Пересечения

________________________________________

1999

Мэдлин смотрела вслед уходящему в бешенстве Полу. Только что она предприняла последнюю отчаянную попытку убедить его отказаться от миссии Маркали, уговорить отступить от края осыпающегося утёса, на котором все они стояли. Но ни её личная мольба, ни призыв к соблюдению интересов Отдела (как она выразилась — машина должна продолжать работать), не только не помогли, но, наоборот, заставили его озлобиться и ещё больше утвердиться в своем решении. Теперь, понимала она, иного выбора, кроме как действовать, не осталось, и с этого момента, к сожалению, пути назад уже не будет. Пока она бессмысленно смотрела на дверь своего кабинета, тревогу сменил гнев — гнев, который не имел ни выхода, ни возможности рассеяться. В ситуации, в которой они оказались, в конечном счете, был виновата Эдриан. И этот факт вызывал у Мэдлин кипящую, безудержную ярость. Хотя и на Джордже тоже лежала ответственность, за это Мэдлин никогда не могла ненавидеть его. Джордж, как она знала, действовал в ответ на обстоятельства — и хотя она не могла его простить, но могла понять. От этого он не переставал быть врагом и уж точно не становился менее опасным, но ненавидеть его было так же бессмысленно, как ненавидеть кобру за её яд. Эдриан же, напротив, стала центром всеобъемлющей ярости Мэдлин. Но возможности выместить свой гнев теперь не было — она уже отомстила этой женщине. Причём дважды. В первый раз всё было тщательно спланировано и тщательно исполнено. На это ушли годы. Время, потраченное на культивирование недовольства в рядах подчиненных, подбрасывание улик, подстрекательство к измене. С подорванным авторитетом, подставленная своими коллегами, Эдриан с позором была отстранена от командования и лишена всего, что ей было дорого, включая репутацию. Разрешить ей жить после этого являлось частью наказания — она была приговорена к жизни в унизительном бессилии, являющемся постоянным напоминанием о её грехах. Победа была полной, но в то же время странным образом она не принесла удовлетворения. В течение многих лет Мэдлин не могла понять, почему. Возможно, причина заключалась в почти пассивной роли, которую она сыграла, предопределяя события и наблюдая за происходящим из-за кулис. А может быть, дело в том, что она была лишь одним из нескольких человек в сложном шатком союзе. Битва не была полностью личной, а успех принадлежал не только ей. Во второй раз всё было иначе. Конечно, она не ожидала, что будет второй раз. Это произошло совершенно случайно, благодаря неудачной попытке Эдриан уничтожить Первый Отдел. Мэдлин была ошеломлена, когда после этого Пол поручил ей разобраться с Эдриан лично. Мысль о том, что придется вступить в конфронтацию и убить единственного человека, который когда-либо по-настоящему пугал её, воскресила все её прошлые кошмары, все старые страхи. Но затем ею овладела идея настолько неотразимая, что она зациклилась на желании осуществить её. Наказание настолько подходящее, настолько совершенное, что было бы невероятным преуменьшением назвать его космической справедливостью. Пол не понимал и не мог понять, почему Мэдлин настаивала на использовании Эдриан в качестве подопытной для процесса Гельмана. Он указал на риски, связанные с пребыванием Эдриан внутри Отдела, риски, которые, как признавала Мэдлин, были весьма значительными. С рациональной точки зрения, она понимала, что её действия безрассудны — и всё же она продолжала упорствовать, пока Пол нехотя не согласился. Триумф, который испытала Мэдлин в тот момент, когда при проведении манипуляций над сознанием лицо Эдриан исказилось от боли, а затем потухло, удовлетворил сильную тёмную потребность в её душе. Идти на поводу у эмоций было глупо, и Мэдлин почти никогда не потакала им, но этот раз, когда она отомстила за мужчину, который даже не знал, что ему требуется возмездие, принес ей странную, почти кровожадную радость. Теперь она сожалела лишь о том, что не может повторить это же наказание снова.

