, виднелись следы жестокой схватки — раны, оставленные острыми когтями леопарда, напавшего на него вчерашним вечером.       Всю ночь рядом с его постелью неотступно сидел Сулейман. Его обычно гордая осанка была сгорблена от усталости и тревоги. Глаза были полны глубокой печали и беспокойства. Он не отрывал взгляда от лица друга, словно надеясь своим присутствием, своей силой вернуть его к жизни.       Каждый шорох, каждый вздох Паргалы заставлял сердце Султана сжиматься. Он вспоминал их юность, их дружбу, их общие мечты. Ибрагим был не просто визирем, он был братом, опорой, тем, кто понимал его без слов. Мысль о том, что он может потерять его, была невыносима.       Ночь казалась бесконечной. Сулейман перебирал в памяти моменты их жизни, пытаясь найти утешение, но находил лишь усиление тревоги. Он шептал слова поддержки, обращался к Аллаху с мольбами о выздоровлении друга, но ответом была лишь тишина.       И вот, когда первые лучи солнца коснулись его лица, Падишах заметил легкое движение под покрывалами. Он наклонился ближе. Дыхание друга стало чуть глубже, на его губах появилась едва заметная дрожь. Надежда, хрупкая, но такая желанная, затеплилась в сердце Государя. Он ждал.       Ждал пробуждения друга, ждал возвращения жизни в эти покои, ждал, когда тишина, полная тревоги, сменится звуками жизни.       Внезапно веки Ибрагима дрогнули, медленно приподнимаясь. Глаза, еще затуманенные болью и слабостью, с трудом сфокусировались на лице склонившегося над ним Сулеймана.       Слабый стон сорвался с его губ, и он попытался пошевелить рукой, но боль сковала его движения. Его шепот едва был слышен: — Хюррем… — Сил договорить не хватило, он закашлялся и сморщился от адской боли. — Ибрагим, молчи, береги силы! — выдохнул Султан, его голос дрожал от облегчения.       Едва он успел произнести имя мужчины, как двери покоев распахнулись, и в комнату ворвался вихрь суеты. Слуги с испуганными лицами бросились к постели. За ними, спеша, но стараясь не шуметь, вошли лекари, их лица были сосредоточены и серьезны. — Повелитель, что случилось? — спросил Юсеф Эфенди, его взгляд уже оценивал состояние Ибрагима Паши. — Он… он очнулся, — ответил Сулейман, не отрывая взгляда от друга.       Лекари тут же приступили к делу. Один осторожно приподнял покрывало, осматривая раны, другой приготовил свежие бинты и целебные мази. Падишах отошел немного в сторону, давая им пространство для работы, но его глаза по-прежнему были прикованы к Ибрагиму. Он видел, как лекари осторожно обрабатывают глубокие царапины, как их пальцы, привыкшие к тонкой работе, с нежностью касаются израненной кожи. — Он дышит ровно, Повелитель, — произнес один из лекарей, его голос был спокойным, но в нем чувствовалась нотка облегчения. — Раны глубокие, но, к счастью, не задеты жизненно важные органы. Мы обработаем их лучшими средствами, и, с помощью Аллаха, он быстро поправится.       Сулейман кивнул, но не мог полностью расслабиться. Он наблюдал, как Ибрагиму дают пить воду из серебряной чаши, как его веки снова начинают тяжелеть, но теперь это было не от слабости, а от действия лекарств. Лекари, закончив осмотр и обработку ран, приготовили новые, более мягкие повязки.       Когда в покоях вновь остались они вдвоем, Султан вернулся в кресло, стоящее возле постели.       Он знал, что сейчас его присутствие здесь, рядом с другом, важнее всего. Ибрагим лежал, его дыхание стало более ровным, но лицо все еще было бледным. Падишах осторожно взял его руку, чувствуя под пальцами слабую пульсацию.       Сулейман смотрел на спящего друга, и в его глазах отражалось не только беспокойство, но и глубокая, нерушимая связь, которая связывала их с юности. Утро наступило, принеся с собой не только свет, но и надежду.

