Искорка

      Практически на самом отшибе мира стояла деревня. С трёх сторон она была окружена вековым лесом, а это значило, что люди деревенские не знали ни холода, ни голода, всегда могли у леса помощи просить и трудных времен, если и не не знали, то уж точно не помнили. С четвёртой стороны к деревне подходила широкая дорога, по которой часто приезжали купцы, дабы выменять свои диковинки на лесные дары, да князья и бояре, чтобы лесу поклониться и свою причастность к простому люду показать.       В этом славном безбедном месте и родилась Искорка. У нее, безусловно, было и обычное имя, коим мать окрестила ее при рождении. Кажется, тогда её звали Мавкой, да только стоило девчонке подрасти, как по плечам её заструились огненно-рыжие пряди, каких не было никогда в этой деревне на памяти повитух, и иначе как маленькой Искрой девочку звать было уже невозможно. Разбирая непослушные кудрявые пряди фамильным гребнем, мать частенько приговаривала: — Трёх сыновей взрастила, одарило меня наконец и дочуркой. Солнце в лоб тебя, милая, целовало, чтобы пряди твои искрились, ветра за плечи тебя, милая, обнимали, чтобы жизнь твоя легка была, лес сны тебе, милая, добрые посылал, чтобы ты крепла, да не боялась ничего. Когда последние пряди были разобраны, мать собирала волосы в тугую косу, украшая тем же гребнем: — Рыжая ты у меня, озорная. Всякое люди говорить будут, и про то, что ведьма ты, и про то, что бесами целована. Да только глупости это все, они не от большого ума это. Сильный слабого не обидит. Я тебя под сердцем выносила, сама тебя выкормила, человечья ты дочь, какие бы слухи ни ходили. Отец тебя не дождался, так значит братья защитят. Братья не защищали. Чаще лишь дразнились, недовольные необходимостью возиться с розовощёкой нелепой Искоркой, сами же ведьмой кликали, хотя соседским мальчишкам подобного и не спускали. Когда Искорку впервые отпустили на Ярмарку ей только-только сталось семь. Братьям выдали по блестящему пятаку, девочке же достался начищенный медяк, честно заработанный за помощь матери в полях. Вручая монеты мать наставляла: — За сестрой в оба глядите, головой отвечаете. И ты, Искорка, от братьев не отходи, к лесу близко не подступай, коли потеряешься — вставай у самой крупной лавки, да жди там, они непременно придут и отыщут тебя, поняла? Искорка кивнула. Пушистый снег только-только покрыл землю, и было особенно обидно от того, что матушка не сможет увидеть такой красоты из-за всё усугубляющейся хвори. Но резные телеги, блестящие игрушки и шум шутов с торговой улочки так манили, что огорчаться не было совершенно никаких сил. Крепко сжимая натруженную руку, рыжая девчонка рванулась вперед, утягивая за собой недовольно вздыхающего брата. Запахи и звуки пьянили. Казалось, сейчас моргнешь - и это все растает, смажется, закружится пёстрой каруселью, унесет далеко-далеко от дома, да так, что обратной дороги не сыскать больше. Искорка не заметила, как пропала из тонких пальцев загрубевшая рука, как отдалились знакомые голоса и оказались вокруг сплошь чужие, приехавшие издалека люди. Забылось наставление матери, заметалась ярким пожаром рыжая голова между лавок и телег, кликала, что было сил, да тонул голос девичий в окружающем балагане. И лишь когда почти из сил выбилась увидела знакомый парадный кафтан