________________________________________

1980

При очередном ударе электрическим током, Пол так сильно сжал челюсти, что чуть не откусил себе язык. Искра трещала, в ушах стоял гул, каждый мускул в его теле сокращался и дрожал, и каждый орган, казалось, горел, готовый взорваться. Когда действие электрошока кончилось, он закрыл глаза и устало обмяк, не будучи в состоянии даже поднять голову. Пот струился по его лицу и груди, пропитывая рубашку и заставляя дрожать от холода. Внезапно Оганян дёрнул его за волосы, заставив запрокинуть голову, глаза Пола распахнулись от боли. — Каковы координаты Первого Отдела? — требовал его палач, наклонившись так близко, что Пол чувствовал его дыхание на своем лице. — Девяносто градусов к северу, — выдохнул Пол, вызывающе глядя в темные глаза Оганяна. Глаза сузились, моргнули, а затем успокоились, когда старик рассмеялся и отпустил волосы Пола. — Очень, очень смешно, — усмехнулся Оганян. — Но вы, должно быть, ослышались. Я просил координаты Первого Отдела, а не мастерской Санта-Клауса. Оганян ещё раз нажал кнопку в своей руке, удар током оказался ещё сильнее предыдущего. Полу хотелось кричать от боли, но мышцы словно сковало. Оганян принялся ходить вокруг него кругами, отстукивая тростью размеренный ритм. Глухое эхо окружило Пола непрерывным циклом бесплотных шагов и постукиваний, они заворачивались спиралями вокруг него в каком-то дурманящем замедленном движении, пока он не почувствовал, что сам кружится и теряет контроль над собой. Внезапно всё прекратилось, и в комнате воцарилась тишина. Пол ждал, но ничего не происходило. Ничего, кроме тяжелого биения сердца, и оно билось всё громче. Быстрее. Оглушающе. Наконец, голос — из ниоткуда и отовсюду — прорвался сквозь панический стук. — Координаты, мистер Вулф, — мягко и успокаивающе сказал он. — И всё это закончится. Пол почувствовал, как его пульс замедляется, соблазненный обещанием голоса. Как он хотел, чтобы всё закончилось, даже смертью. Забвение будет таким спокойным, таким безмятежным. По сравнению со всем этим, оно обязано быть таким. Его голова слабо качнулась в сторону, и он украдкой бросил взгляд в угол комнаты. Там стояла Мэдлин, так же, как и все предыдущие дни. Она внимательно и спокойно наблюдала, как её наставник применяет всё более жестокие методы наказания к пленнику. На всем протяжении допроса она ни разу не отвела глаз от лица Пола, и её пристальный неотрывный взгляд безмолвно предлагал ему поддержку и ободрение. Не желая привлекать к ней внимание Оганяна, Пол ограничивался быстрыми, незаметными взглядами, но каждый раз, когда их глаза встречались, он чувствовал прилив внутренних сил. Каждый вечер она приходила к нему в камеру под видом того, что ей нужно подвергнуть его процедуре доктора Оганяна. Вместо этого она подробно инструктировала, как ему следует вести себя на следующий день. Оганян будет проверять его, используя слова-триггеры, объяснила она. Пол, в свою очередь, должен будет сделать жест или повторить некую шифрованную фразу. Чтобы убедиться, что он реагирует достаточно быстро, она практиковалась с ним снова и снова, повторяя эти действия до тех пор, пока его ответы не стали автоматическими, почти бессознательным. В первый вечер она была сосредоточена исключительно на обсуждении дела и затем поспешно ушла. Но на второй вечер, после того, как Оганян приказал двум охранникам избить его так сильно, что после этого он мочился кровью, она задержалась. Мэдлин сидела и разговаривала с ним несколько часов, пытаясь тихим, музыкальным голосом убаюкать его. Невероятно, но это сработало — он погрузился в глубокий сон, без своих обычных кошмаров, одного её присутствия, казалось, было достаточно, чтобы заглушить его боль. Сейчас, на третий день допроса, она также продолжала поддерживать его. Почерпнув мужества из взгляда на неё, он сделал глубокий вдох и приготовился к тому, что Оганян ещё раз нажмет кнопку.