***

      Тем временем во дворце Топкапы пришла весть о побеге и последующей смерти Пири Мехмеда Паши.       Хафса недобро сверкнула черными глазами, когда зашла в покои. Перед ее взором предстало то, как Джанет Султан сидит возле ложа Султана Селима, а мужчина смотрит на нее глазами полными любви. — Кхм, — раздалось покашливание, заставившее любимую наложницу на миг нахмуриться. — Не хотелось бы нарушать вашу идиллию, однако есть дурные вести: Мехмед Паша был убит при попытке к бегству.       Скулы на лице Селима сжались, но он сдержал себя, не выдавая свою возможность разговаривать. Выдохнув, мать Хюррем поднялась и медленно, со всей своей грацией, подошла к давней сопернице. — Удивительно, стоило Сулейману уехать, и тут такие известия. — ирония бежала улыбкой по губам Джанет. — Наш Повелитель будет огорчен. — Всем известно, что слуги расслабляются, стоит моему сыну оказаться вдали от Топкапы. — не теряла лицо Хафса.       Кивнув и растерев собственные предплечья, Джанет закусила щеку. — Однако, ты, как Валиде Султан, должна была проследить и за этим. Надеюсь, ты готова дать Сулейману ответы, когда он спросит с тебя.       Раздражение Хафсы можно было почувствовать напряжением в воздухе, собравшемся вокруг нее. Пухлые губы стали бледнее и тоньше, а морщины на горло вытянутой шее разгладились.       Не зная, как дальше поведет себя организм Селима, Валиде не смела рисковать и показывать зубы сопернице. — Джанет, дорогая, не беспокойся, мой сын меня поймёт, это лишь случайность.       Пока перепалка между женщинами бывшего Падишаха ледяным звоном стучала по его слуху, сам мужчина складывал все свои знания в голове. Он все давно понял.       Он давно все услышал.       Сколько раз эта женщина, что стала матерью его доброго и справедливого сына, приходила к его телу и говорила о ненависти, о жестокости, о мести.       Все было под ее контролем столько лет, и кто бы не пытался мешать, она отмахивалась, как от назойливых мух.       Селим знал, кто столько лет отправлял кровь династии, в самом настоящем смысле этого слова. Только вот Хафса не была просто рабыней, она для всех мать Султана Сулеймана, который и сам бы с такой легкостью не отправил бы мать на смерть или в изгнании.       Нужно было, чтобы он сам все увидел.       Не выдержав ироничного обмена любезностями, бывший Султан закашлялся, обращая внимание Джанет.       Она тут же оказалась рядом с любимым. Через мгновение дверь в покои громко хлопнула.

***

Неделю спустя

      Диярбакыр раскинулся среди плодородных земель, обрамленных невысокими холмами. Редкие рощи дарили прохладу, а ручьи питали поля. Воздух был наполнен ароматами трав и дымом очагов.       Дома, словно выросшие из земли, были построены из дерева и глины, с соломенными или черепичными крышами. Жизнь здесь текла размеренно.       К великому сожалению Атмаджи, семья повитухи, что принимала роды у Хюррем Султан, сообщила, что та скончалась месяц назад. Безмерно устав после долгой дороги, он терял всякую надежду на то, чтобы раздобыть информацию, но ему улыбнулась удача.       В руки ему попали записи той женщины, ее семья хотела хоть как-то помочь человеку, что приехал по приказу Великого Визиря. В этих бумагах Атмаджа и нашел данные о кормилице Михримах Султан.       Его сразу смутило то, что дата рождения девочки была стерта, о чем свидетельствовали смазанные чернила.       Оставалось лишь найти кормилицу и убедиться окончательно.

***

      Неделя для обитающих в охотничьем домике выдалась тяжелой. Напряжение за каждой трапезой можно было трогать руками. Все нервничали и томились в ожидании, когда уже Ибрагиму Паше станет легче.       Старших сестер Хюррем смущало еще и то, каким резким и холодным стал их брат Султан по отношению именно к ним. Хатидже неоднократно пыталась завести непринужденную беседу с ним, но мужчины хватало лишь на пару минут, после он словно о чем-то вспоминал, а потом удалялся без объяснений.       Шах Султан не была бы собой, если бы в данный момент не подошла со своим вопросом напрямую. — Что ты хочешь услышать от меня, сестра? — смотря на нее исподлобья, Сулейман устало вздохнул. — Я уже неоднократно говорил вам, я просто устал, неделя выдалась сложной.       Женщина хмыкнула. — Ну, нет, брат, я же не Хатидже, не так наивна, — качала она головой. — Что-то точно произошло, ты никогда не вел себя так с нами. Да и к другим ты не так настроен.       Шах была права, он не мог отрицать это в своих мыслях. Ужасная тайная, легшая на его спину, что и так была согнута под страхом смерти друга, заставила отдалиться от сестер, чтобы не наговорить лишнего.       Разбираясь в подробностях, выписывая все события на лист пергамента, иногда прерываясь, чтобы взглянуть на тяжело дышавшего во сне Пашу, Сулейман злился на сестер. Одна творила, что хотела под руководством матери, а вторая покрывала всех и каждого.       И, конечно, злился на себя. Выполни он тогда отцовский приказ о свадьбе Ибрагима и Хюррем, всего этого бы не было, никакой тайны, никаких разбитых сердец, никакой угрозы для Михримах. — Дай мне время, сестра, и ты увидишь, что это все было от усталости. — закрыв дневник с пометками, Сулейман подвел разговор к завершению. — А сейчас оставь меня. — Как прикажешь. — ледяным голосом обожгла его сестра и поспешила к выходу.       Ей срочно нужен воздух.

