Искорка

      Время шло. Два старших сына женились, вновь наполнив дом гамом ребятни да новыми людьми. Из озорной розовощёкой и немного несуразной Искорки выросла приметная, но всё столь же строптивая Мавка, очень скоро прославившаяся на всю округу своим удивительным талантом отваживать ухажеров, какими бы славными и завидными молодцами они ни были. Разбирая гребнем огненно-рыжие кудри, мать причитала: — И по что мне беда такая, Мавка? Уж и Властислав невестку скоро в дом приведет, а ты одна всё в девках ходишь? И на смертном одре не упокоиться мне, зная, что ты без надзора останешься, не смогут братья вечно за тобою приглядывать, беспокойная твоя голова! Смиренно сложив руки на коленях, Искорка морщила курносый веснушчатый нос. Не нравилось ей, что звать её стали всегда этим странным нескладным именем, не нравилось говорить о невесте Властислава — младшего брата — излишне тихой и будто запуганной девчушке, не нравилось матушкино стремление поскорее оказаться на смертном одре. — Может оттого и шугаю женихов, чтобы ты упокоеваться не думала? И надзор мне ничей не нужен, матушка, я сама за собой приглядеть могу. Да и найдётся безумец, что терпеть меня удумает, на кого я тебя оставлю? У братьев вон — детей мал мала, невестки за малышами еле поспевают. А коли тебе занеможется? Пока от хвори твоей не избавимся, ни о каком сватовстве и слышать не желаю. Стоило матери умастить в волосах резной гребень, девушка вскакивала и пёстрым отблеском отправлялась носиться по деревне — ходила от избы к избе, мелькала везде, где было возможно, по лисьи следы путала, да убегала в запретный для юных девиц вековой лес. Убедившись, что никто за ней не следует, да вернуть не пытается, принималась за выученный с детства ритуал — достать из расшитой котомки потертую свистульку, набрать в грудь побольше воздуха да сыграть самую долгую трель, какая только выйдет. Если славно постараться и хорошо прислушаться, то совсем скоро из чащобы раздастся такая же песнь, по которой неизменно найдётся в конце тропы Лесной хозяин.       Мавка и сама не поняла, когда так зачастила к лесному знакомому, да только в лесу всегда было спокойно, никто на неё не косился и сватать не пытался, а ещё здесь всё ещё можно было зваться Искоркой — это имя отчего-то и Волкоголовому нравилось больше излишне человеческой Мавки. При всякой встрече Лесной хозяин ворчал, иногда даже порыкивая, что нечего тут человечьей дочери делать, что она только и отвлекает его от присмотра за лесом, и что приходится для неё всех зверей распугивать, потому что сама Искорка предпочитает не помнить о том, что лес для такой как она опасен. Тем не менее, всякий раз он угощал вкусными отварами, как бы промежду прочим учил лесным премудростям, и даже не запрещал трепать по ушам и теплым бокам совсем близко подходивших и порядком попривыкших к человечьей дочери зверей. — А что, Волчик, совсем этот гриб ядовитый, даже если совсем немного съесть? По что ты его тогда собираешь? Зелёные глаза внимательно смотрят за лезвием почерневшего от времени кривого ножа, обрезающего невиданный гриб у самой земли. — По то, что, если ножку его с полынью смешать, он поможет зверью от отравы съеденной избавиться. Да только глаза у тебя слишком горят, для обыденного любопытства. Чего удумала, шальная? Коли тут потравишься, я тебя к людям не потащу. — Да ничего не удумала, — рыжая прыскает в ладонь и, не выдержав долго своей тайны, доверительно сообщает, — ухажер один никак не отстанет, припугнула его, что порчу наведу, а он и не верит. Может, пару дней беспрестанного сидения в избе его переубедят. — И после этого молвят, что человек человеку — волк? В своей стае такое увидел — не спустил бы, — хмуро отмечает хозяин леса, отрезая от гриба небольшой кусок и вкладывая в ладони неугомонной девицы. — Больше этого не дам. И не боишься ведьмой за такое прослыть? От того же и бежала, если я не запамятовал. — Так он-то меня хочет до конца жизни в избе запереть! А меня может тоже воротит от всей этой женитьбы. Так что мы попросту размениваемся, Волчик, как ты учил. Что ты мне, то и я тебе. — с лукавой улыбкой Искорка