среднего брата, рванулась к нему, схватившись за рукав, сминая расшитую ткань. Воздуха в груди не хватало, вместо слов вырывались лишь всхлипы да хрип на грани звериного. — Я ж говорил, настоящая она. Вот, ведьма, только маленькая еще. Гони пятак! — брат спорил с грузным чернобровым мальчишкой, незнакомым и неприветливым. Тот хмурил густые брови и дул щёки. — Это не ведьма. Просто девчонка рыжая. Очень рыжая. — Да как не ведьма, коли ведьма? Её нам бес подкинул в грозу. Мать сжалилась, а отец как увидел, так его удар хватил, там и помер. А она глазюки зеленые открыла и как засмеётся, ведьма самая что ни на есть! Искорка до боли закусила нижнюю губу, сдерживая слёзы - за такое братья дразнились девчонкой и, если не получалось успокоиться достаточно долго, могли несильно ударить по макушке. — Не ведьма я! Матушка говорит, не ведьма! — Призналась бы ей матушка, ишь чего! —младшего уже вовсю поглотил азарт, и льстила возможность получения дополнительного пятака, пусть и на троих. — Да как только она появилась, матушка хворать чаще начала, сегодня даже на ярмарку пойти не сумела! — Зато каждый год плодородный теперь, —старший потрепал девочку по голове, норовя смягчить слова брата. Ни в одно из этих доказательств гость не верил, лишь продолжал дуть пухлые губы: — Докажите, что ведьма или никакого вам пятака. Я слышал, в здешнем лесу есть волчья тропа. В нашей деревне поговаривают, будто видели, как девки на нее ступали, да пропадали после семи шагов. Коли рыжая ваша осемь в глубь леса сделает, я два пятака дам, по рукам? Глаза братьев загорелись. По правде сказать, волчья тропа - была страшилкой для малышей, чтобы те подальше от леса держались, напуганные россказнями о лесном чудище - Хозяине Леса, живущем, по преданию, в конце тропы. Искорке этого еще никто не поведал, но тем лучше - точно не выдаст перед простоватым гостем. А на два пятака можно и сестре сластей на ярмарке купить, за пособничество в хитром деле. Братья крепко взяли девчонку за плечи и повели в сторону леса. — Не пойду я на волчью тропу! Матушка наказала к лесу не ходить! — А коли не пойдёшь, мы ей расскажем, что ты отбилась и вместо того, чтоб у лавки ждать носиться начала, то-то она расстроится, — брат сильнее пихнул Искорку в плечо. Она надулась, засопела как лесной еж, прикусывая изнутри щеку до крови. Ей хотелось заплакать, закричать, вырваться, побежать к матушке, вцепляясь пальцами в ее скромную юбку, спрятать голову в коленях. Ей хотелось крикнуть братьям, что это она пожалуется, что они на волчью тропу ради каких-то медяков её тащат, что матушка ей поможет. Но Искорка знает - нельзя. Матушка день ото дня все слабее, хворь уже поразила некогда звонкий голос постоянным кашлем, и, кажется, совсем скоро отберёт твёрдость руки. Нельзя тревожить её, пусть уж братья потешатся немного да отстанут, а она им потом муравьёв наловит да в сапоги парадные запустит. И идёт Искорка, голову смирно опустив, не противясь и не упираясь уже, да думает только о том, что братья правы могут быть, и что матушка только от нее, Искорки, и захирела, да о том, что правда было бы здорово на тропе этой пропасть. — Только чур не держать её, пусть сама идет, — паренька потряхивает от предвкушения собственной победы. Искорка зажмуривается и ступает, считая про себя шажки.