***

      Шах-и-Хубан порядком устала находиться здесь. Как бы не был чист воздух, она задыхалась. Терять контроль было самым страшным в ее жизни. Ее семья будто рушилась, каждый отдалился от ближнего, от чего маленькая девочка внутри нее топала ножкой и кричала, что так неправильно.       Она не хотела признавать, что причиной было и то, как Хюррем и Рустем стали вести себя друг с другом. Он больше не звал ее женой, супругой, они не касались друг друга даже прогуливаясь возле домика, и это рушило внутренний барьер Шах.       Хатидже как-то сказала, что ей кажется, мол после случая с Ибрагимом уже никто не будет прежним. Средняя из сестер редко была проницательной, но именно она сейчас проводила больше всех времени с Хюррем, как бы не было это удивительно.       Что-то поменялось во взгляде рыжеволосой Госпожи. Она, не скрывая своих страданий, искренне болела всем сердцем за Паргалы, но в водах ее глаз вдруг поселилось и спокойствие.       Будто что-то решилось.       Вечернее небо не было прикрыто ни единым облачком, даря возможность насладиться звездными рисунками на своем полотне. Шах стояла среди небольшого сада и наслаждалась последним тихим вечером перед отправкой в Топкапы.       Она вздрогнула, когда на ее плечи опустилась тяжелая ткань, но запах, исходивший от нее, тут же заставила выдохнуть. — Рустем? — оборачиваясь, произнесла Шах. — Что ты здесь делаешь?       Его кафтан стал греть плечи Султанши. — Не вы одна так страстно любите наблюдать на звездами, Госпожа. — улыбался он, не смотря на нее. — Да, и эту привычку, рассматривать звезды, вы приобрели именно благодаря мне.       Женщина спрятала теплую полуулыбку в ворот мужского кафтана. — Помню, вас тогда вывели из себя слова Хафсы Султан о вашей матушке, вы такая сердитая выскочили в сад. — Верно, — кивнула она. — Тогда ты смог меня успокоить мифом об Андромеде и Персее.       От воспоминаний стало тепло, несмотря на прохладные порывы ветра. — Их путь был тяжелым, но по итогу они смогли быть вместе, даже после смерти они все еще мерцают на одном небосклоне. — продолжила Шах, отыскивая до боли знакомые созвездия.       Рустем же позволил себе смотреть на профиль ее лица в открытую, больше не сковывая себя никакими обязательствами. И видел он сейчас ту самую девочку, что с таким же воодушевлением смотрела на звездное небо.       Спустя столько лет, когда под ее глазами уже стали появляться морщины, а в его бороде пробивалась первая седина, он наконец-то мог снова позволить своему сердцу прочувствовать то, как Шах-и-Хубан прекрасна.       Всегда гордая, холодная, собранная, но всегда такая нуждающаяся в теплоте и любви.       Вопреки ее ожиданиям, мужчина не отвернулся сразу, когда она вновь подарила ему свой взгляд. — Рустем, я хотела спросить, — Шах прочистила горло. — Что происходит между вами с Хюррем?       Он знал, что Госпожа заметит. Всегда видела больше, чем остальные.       После того всплеска эмоций, супруги лишь сутки спустя смогли спокойно все обсудить. Решение не изменилось. Так дальше невозможно было продолжать, когда все вокруг понимают и видят, что они не любят друг друга. Несмотря ни на что, Хюррем Султан и Михримах оставались его семьей, чтобы не происходило, он был благодарен судьбе за этот подарок для него.       Но та, что сейчас стояла рядом, разглядывая сияющие точки на темном полотне небес, оставалась самой большой любовью его жизни и если у них еще есть шанс, он им воспользуется. — Мы решили развестись, — пожал Рустем плечами, боковым зрением подмечая, как дернулись мышцы на лице Султанши. — Всем все очевидно, нет смысла дальше продолжать этот фарс. Я питаю к Госпожам бесконечную нежность и привязанность, но любовь… — Но как же Михримах? Это безответственно, девочка очень расстроится! — негодовала брюнетка. — Мы все объясним ей, она умна и поймёт. Госпожа, я не могу больше держать вашу сестру на невидимой цепи. Она не может даже проведать Ибрагима Пашу, ведь это не пристало замужней Султанше, это рвёт ее душу, она плачет каждую ночь, молится, Хюррем Султан не станет прежней после того, как чуть не потеряла возможность хотя бы видеть его. — понимающе кивал мужчина. — И я не смогу больше противостоять их чувствам. Перед нападением леопарда, Паша сказал, что уже давно мертв, с самого дня нашей с Хюррем свадьбы и потом вдруг реальная смерть подкралась со спины…       По их позвонкам пробежал холодок, заставляя прервать дыхание на мгновение. — Это все слишком, Госпожа, нельзя и дальше противиться тому, что давно предрешено. — Михримах узнает правду про то, кто ее отец? — всхлипнув едва слышно, спросила Шах. — Нет, эта тайна останется. — на миг лицо бывшего конюха ожесточилось. — Хюррем Султан тоже не желает причинять боль дочери, поэтому я останусь ее отцом, временами она будет гостить у меня, я буду навещать их во дворце.       Шах не понимала, что сейчас чувствовала. Ее разрывало от смешанных эмоций; с одной стороны — страх за будущее сестры и племянницы, долг перед семьей, забота о них, а с другой — давно запрятанные чувства, что вдруг заскребли в сердце. — Это… Очень серьезное решение, нужно сказать Повелителю до приезда в Топкапы, в пути он успеет укротить свои негодования. — Султанша искренне пыталась оставаться незаинтересованной в их разводе. — О, Госпожа, уже на пути к этому, — с ухмылкой на устал, оповестил ее Рустем. — Поэтому, пожалуй я сопровожу вас к дому, а после удалюсь в спальню, не хочется попасть под горячую руку.       Сама не поняв, как допустила такое, Шах-и-Хубан вдруг тихо засмеялась. Мягкий взгляд вновь вернулся к Андромеде и Персею. Вдохнув чистейший воздух, Госпожа поправила на своих плечах кафтан Рустема. — Что ж, ты прав, стоит поспешить.       Уже у самого входа, Шах снова оглянулась, но созвездие Персея уже заволокло небольшой тучкой.