________________________________________

Мэдлин внутренне вздрагивала с каждым ударом электрошока. Прошло уже очень много времени с тех пор, как она научилась дистанцироваться от тех страданий, что наполняли комнаты для допросов, но здесь, сейчас, непостижимым образом она, казалось, полностью утратила эту способность. Чем дольше она в ужасе наблюдала, как тело Пола Вулфа билось в конвульсиях, тем сильнее кружилась её голова и тем больше она теряла ориентацию в пространстве. Чтобы сохранить равновесие и не позволить себе упасть, она сосредоточила свое внимание на лице Пола. Даже когда он кривился и содрогался от боли, он излучал силу и решимость — и периодически, быстрыми осторожными взглядами, он посылал ей сигналы уверенности, сигнализируя, что он действительно способен выдержать всё. Наблюдая за его мужеством, она поддерживала своё, и это позволяло ей сохранять спокойствие и даже выглядеть слегка скучающей всякий раз, когда Оганян поворачивался в ее сторону. Пока она стояла там, пытаясь сохранить маску безразличия, её мысли вернулись к деталям заключения Пола, описанным в отчёте, который она уже успела выучить наизусть. Автор с немалой долей восхищения отмечал, что Пол неоднократно провоцировал охранников на наказания, намеренно отвлекая внимание от более слабых и уязвимых заключенных. Другие заключенные отвечали на эту жертву глубокой преданностью, признанием его лидерства и храбрости. Сейчас, наблюдая за ним, она начала понимать их чувства. Много лет назад она пришла к выводу, что в Отделах нет героев — одни пешки. Сейчас она начала сомневаться в этом заключении.