прячет добычу в котомку. — Прослыву и прослыву, велика беда. Может тогда наконец и отстанут. Как по мне, лучше ведьмой слыть, чем в неволе доживать. Да и я же не сильно. Коли будет кто люб, я и не подумаю, а эти все — сами виноваты. — Была бы ты осторожнее, Искорка. Чем дольше плутаешь и путаешь след, тем обиднее после попасться. Словят когда-нибудь, одними поганками не отделаешься. И несмотря на это почти заботливое наставление, Волчик всегда помогал. Подсказывал, как правильно гриб подмешать, чтобы совсем худо человеку не сделалось, чем обувь жениху натереть, чтобы за тем с десяток дней все куры и псы деревенские ходили и за пятки цепляли, научал как венок на Ивана Купалу на воду положить, чтобы тот и с места не двинулся, а то и потонул вовсе. В вечеру возвращалась Искорка к деревне, преображаясь по пути в Мавку, и сочиняя на ходу, где была весь день да почему её братья отыскать к обеду не смогли. И удавалось это всегда легко и просто, и не верилось даже в далекое волчье «когда-нибудь словят». Не верилось Искорке ровно до той поры, пока мать спозаранку не подняла и не велела наряжаться в лучшее платье.       В ту пору с неделю ходил к их дому купеческий сын, приехавший на ярмарку вместе с отцом. Отец его слыл лучшим торговцем во всём княжестве, поговаривают, самому князю диковинки и возил, отчего пребывал у того на добром счету. Сын же его, Родомиром звавшийся, более отца и князя вместе взятых любил собирать диковинный товар со всех земель и держал под отеческим началом самую занятную для местной ребятни лавку на всей ярмарке — дерево ломилось от украшений чудных и деревянных игрушек, которые от прикосновения двигались как живые, от неизвестных сладостей и необычной, украшенной странно одежды из невиданных тканей. Неделю вился Родомир у избы, да так вился, что в лес не всякий день удавалось улизнуть вовсе не желавшей такой компании Искорке. На восьмую ночь зашел в дом и, не говоря ни слова рыжей строптивице, направился напрямую к матушке и беседовал с ней, кажется, до самой глубокой ночи, да только о чем беседовал — за деревянными стенами и сопением ребятни было не разобрать. Обрядила матушка Искорку, усадила на деревянную лавку и принялась кудри рыжие гребнем разбирать. — Вот и нам счастье пришло, Мавка, свататься вечером пойдём. Дюже ты Родомиру понравилась, обещает свадьбу до конца ярмарки сыграть и только потом к себе в город увезти. Славно выходит, любо. Девушка оторопела. Не верилось в слова матери, и не хотелось, чтобы верилось. И ладно бы только невозможность происходящего — звенящее в голосе матушки напряжение и словно бы подступающие к горлу слёзы, не позволяли даже помыслить о нормальности происходящего. — Скверные у вас шутки, маменька. Я своего согласия не давала, вы то уж знаете. Да и как княжьего любимца изведу — нехорошо совсем выйдет, правда ведь? — попыталась усмехнуться, но вышло натянуто и совсем не правдоподобно. — Никакие это не шутки, — дрожащие руки непривычно разделили копну на равные части и принялись плести две аккуратные косы, увенчанные красивыми широкими лентами. — Ты взрослая уже, стыдно столько девкой ходить. Из местных ни один уже и не взглянет, кого рыжина не пугает, твой нрав отпугнул основательно. А Родомир в восхищении, говорит, не встречал таких ранее, не испугать его, говорит, ни порчей, ни магией. Славный молодец, собой хорош. Не глупи, Искорка, хорошо? Девушка поджала тонкие пальцы оттого, что на них упали первые горячие капли. Это же скверный сон, не иначе? Не бывает же вот так в самом деле? Отчего мать не скажет, что это глупая шутка? Может припугнуть пытается, чтобы Искорка по душе себе суженого выбрала поскорее? Глупо это все, невыносимо глупо и очень, очень страшно. — Не пойду, — неожиданно твердо для себя самой заявляет девушка. — Что бы тебе не наговорил он, не пойду. Не по душе он мне, матушка. Не просите. Девушка было встала, но тонкое запястье сжала твердая, как когда-то в далеком детстве, когда мать еще не была так больна, рука. — По душе не по душе, да только видел он, как ты, непутёвая, в лес бегаешь. И в прошлую ярмарку видел, и в позапрошлую. С кем