***

      Прошла неделя. Неделя, сотканная из тревожных рассветов, долгих, тягучих дней и бессонных ночей. Воздух все еще хранил отголоски той ужасной ночи, но теперь к ним примешивался едва уловимый запах лекарственных трав и сладковатый аромат цветов, принесенных в знак заботы.       Сулейман, изможденный, но не сломленный, дремал в глубоком кресле, стоявшем у изголовья постели Ибрагима. Его некогда безупречная одежда была слегка помята, а на лице залегли тени от бессонных ночей и постоянного напряжения. Он не спал по-настоящему, скорее погружался в короткие, беспокойные дремы, из которых его тут же вырывали малейшие изменения в дыхании друга или тихий скрип половицы.       Внезапно, тишину покоев нарушил легкий шорох. Султан мгновенно вздрогнул, его глаза распахнулись, готовые встретить любую опасность. Но вместо угрозы, он увидел ее.       Хюррем.       Сестра стояла на пороге, не решаясь сразу пройти дальше. На ней было платье из темно-синего бархата, расшитое серебряными нитями, которые мерцали в полумраке, словно россыпь звезд.       Волосы, убранные под тонкий шелковый платок, обрамляли ее лицо, подчеркивая его нежную овальность. В ее глазах, уставших и выплаканных, читалось сочувствие и нескрываемая тревога.       Она двинулась бесшумно, словно тень, ступая по мягкому ковру. Каждый ее шаг был выверен, каждое движение исполнено уверенности.       Падишах наблюдал за ней, не в силах произнести ни слова. Он видел, как она остановилась у кровати, как ее взгляд скользнул по бледным чертам Ибрагима. В этот момент в ее глазах мелькнула искра, которую он знал так хорошо — искра надежды, смешанная с глубокой печалью. — Сестра, ты же знаешь, тебе нельзя сюда. — без злости, но устало выдохнул мужчина. — Я больше не могу, Повелитель, — всхлипнула девушка. — Сидеть в своих покоях и ждать, пока все его раны затянутся и он сможет вернуться к нормальной жизни. — Твой муж…       Не дав договорить брату, Хюррем опустилась коленями на ковер, открыто взглянув в океан глаз Сулеймана, заставив того напрячься. — Я сама просила тебя о браке с Рустемом, — наверное, сотая за этот день слезинка скатилась по румяной щеке. — И он прекрасный муж, отец, один из самых верных нам людей, но прошу тебя, брат, позволь нам развестись.       Не то, чтобы Султан не ожидал чего-то подобного, но не так скоро, ему бы еще времени и немного сил, дабы разобраться со всем произошедшим, со своим чувством вины и злости, со всей этой недосказанностью. — Но, сестра, ты же беременна, какой развод? — Мы с Рустемом все обсудили, я рожу, он будет прекрасным отцом, как и для Михримах, но жить дальше в этой лжи, я больше не могу, Сулейман. — сжав его ладонь в своих руках, она практически умоляла. — Хотя бы обещай подумать, мне достаточно…       Раздался грудной кашель. Паргалы медленно раскрыл тяжелые веки, улавливая звуки такого необходимого для него голоса. Его взгляд застыл на Хюррем, стоило ему повернуть голову. — Госпожа?       Поцеловав руку брата, Султанша заплакала еще сильнее.       Не выдержав ее слез, Сулейман поднялся, поправил свои одежды и за предплечье поднял сестру с пола. — Веди себя достойно, Хюррем, не унижайся. — Его тихие воды в глазах вдруг превратились в холодный металл. — Вспомни, кто ты, сестра, и не смей опускать свою голову, слышишь?       