________________________________________

Дни. Уже прошли дни с тех пор, как Пол был захвачен и как Мэдлин вызвали, чтобы допросить его. Она уже должна была вернуться, исполнив свой долг. Но она не вернулась, и не было никаких известий о том, что происходит. Джордж продлил свое пребывание в Первом Отделе в Париже, отложив срочную работу Второго и Третьего Отделов. Конечно, из штаб-квартиры Второго Отдела в Брюсселе он мог легко позвонить своим помощникам и узнать новости, но он чувствовал необходимость в личном присутствии. Как будто его отъезд был бы признанием того, что все пошло совсем-совсем неправильно. Протокол для агента, находящегося в ситуации Мэдлин был ясен: пока не доказано обратное, считать, что захваченный агент представляет угрозу для спецслужб, и предпринять любые шаги, необходимые для устранения этой угрозы. А Мэдлин была агентом, доказавшим свою исключительную щепетильность в отношении протокола. Так почему же она всё ещё находилась в Советском Союзе, а Пол, предположительно, был жив? Отсутствие ответа на этот вопрос сводило с ума. Удручало. Тем не менее, имелся и запасной план. Идя по коридорам Первого Отдела и приближаясь к этому запасному плану, Джордж улыбался. — Интересно, как эти солдаты появились так неожиданно, — небрежно заметил он, подойдя к Ричарду сзади. Ричард подпрыгнул от удивления. — Ч-что? — заикаясь, спросил он, оборачиваясь и глядя на Джорджа изумленным опасливым взглядом. — Во время миссии на Украине. Только что всё было чисто, и вдруг - полно охранников.. Забавно, ты не находишь? Ричард пустым взглядом уставился на Джорджа, по-идиотски приоткрыв рот. Джордж несколько секунд ждал, когда тот ответит или сделает хоть что-нибудь, но потом потерял терпение. — Я прекрасно знаю, что ты солгал об охранниках, чтобы не подвергать себя опасности, — сурово сказал он. Когда Ричард, наконец, пришел в себя и уже собрался заговорить, Джордж поднял руку. — Пожалуйста, избавь меня от оправданий. Я не собираюсь докладывать о тебе Эдриан. Ричард растерянно молчал некоторое время, а затем нахмурился. — Тогда почему... — Я хочу, чтобы ты оказал мне небольшую услугу, — перебил Джордж. — Что угодно, — сказал Ричард, глаза его были круглыми от страха. — Хорошо, — Джордж изучил собеседника, убедился, что тот достаточно податлив, и только после этого бросил свою маленькую бомбу. — Кстати, ты будешь возглавлять команду, которую направлят спасти Пола, — безмятежно сообщил он. — Нет, это буду не я, — сказал Ричард, покачав головой, — Это группа Чарльза. — Да, это группа Чарльза, — сказал Джордж, улыбаясь, — но возглавлять её будешь ты. И снова на лице Ричарда появилось пустое выражение. — Да? А почему бы Чарльзу не возглавить её? — Он заболел. Пустота уступила место нервной настороженности. — Заболел? — Внезапный случай пищевого отравления. Не о чем беспокоиться. Но это значит, что его нужно заменить. И я убедил Эдриан, что ты — лучший кандидат. В конце концов, ты один из членов группы Пола — будет полезно иметь в команде спасения кого-то, кто хорошо его знает. Кожа Ричарда приобрела тошнотворный оттенок серого. — Но эта миссия провалится — шансы почти ничтожны. — Ах, но в этом-то и дело, Ричард. Твоя задача убедиться, что миссия провалилась, — холодно сказал Джордж. — Саботируй её, пожертвуй командой, попади в плен и ликвидируй Пола. Когда ты вернешься, я позабочусь о том, чтобы ты стал лидером его группы. Ричард нахмурился. — Но если меня схватят, как я вернусь? — Предложи свои услуги в качестве двойного агента. Они не преминут воспользоваться возможностью иметь кого-то внутри Первого Отдела и сразу же отправят тебя обратно. — Понятно, — Ричард кивнул, но затем сделал паузу. — Когда я вернусь, что я скажу Эдриан? Она не будет рада, что миссия провалилась, и она не будет мне доверять, если я скажу, что мне удалось сбежать. — Предоставь мне беспокоиться об Эдриан, — отрезал Джордж. — Единственный человек, о котором тебе нужно беспокоиться, это я. — Да, сэр, — Ричард опустил глаза в пол. — И ещё кое-что, — добавил Джордж, окинув Ричарда тяжелым взглядом. — Сэр? — В тюрьме, где проходит допрос Пола, находится молодая женщина. Я покажу тебе её фотографию перед отъездом, так что ты обязательно её узнаешь. — И? — Она сотрудница Второго Отдела, работает под прикрытием. Если по какой-то причине ты не сможешь добраться до Пола, я хочу, чтобы ты передал ей сообщение. — Что за сообщение? — Пол должен быть ликвидирован любой ценой. Любой ценой.