Р а з.

Всё внутри клокочет от глухой злости на братьев.

Д в а.

Звуки ярмарки смолкают, и остаётся лишь хруст свежего снега и собственное неровное дыхание да покрикивания братьев за спиной.

Т р и.

Руки мерзнут - рукавички потерялись где-то в неравной борьбе с братьями за возможность не ходить запретными тропами.

Че-ты-ре.

Злость смешивается со страхом, лес возвышается грозными елями, обступает со всех сторон.

Пя-ть.

Старший брат окликивает, в голосе его слышно волнение, кажется, ему уже не так и важны эти медяки.

Шес-ть.

Мороз перестает щипать покрасневшие ладошки, а падающие сверху снежные хлопья кажутся даже теплыми.

Семь.

Последний шаг. Ещё один, и лес её проглотит. Ну и пусть! Может, матушке станет легче, может братьям станет совестно и, если родится еще сестра, ее задирать не будут. Искорка смело шагает.

Восемь.

И ничего. Лес не проглотил, не сцапал когтистыми лапами. Братья за спиной свистят и хвалят. Да только за что? За то что она - вправду ведьма? Звонкая ярость топит мысли, и Искорка срывается. Бежит, сломив голову, не разбирая дороги, вперед, по волчьей тропе, в волчье хозяйское логово. Не слышно больше ни хруста снега, ни ломких веток под сапожками. Лес перестает казаться дружелюбным - бьет прутьями лоб и тонкие руки, пробирается вьюжным ветром под худую шубку, воет со всех сторон, тенями страшными с пути сбивает. Да только Искорке не страшно. Она бежит. Бежит до тех пор, пока совсем не теряется за елями да соснами ярмарка, да вся деревня целиком. А когда унимается буйное сердце, и она наконец останавливается, оборачивается, видит, что следы ее заметает позёмка, и за спиной тропы уже не разобрать. Обида на себя тяжко отозвалась в груди. Искорка выдохнула в сложенные лодочкой ладони и растерла выпорхнувшее из уст белое облачко, но теплее от этого не стало. За спиной не осталось следов, и выл кто-то наверняка большой и страшный. Впереди громадами возвышались чёрные в ночи деревья. А ещё прямо здесь – разом вышли из хрупкого тельца все силы. Запахнув плотнее полушубок, привалившись к ближайшей ели, девочка свернулась калачиком - она видела, что так сворачиваются кутята, когда их мать уходит сторожить избу. Шубка окончательно вымокла, ладони от холода раскраснелись, бокам было неудобно на жесткой, только-только покрытой снегом земле, да только она все равно провалилась в мучительный, беспокойный сон, изможденная долгим днём. Проснулась она от ощущения теплой шерсти под ладонями да мягкости под усталой спиной. На силу открыв заспанные глаза, Искорка огляделась – тёмный лес сменился освещенной лунным светом поляной. Девочка попыталась приподняться и кубарем скатилась с покатого бока огромного лося, лениво поднявшего голову. Искорка замерла. Ветвистые рога поросли невиданными цветами, на боках сквозь шерсть проглядывала зелень мха, а глаза зверя были на удивление умными. — Ты лесной хозяин, да? Я Искорка. — Это не человечье имя, — ответ раздался в отдалении, и рыжая обернулась на звук. На берегу отливающего серебром озерца костер разводил молодой мужчина. Он ловко переламывал ветви сильными руками и одет был только в тонкие шаровары, оставив плечи и спину голыми. Голова его в странной ушастой шапке склонилась над костром и почти не различалась, опущенная к широким плечам. — Но я Искорка, — упрямствовала девочка. — Меня мама так зовёт. — Ну так и сиди тут, коли Искорка, — он развернулся, являя Искорке волчью морду заместо головы. —А по лесу Мавку ищут, да видать не доищутся. Искорка вытянула шею и задержала дыхание, прислушиваясь, однако ни голосов, ни хруста снега под тяжелой поступью деревенских мужиков слышно не было. — Врёшь ты всё, не ищет никто, — взгляд больших зелёных глаз скользил по волчьей морде, но страха в голосе не прибавилось. — Но если совсем честно, то ладно, иногда меня и Мавкой зовут. Но редко, когда провинюсь сильно, так что мне не нравится. Волкоголовый задумчиво покачал мохнатой головой, поднялся и подошёл к лесной гостье, внимательно вглядываясь в круглое, веснушчатое лицо. Лицо смотрело в ответ так же заинтересовано, и это несколько оскорбляло матерого волка. — Не боишься ты, Мавка, что я тебя стае своей на съедение брошу? Или тропы деревенским запутаю, чтоб раньше следующей весны не отыскал тебя никто? — Не боюсь. Мама говорит, сильный слабого не обидит, а ты вон какой огромный, наверняка силищи на четверых хватит. И я Искорка, Волчик, не Мавка! Зубастая пасть оскалилась, незнакомец отошёл к разведенному костру, взял прикопанный в золу глиняный сосуд и бросил девочке под ноги. — А вот братья твои тебя обидели. Крепко обидели, не побежала бы ты иначе в чащобу самую. Искорка. Глина приятным теплом отдалась в замерзших пальцах, а запах из откупоренного горлышка напомнил о теплых домашних сенях и матушкиных отварах, кои та пила, чтобы отогнать