Тихий всхлип стал ответом. — Меня не будет десять минут, когда я приду, ты должна уже покинуть эту комнату, да так, чтобы никто этого не видел, поняла меня?       Быстро закивав, Султанша бросилась ему в объятия, сжимая ворот его кафтана.       Быстро поцеловав ее в лоб, Государь удалился.       Хюррем Султан медленно подошла к постели Великого Визиря, каждый её шаг отдавался в сердце тяжёлым эхом надежды и страха. Её руки дрожали, словно листья на ветру, а глаза наполнялись слезами, которые не могли удержать ни время, ни сила воли. Она остановилась у самого края кровати, не решаясь прикоснуться к нему, боясь, что это может быть лишь призраком её долгожданной мечты.       Не отрывая сонного взгляда, Паша следил за тем, как она медленно опускается на край его постели. Было даже жутко, что его сердце так сильно бьется, а кончики пальцев холодеют. — Госпожа, почему вы здесь? — Я не смогла больше сидеть за этими дверьми, беззвучно плакать и молиться, Ибрагим. — качала девушка головой. — Мы чуть не потеряли тебя и весь мир словно рухнул мне на плечи…       Широкая мужская ладонь очертила ее лицо мягким движением. Ему не верилось, что так просто Султанша пришла сюда. — Вы же сами говорили, что нам нельзя, а теперь приходите сюда и молите Повелителя о позволении увидеть меня. — усталая усмешка дернулась на его бледных губах. — Как мне понять тебя, моя Госпожа? — Ибрагим… — её голос сорвался, полный невысказанных слов, боли и безмерной любви. Она прижала его руку к своей щеке, чувствуя тепло его кожи, такое реальное, такое желанное. — Я думала… я думала, что никогда больше не увижу тебя. — Разве мог я так уйти, не увидев столько нежности в твоих глазах, что смотрят на меня?       Слёзы Хюррем хлынули с новой силой, но теперь в них была и другая нотка — облегчение, которое смывало годы страха и отчаяния. Рыжеволосая склонилась ещё ниже, её лоб коснулся его лба.       Родной запах окутывал его спокойствием, будто после пяти лет скитаний он смог вернуться домой. — Теперь все изменится, — тихий шепот ее голоса подрагивал. — Если ты готов принять меня, дать нам еще один шанс, несмотря ни на что…       Притянув ее ладонь к своим губам, он оставил там поцелуй. — Ты только позови, Госпожа моя, и я преодолею все, лишь бы у меня была возможность дышать воздухом, в котором есть твой запах, в котором слышится твой смех…       Хотелось остановить весь мир и просто жить в этом моменте свою вечность, заполняя все те годы, в которые они существовали друг без друга.       Но это было невозможно. — Сейчас я должна идти, Ибрагим, завтра мы все отправляемся домой, — взяв в свои ладно его лицо, Султанша тепло улыбалась сквозь слезы. — Вдруг это сон? Может я проснусь утром, а ты не приходила, или же это вовсе предсмертная агония…       Не желая слушать подобного, Хюррем резко припала к его губам с поцелуем, аккуратным и нежным. — Разве твое сердце стучало бы так громко, будь это сном, Паша? — Хорошо, Госпожа, я тебе верю. — сжав ее ладонь в своей, кивнул визирь. — Ступай, иначе еще пара минут и наш Повелитель разбудит весь дом.       Пробежав быстрым взглядом по всем чертам мужчины, Султанша поднялась и с тяжестью на сердце поспешила к выходу.       В душе расцветали цветы, звучали мелодии и пели птицы, пока она спешила к своей спальне.       Теперь все должно быть хорошо.