________________________________________

Дверь камеры Пола захлопнулась за Мэдлин, и охранник задвинул засов. На несколько мгновений она задержалась на пороге, ожидая, пока её глаза адаптируются к темноте, затем пересекла комнату и наклонилась над Полом, растянувшимся на скамье. Он спал, по его изможденному лицу было видно, что он совсем истощен. На мгновение она засомневалась, стоит ли его будить, глядя, как он поверхностно и неровно дышит, и как его глаза беспокойно двигаются под закрытыми веками. Но потом всё-таки коснулась его плеча, и его глаза распахнулись. — Я принесла тебе обезболивающее, — нежно произнесла она. Медленно, с трудом, он сел. Она присела рядом и достала из сумки две таблетки и фляжку с водой. Он молча проглотил таблетки, запил их и, снова взглянув на неё, слабо улыбнулся и сказал: — Спасибо. — У меня также есть хлеб и сыр, — сказала она, вынимая еду из сумки, — и шоколад. Это может оказаться чуть лучше того, что здесь выдают за еду. Он жадно набросился на пищу; она смотрела, как он сосредоточенно ест, отрывая большие куски хлеба, целая шоколадка исчезла всего за три укуса. Когда он закончил, то глубоко вздохнул и посмотрел на неё. Усталость почти полностью исчезла с его лица. Невероятно. Его физическая сила поражала её. — Так гораздо лучше, — сказал он и улыбнулся. Она улыбнулась в ответ, а затем протянула руку, чтобы смахнуть несколько крошек с его подбородка. Но он перехватил её руку своей и крепко сжал. Улыбку Пола сменила серьёзность, а глаза были полны благодарности и нежности. Другой рукой он нежно погладил её щёку. Прикосновение — легкое, томительное и совершенно неожиданное — казалось, парализовало её, заставив сердце бешено заколотиться. С медленной необратимостью, которая, как она думала, могла существовать только в мечтах, он наклонился, и его губы мягко встретились с её губами. Закрыв глаза, она потеряла себя в ощущениях — губы, а затем языки, нежно соприкасающиеся и исследующие друг друга. Обхватив свободной рукой его лицо, она ощутила как движется под ладонью его челюсть во время поцелуя. Затем она проследовала пальцами вниз по шее и положила руку ему на грудь, где гулко и часто стучало его сердце, её билось в унисон. Он отстранился, почувствовав, что она крепче прижала руку к его груди. Тяжело дыша, она открыла глаза — и ждала, словно в трансе. Она не могла произнести ни слова, даже если бы нашлись какие-то слова, не могла пошевелиться, даже если бы ей нужно было куда-то идти. Она могла только смотреть на него, надеясь, что он сможет прочесть в её безмолвном взгляде манящее приглашение. Безмолвно, но с промелькнувшим в глазах пониманием, он провел пальцем вниз по её шее, вдоль ключицы, а затем с мучительной медлительностью обратно. Вверх и вниз, по кругу, кончик его пальца почти невесомо скользил по её коже, прикосновение было едва ощутимым, и, тем не менее, оно передавало всё. Желание. Восторг. Отчаяние. Убийственное, болезненное, ведущее к безумству отчаяние, полное одиночества, страха и отчуждения. Отчаяние, столь похожее на её собственное. Со стороны мужчины, который вел такую же жизнь. Как много лет она не встречала ни одного человека, который не был бы ни целью, ни судьей, которого не нужно было бы ни обманывать, ни бояться? Как много лет прошло с тех пор, как она могла быть самой собой с кем-то, если такой человек вообще существовал? Это было настолько давно, что теперь, встретившись наконец с таким человеком, она испытала настолько сильное, настолько сокрушительное облегчение, что оно оказалось почти непереносимым. Он убрал палец с её шеи и с выражением предвкушения и решимости принялся снимать с неё одежду. Переходя от одной пуговицы к другой, он расстегнул её блузку и позволил соскользнуть по плечам. Когда его руки и губы начали исследовать её тело и дразнить обнаженную кожу, она почувствовала непреодолимое желание обнять его, прижать к себе со всей силы. Но из-за его травм она не осмеливалась. Вместо этого она заставила себя оставаться пассивной, позволяя ему взять всё, чего он пожелает. Она с усилием закрыла глаза, разрешив себе лишь