хворь. — Выходит, Волчик, я сильнее братьев, ведь я их не обижала, — девичий смех коротким перезвоном прокатился по лесной опушке, и больше отчего-то ни минутки холодно не было. Волчик, оказавшийся лесным хозяином, и впрямь не обидел, накормил сушеными ягодами, напоил тёплым травяным отваром, и даже потешил рассказами о том, как иногда приходится ежам помогать с подготовкой к зимней спячке. Когда в заливистом смехе вновь вскинула Искорка подбородок, пришлось ей увидеть, что звёзды начинают гаснуть, что верный признак скорого рассвета. Допив терпкий отвар, она вновь устремляет пронзительный взгляд на нового друга. — С тобой интересно, Волчик, но мне домой хочется. Матушка волноваться будет, и братья заругают совсем, если поздно вернусь. — По душе ты мне, признаться, человечья дочь, да не дает лес даром ничего. За то, что выведу тебя к вашим тропам, что-то надобно отдать. Искорка призадумалась. Что у неё было? Рукавички расписные потеряла, шубка Волчику мала будет, обувка и подавно. Потупила взгляд, запуская пальцы в рукава, да вспомнила рыжая, что на ярмарке купила яркую свистульку, красивую, на птицу невиданную похожую да птичьей же трелью разливающуюся. Не без сожаления достала Искорка забаву и, напоследок коротко в неё дунув, протянула на раскрытой ладони своему провожатому. Да только тот не принял дара: — Забавная вещица, но тебе она явно надобнее, чем мне. – Волкоголовый закинул морду, прикрыл глаза и, кажется, должен был взвыть, да только вместо воя волчьего птичья песнь из черного горла вырвалась. Искорка восторженно захлопала в ладоши, предусмотрительно спрятав игрушку обратно, пока лесной хозяин не передумал. — Славно! Славно! Да только, — голос теперь вновь стих стал задумчивым, —тогда мне нечего тебе предложить, Волчик. — Я могу указать тебе путь до дома. Мне же путь указывать солнце должно, да только забредаю я в такие чащобы, куда ни один луч пробиться не может, и где в самый погожий день живёт у корней древесных серая мгла. Да вижу я, что даже в эту темную ночь, солнечный свет живёт в твоих волосах. Я проведу тебя к выходу из леса, коли ты мне позволишь от косм твоих немного взять. Голос лесного покровителя сделался враз необычайно серьезным, словно бы тот предлагал отдать нечто очень и очень ценное. Но Искорка так была обрадована столь легким разрешением возникшей проблемы, что бодро вытащила из волос матушкин гребень и, припрятав его в рукаве, развернулась к Волку спиной. — Отчего ж сразу не сказал, Волчик? Хоть всю косу режь, матушка говорит у меня они на славу растут, я новую косу отпущу, в другой раз приду, уже и забудешь, что что-то брал у меня. Волчьи глаза загорелись в темной, едва отступающей ночи. Искорке повезло сидеть спиной и не видеть этого огня. — Как пожелаешь, человечья дочь. Грубая, по-звериному когтистая рука с мистическим благоговением коснулась рыжих локонов, словно бы взвешивая на руке вес полученного богатства. Из-за пояса достал Лесной хозяин кривой, увенчанный неясными рунами нож, и в одно движение под корень обрезал дивную медную косу. В поросшей коротким жестким волчьим мехом ладони они горела, как пойманный за хвост ускользающий луч закатного солнца, и, кажется, грела куда сильнее, чем дотлевающий за спиной костёр. — Ну пошли уже, Волчик. А то усну сейчас, под кустом меня оставишь, лесу на радость. — Много лесу радости от маленькой девочки. Тобой разве что лиса наесться сумеет, — сказано это было отчего-то совершенно беззлобно, как будто даже хотел волкоголовый потешить Искорку и уверить в своей защите. Зоря ещё даже не занялась, когда из леса вышла целая и невредимая Искорка, тут же подхваченная тучным мельником. Всю дорогу до дома он то отчитывал девчонку, то заходился горькими причитаниями о том, как же все за неё перепугались и как же крепко досталось братьям за её выходку. Девочке того было не жаль, и вина уколола лишь когда на порог вышла встречать бледная, трясущаяся под холодным ветром мать, перенимающая дочь под свой расписной платок. Матушка долго обливалась слезами и целовала покрасневшие на морозе щеки, без устали говоря что-то о любви и о главной драгоценности. Только её настроение резко сменилось, стоило женщине обнаружить неровно остриженные космы дочери. Это сумело остановить и бессвязный шепот, и бегущие по тонкому лицу слёзы. — Это что такое, Искорка? Где?.. Где коса?.. — А её лесной хозяин попросил, за то, чтобы из леса выйти. — девочка пожала плечами, не понимая такой резкой перемены. Мать резко схватила её за плечи и очень холодно и четко велела: — Коли спросит кто, скажешь, что мать разозлилась и в наказание отрезала. Поняла меня? В водянистых серых глазах плескался ужас и скорбь, с какой мать смотрит обычно на мертвого сына. Искорке повезло никогда раньше не видеть такого взгляда и не уметь прочитать его сейчас.