***

      Атмаджа был зол. Он проделал такой путь и все ради того, чтобы услышать от кормилицы Михримах Султан, что она не знает ничего.       Все еще стоя возле ее дверей, мужчина размышлял, что еще мог бы сделать, дабы найти информацию, как вдруг… — Эй, ты, парень, — окликнул его неизвестный, что еле стоял на ногах, то и дело покачиваясь.       Его одежда была изодрана, грязна, кривая улыбка обнажала зубы, которых местами не хватало, на глазу растекалась фиолетовая гематома, а запах стоял такой, будто перед Атмаджой стоял не человек, а бочка с самым дешевым вином. — Чего тебе, пьянь? — закатил он глаза. — Ступай, куда шел, либо же проблем захотел? — Ишь, какой важный, — икнув, мужчина постарался не упасть. — Слышал, ты тут вынюхиваешь информацию. Дай пару монет, а я тебе расскажу то, что тебе нужно.       Сомнения на лице Атмаджи было слишком явными. — Я брат Фидан Хатун, от которой ты вышел, — шире улыбнулся пьяница, заставляя собеседника поморщиться. — Ладно, возьми, — он протянул монеты, особо не на что не рассчитывая. — Однако, если твоя информация мне покажется незначимой, то я прикажу кинуть тебя на съедение кабанам.       Выставив руки, брат кормилицы покачал головой. — Слыхал я, что про Хюррем Султан и дочку ее ты расспрашивал сестру-то, — хохотнул он. — Так вот, о рождении девчушки скрывали где-то полгода. Фидан стала ее кормилицей, но сестра мне сказала, чтоб я вообще никому не говорил, но сейчас-то уже можно?       Атмаджа медленно кивнул. — Ну вот и стал я как-то интересоваться, чего скрывали-то, может подобрали ее где, не родная может Султанше, но сестра молчала, потом пришла к ней повитуха, да обсуждали они…       Пришлось приложить усилие, чтоб не ударить мужика, что вы друг начал без остановки икать. Правда была уже почти в руках. — Так, о чем это я… — икнув последний раз, пьяница кивнул. — Услышал я, что мол отец-то девочки не Рустем Бей, кстати отличный мужик, жалко, что с ним так, но что сделаешь-то, да? Султанша ведь! — Ближе к делу. — Куда ближе-то? Гадали они, думали, да решили, что отец Михримах Султан никто иной, как Ибрагим Паша, Великий Визирь! — закивал мужчина. — Да-да, я так же удивился, но уж почему они так решили, я не знаю. — Ладно, благодарю тебя. Кто-то еще знает?       Собеседник Атмаджи покачал резво головой. — Я дал слово молчать и молчал, просто ты хороший человек, видно это! — перебирал он монеты в ладони. — Вот. — Молчи и дальше, целее будешь.       И, не желая прощаться, Атмаджа поспешил к ожидающим его стражникам. Насколько можно было доверять такому человеку?       Ибрагим Паша просил найти хоть что-то, и он нашел, а дальше уже дело грека, как вывести Госпожу на чистую воду. — Проследите за ним, — кивнул он в сторону пьяницы, что умудрился уронить монеты и искал их на земле. — В безлюдном месте избавьтесь, а у дома оставьте еды и кошель с золотом.       Секрет не должен уйти дальше, честь семьи Султана превыше всего.       Теперь можно было возвращаться.