небольшую привилегию гладить его волосы. Несколькими резкими и быстрыми движениями он раздел её — предметы одежды были расстёгнуты, стянуты и с тихим шорохом отброшены в сторону. А потом она не ощутила ничего. От удивления она открыла глаза. Стоя рядом с ворохом одежды, он молча разглядывал её. Она лежала обнаженная, вся на виду, и от неприкрытого восхищения на его лице, у неё перехватило дыхание. Инстинктивно, лишь частично осознавая, что делает, она откинулась назад, оперевшись на руки, слегка запрокинула голову и провела языком по верхней губе, изгибаясь и двигаясь всем телом, чтобы доставить ему удовольствие. И, в свою очередь, себе. Она наслаждалась тем, как он реагировал; наслаждалась осознанием, что она была тому причиной; наслаждалась облегчением, которое ощутила, отдавшись собственной чувственности. Он прикрыл глаза, наблюдая за её движениями, и его губы дрогнули; затем он улыбнулся, как вор, обнаруживший заветное сокровище, и начал раздеваться сам. Она ждала в нетерпении, а он сорвал с себя одежду, отбросил в сторону и вернулся к ней, тяжело дыша. В комнате было прохладно, но он склонился над ней и накрыл влажным жаром своего рта. Опустив её на скамью, он полностью завладел её телом: руками, губами, языком, глазами — она чувствовала, как от его взгляда её обдает осязаемым нежным теплом. Глубоко и часто дыша, она тянулась вверх к нему, стремясь прижаться крепче, желая, чтобы он лёг на неё всем своим весом. Но он продолжал опираться на руки, пока его губы скользили от шеи к груди, животу, а затем ниже. Хотя она старалась вести себя тихо, у неё вырвался стон, когда она почувствовала, как его язык скользит взад-вперед, а затем по кругу в медленном томительном движении. Легкими, как перышки движениями его пальцы скользили вверх и вниз по внутренней стороне её бедер, пока она не задрожала, а затем он принялся гладить и ласкать ее растущую влажность. Она застонала ещё чуть громче, всё больше и больше приближаясь к краю пропасти — и наконец, остановила его, приподняв его голову. — Пожалуйста, — зашептала она, — не сейчас. Он коротко улыбнулся, а затем снова наклонился, чтобы поцеловать её живот и проделать обратный путь, дразня её волнующими прикосновениями своих губ, зубов и языка. Неровно и прерывисто дыша, она выгибала спину навстречу вниманию, которым он щедро одаривал её. Наконец он лёг на неё всем телом и тихо выдохнул на ушко её имя. Его кожа была гладкой на ощупь, он был теплым и тяжелым — он полностью накрывал её собой, одновременно подчиняя и освобождая, ограничивая её движения, в то же время побуждая бесконтрольно двигаться. Когда он вошел в неё, она ощутила какую-то отчаянную терзающую одержимость. Это было нечто большее, чем просто физическая потребность, — это чувство пылало так глубоко, что она не могла объяснить даже самой себе, что именно она испытывает. Тяжело дыша, она схватилась за его плечи и заглянула в голубые глубины глаз, надеясь найти там ответ. Когда он двигался внутри неё вперед и назад, все защитные механизмы, все эмоциональные барьеры, за которыми она пряталась, рухнули, и сама её душа обнажилась перед ним. В тот момент одним лишь словом или взглядом он мог полностью уничтожить её — но не сделал этого. Наоборот, он смотрел на неё с такой нежностью, что она вознеслась на вершины бесконечного, неизмеримого блаженства. Она не знала, как долго они занимались любовью. Когда она достигла пика, она даже не знала, кто она и где находится. А после, к своему удивлению, она обнаружила, что он всё ещё наблюдает за ней, его лицо было переполнено эмоциями. — Я люблю тебя, Мэдлин, — мягко сказал он. Она ответила ему таким же нежным взглядом, а затем, к своему глубокому потрясению, обнаружила, что произносит слова, которые никогда раньше не говорила ни одному человеку. — Я люблю тебя, Пол. Когда эти слова прозвучали, она задрожала, напуганная своей открывшейся эмоциональной уязвимостью. Очевидно, подумав, что ей холодно, он ещё крепче обнял её и положил голову ей на плечо, целуя в шею. «Боже мой, — подумала она, — я действительно люблю его. Что же мне теперь делать?»