бы ты там ни спуталась, дурное это дело. И так по деревне с малолетства твоего слухи ходят, что ведьма, а теперь если люд узнает, где пропадаешь и отчего не сватаешься, тебе не простят. Кто тебя защитит, когда не станет меня? — Как защититься, придумаю, матушка. В лес хожу птиц слушать и у ручья думы свои думать, где не мешает никто. — голос как на зло не звучал больше твердым и уверенным. Страшно было врать матери, но правду раскрывать страшнее, да только жгучий стыд никуда от того не девался. Мать грубо вложила в девичьи руки гребень, и отчеканила — холодно и равнодушно — не скрывая более обиды и разочарования, словно бы читая на сквозь очевидную несуразную ложь: — Иди и прощайся с кем тебе там надобно. Ручей, птица, или тот, кто косы девицам по ночам режет. Вечером придешь сама к Родомиру, в ноги поклонишься и попросишь гребнем этим тебе волосы сорок раз прочесать. Семья у нас теперь большая, от самодурства твоего мы вовек не отмоемся, Мавра. Взрослое имя неприятно резало слух. Кажется, впервые услышала его Искорка вот так — в обращении к себе, и было оно как большое, плохо сшитое платье — не по размеру, не по душе и совершенно точно не к лицу. Рванулась девушка за порог, привалилась к тяжелой двери спиной, пытаясь дух от услышанного перевести да понять, правда ли в лес сейчас можно бежать. Да только стоило угомониться собственному громкому дыханию, да рокочущему в ушах шуму, расслышала за дубовой дверью Мавка тихий материнский плач, скорбную песнь — не то о дочери непутёвой, не то о судьбе её неказистой и так глупо свершенной. А мимо избы, будто зло потешаясь, вышагивал Родомир, взглядом сверля искаженное гневом лицо. — Уж и с две косы заплели, неужто и на эту неукротимую лисицу управа нашлась? Не серчай уж, Мавра, — внезапно смягчившись и порядком стихнув продолжил купеческий сын, — больно уж сердцу лик твой люб. Коли из чистых чувств, то и не грешно это, верно? А коли ты и в правду ведьма, то тебе же со мной безопаснее будет, люд у вас тёмный, матушке, поди, надоело бояться. Отчего-то благие намерения жениха оценены не были. Не захотелось любви этой Искорке принимать, и защиты от жениха не захотелось ни капли тоже. Ведь пока он матушке не рассказал — не было и опасности никакой верно? Да только роились в рыжей голове мысли о том, что коли приезжий заметил, то и местные догадываются наверняка, а стало быть, он и прав. Да правота эта его поперёк горла вставала, продыху не давала и заполняла сердце глухой злобой и на жениха, и на собственную неосмотрительность. Не желая тешить гостя собственными тяжкими думами, вскинула девушка голову и прошла мимо, не глядя даже на суженого. — В вечеру приду к тебе, только от того, что матушке обещалась. А сейчас и не думай за мной ходить. Раз уж всю жизнь мою у меня отнял, дом родной отнять желаешь, от земли родной оторвать, так дай хоть сейчас полной грудью вдохнуть. Не то зачарую, материнской любовью клянусь, зачарую — во век не оправишься, — и не желая слушать притворных речей, сорвалась на бег, подбирая длинные юбки парадного платья.       Дрожащими руками поднесла девица старую игрушку к губам, да только не ответили на зов её лесные недра, сколько не лилась звонкая, в тот день особенно тревожная песнь. И в пору бы было вернуться, с матушкой побеседовать, может и договориться до чего, но до того отчаянно рвалось мятежное сердце в лес, что тропы не разбирая, наугад ступая и позволяя еловым лапам трепать аккуратные косы, устремилась Искорка в самую чащу. Не подвёл Волчик, наставил на тропу нужную, и когда уже совсем немного оставалось до того, чтобы обессиленной упасть, выпорхнула девушка на поляну с серебряным озерцом, подле которого лесной хозяин строгал что-то из темной сухой коряги. — И чего пожаловала? Сегодня не звал тебя, человечья дочь, стоило бы и после первой песни понять, —волкоголовый взгляда от работы не отнимал, да только навострились уши серые, готовые любому ответу внимать. С минуту переводила девица дух, а затем бросилась на шею к лесному покровителю и затряслась не то в беззвучном рыдании, не то в смехе. — Словили. Словили, Волчок! Венчают и увозят