________________________________________

Пол дышал медленно и глубоко, прижимаясь лицом к шее и волосам Мэдлин, наслаждаясь её ароматом. Лежа на ней, он укрыл их обоих тонким одеялом, и сильнее прижал её к себе, чтобы согреть своим теплом. Никогда прежде он не испытывал ничего подобного тому, что только что случилось между ними — после стольких лет в Отделе он и не думал, что может быть способен на такие эмоции. То, что началось как простое пожатие рук — в знак благодарности за её доброту к нему, — стремительно затянуло его в неудержимый водоворот страсти. Все в ней завораживало его — её гладкая кожа, тихие вздохи наслаждения, утонченная чувственность в движениях, легкая загадочная улыбка. А потом, под конец, она открыла эти бездонные тёмные глаза и обожгла его взглядом откровенного желания и абсолютной преданности, каких он никогда прежде не видел. Этот взгляд поразил его, заставив сердце сжиматься и рваться на части, и ему показалось, что он вот-вот перестанет дышать. И всё же он чувствовал, что женщина в его объятиях что-то утаивает, что есть глубины, которых он ещё не достиг. Да, он зажег искру, возможно, даже огонь, но он подозревал, что огонь может перерасти в ревущее адское пламя. Адское пламя, конечно, вещь опасная и всепоглощающая — в конце концов, именно оно должно являться центром ада. Но его это больше не волновало. Он сам навлечет на себя гибель, позволит ей сжечь его — и будет только рад последствиям.

________________________________________

— Я начинаю волноваться за тебя, — сказал Оганян за завтраком, глядя на Мэдлин изучающим взглядом. Мэдлин подняла голову с легким удивлением. — Что вы имеете в виду? — Ты выглядишь рассеянной, чем-то обеспокоенной. — Вовсе нет. Она снова принялась за еду, в то время как он молча продолжал наблюдать за ней. — Ты ведь не влюбилась в него, правда? — спросил он с укором. Её нож и вилка замерли в воздухе. Она застыла, тщетно пытаясь обрести контроль над своими внезапно разбежавшимися во все стороны мыслями. — Это худшее, что ты можешь сделать, сама понимаешь, — продолжил он. Он снял очки в тонкой золотой оправе и аккуратно положил их рядом со своей тарелкой. Затем он наклонился вперед, и она почувствовала, как его взгляд пригвоздил её к месту. Он внимательно изучал её лицо, отслеживая малейшие проявления эмоций. — Почему вы так думаете? — начала она, и её голос дрогнул. Оганян снисходительно улыбнулся. — Брось, я, может, и старый, но не слепой. Я знаю, что между вами двумя происходит. Но любишь ли ты его? Она отложила вилку и нож и откинулась на стуле, глядя на него, совершенно не представляя, что сказать. Как он мог узнать и почему казался таким... понимающим насчёт всей этой ситуации? Пока она сидела, потеряв дар речи, он протянул руку, сжал её ладонь, и его лицо преисполнилось беспокойства. — Я видел много таких мужчин, как Эгран, моя дорогая. Амбициозных. Безжалостных. Жаждущих власти. Такой человек может сделать многое, чтобы помочь тебе, позаботиться о тебе. Но он может и навредить тебе, если ты будешь настолько глупа, что влюбишься в него. Она чуть не рассмеялась от облегчения, наконец-то поняв, о чём говорил Оганян. Широко улыбнувшись, она сжала его руку в ответ. — Я не настолько глупа. — Хорошо, — серьёзно кивнул он. — Используй его, если хочешь, но ты заслуживаешь лучшего, чем этот начинающий деспот.

________________________________________

Время проходило для Пола в четко разграниченных крайностях. Дни приносили страдания, а ночи приводили в экстаз. Он стойко переносил первое, предвкушая второе, а ночные удовольствия, казалось, становились только сильнее после дневных мучений. Каждый раз, когда Мэдлин приходила к нему, ему удавалось добиться от неё все большего — и сегодня, как он полагал, он, наконец, достиг своей цели. С диким блеском в глазах она жадно и требовательно сжимала его в объятиях, почти подавляя своим натиском, до тех пор пока он, побуждаемый все той же первобытной жаждой, не ответил ей с равной свирепостью. Теперь он знал, что такое адское пламя, и на его пути в тлеющий пепел обратились все рациональные мысли, даже ощущение собственного «я». Пламя продолжало бушевать в нем, окутывая испепеляющим жаром, но всё же он был человеком, и его тело нуждалось в отдыхе. Вздохнув, он прижался к изгибу её шеи, где кожа была ещё влажной от пота, и провел рукой по мягким завиткам волос. В ответ она прижалась к нему, слегка поглаживая его спину. Он был измотан, пресыщен, но его по-прежнему увлекала её внутренняя тайна. Приподнявшись на локте, он оглядел её. — Расскажи мне о себе, — игриво предложил он. — Что ты имеешь в виду? — спросила она с легким недоумением, уголок её рта приподнялся, а бровь изогнулась. — Ты сказала, что читала моё досье, так что ты знаешь историю моей жизни. Теперь я хочу услышать твою, — он улыбнулся. — Почему-то мне кажется, что она необычная. Несмотря на то, что он склонился ближе, чтобы поцеловать её в лоб, казалось, между ними возникла неосязаемая дистанция. Она едва заметно напряглась. — Рассказать особо и нечего. — Нечего рассказать? О таинственной Мэдлин? Готов поспорить, у тебя много секретов. Например, как ты оказалась в Отделе. Она молча уставилась в пространство. Её лицо застыло, и он ощутил смутное чувство паники, надвигающейся потери. — Что не так? — спросил он, касаясь её лица, надеясь, что нежная ласка его пальцев смягчит её черты, вернет им жизнь. — Ты не поймешь. Ты герой войны. Тебя завербовали из-за твоих положительных качеств. В отличие от меня, — её глаза потускнели, словно она смотрела внутрь себя и пыталась заглушить невысказанную боль. Он внимательно посмотрел на неё. — Я вижу много положительных качеств. Ум, храбрость, изобретательность, преданность... — Я убийца, Пол, — перебила она негромким, но горьким голосом. — Убийца и преступница. Меня завербовали, потому что они решили, будто у меня хорошо получится пытать людей. Повисла тишина, ужасная тишина, а затем она повернулась и взглянула на него. Выражение её глаз было ровным, прохладным, как поверхность озера в глубокой забытой пещере, где нет ни ветра, чтоб вызвать волны, ни солнца, чтоб согреть его глубины; где такой путешественник, как он, не осмелится даже предположить, что скрывается во мраке. Моргнув, она резко села и начала одеваться. Он смотрел в потрясении, не в силах остановить ледяную завесу, которая вдруг начала опускаться между ними. — Что ж, значит, они завербовали правильного человека по неправильной причине, — сказал он, наобум ища что-нибудь, что угодно, что могло бы вернуть её. Она не обратила внимания на его слова и продолжила одеваться. — Послушай, Мэдлин, — продолжал он с отчаянием в голосе, — если бы ты была настолько плохим человеком, как ты предполагаешь, ты бы не была здесь, не помогала мне. Ты ведь могла бы просто ликвидировать меня, или даже позволить КГБ промыть мне мозги и потом сказать Отделу меня ликвидировать, когда я вернусь. Таким образом, ты бы исполнила свой долг, не подвергая себя лично опасности. Но ты этого не сделала. Вместо этого ты здесь. И уж поверь, я никогда этого не забуду. Она обернулась, чтобы посмотреть на него, и на мгновение, когда в её глазах блеснула грусть, он подумал, что она вернулась к нему. Но затем её лицо превратилось в холодную пустую маску. — Не преувеличивай, — ответила она пренебрежительно. — Ты находчивый. Даже без моей помощи ты бы нашел способ пережить это и выбраться отсюда. В конце концов, если бы ты не был сильным, ты бы не выдержал семь лет в лагере. — Семь лет? — он озадаченно сдвинул брови. — Какие семь лет? Эти слова, такие простые, каким-то образом добились того, чего не смогли сделать его мольбы: её эмоциональная отстраненность, казалось, исчезла, внезапно вытесненная взглядом полного недоумения. Она прекратила одеваться и уставилась на него. — Семь лет, которые ты провел в лагере для военнопленных во Вьетнаме, — когда он никак не отреагировал, она нахмурилась. — Ну, знаешь, тебя пытали, разлучили с женой и сыном. Теперь настала его очередь прийти в недоумение. — Я не знаю, о чем ты говоришь. Я был в плену пятнадцать дней, а не семь лет. И у меня нет сына.