от матери да от леса. Уверены все, что там мне безопаснее — да меня только не спросит никто. А он жуткий такой, Волчик, слышишь? Я как глаза закрою, так и представляю, как он меня с безделушками другими на ярмарке представляет. Прощаться я пришла, Волчик, зря не слушала тебя. А ещё меня теперь Маврой зовут, представляешь? Мне и Мавка не нравилась, но ведь это — совсем мрак, я не Мавра, я… Несвязные речи остановила тяжелая, опустившаяся на рыжую макушку когтистая рука, впервые за долгое знакомство удивительно мягкая — Не о той опасности предупреждал я тебя, Искорка. От любого двуногого сбежать возможно. Но человек этот и вправду лукав и хищен, волчья в нем натура, да мысли человечьи, по себе я ведаю, чем то опасно. Да только думающий о том, что с лесом можно в свои игры играть да по человечьим правилам, непременно расплачивается по заслугам, — взгляд Хозяина леса был устремлен куда-то в сторону, откуда прибежала запуганная Искорка, а шерсть на мощном загривке еле-заметно вздымалась. — Не гоже прощание в слезах проводить, коли и вправду распрощаться ты со мной и лесом решила. Усадили девушку на широкое поваленное дерево, напоили особенно вкусным в этот день отваром и даже почти по-отечески пожурили за замаранное платье да растрёпанные косы. Да только не мог этот приём длиться вечно, и скоро сменившее краски небо возвестило о нужде возвращаться в деревню, к суженному на поклон. Перед прощанием достала Искорка резной родовой гребень и протянула волкоголовому: — Не желаю, чтоб мне материнским гребнем этот Родомир волосы разбирал. Ты мне с отрочества за отца, Волчик, пусть у тебя лучше будет, — Искорка неловко отводила взгляд. Сама она не знала, на что лесному хозяину девичий гребень, да только тот, на удивление, дар принял с большим благоговением. В ту же секунду вспыхнул на мгновение на дне зеленых омутов прежний озорной огонёк, каким славилась девушка всю свою жизнь. — А коли взял подарок, то и мне что-то отдать надобно, верно, Волчик? Сам учил, лес честный обмен любит — меньше положенного не берет, больше уплаченного не дает. — Плутовка ты, каких и во всем лесу не сыщешь. Моим лисам такая бы в главные сгодилась, научила бы многим хитростям. Говори уж, чего желаешь, Искорка? — Нож твой нравится очень, как ни приду, всё на него заглядываюсь. Раз уж все вокруг говорят, что укрывать меня от чего-то надо, дай хоть что-то, чтобы сама себя защитить сумела. — Мала ты ещё от людей острием защищаться, рука не поднимется. У твоей породы когти с клыками не отрастают от того только, что сами вы не хотите. Но, коль желаешь защиты, будь по-твоему, девочка. Не изранься только сама сильнее об острие лесное, и не вопрошай потом, отчего твоя защита иного ранит. Искорка спрятала нож в котомку. В детстве всё хотелось отдать за возможность провести пальцем по полустертым рунам, но Волчик к орудию своему не подпускал, даже смотреть приходилось украдкой. Сейчас получение заветной добычи отчего-то вовсе не радовало. Словно прочитав это в потухшем взгляде, лесной хозяин мудро пояснил, что в том и отличие волчьей натуры от ведьмовской, да только занятая горькими думами Искорка ничего не поняла. Из леса возвращалась в скорбном молчании, и только у самой кромки нагнал её вороний птенец и опустился на девичье плечо. До деревни шли вместе. Однако не встретила деревня песнями да шумом, не было и мысли о празднике в глазах перепуганных жителей. Кто помоложе — беспокойно пересмеивались, говорили, мол, посмотрите какова и этого отвадила, кто постарше — смотрел на молодых с осуждением, да прочесывал избы и ближайшую округу. Вороной птенец потерялся ещё где-то подле ярмарки, и девушка в тревожном одиночестве прокралась к избе, тихой тенью скользнув внутрь. Мать вскинулась резко, словно знала, что с минуты на минуту вернется беспокойная дочь. — Где он? Ты что сотворила, Мавра? Их род у князя в расположении, а коли отец его донесет? Во многом тебя, Мавра, винили, но ведь глупа ты никогда не была, по что сейчас свою гордость притупить не сумела? Рыжая подобралась, стараясь без страха смотреть в родное лицо, спрятанное ныне под маской испуга и гнева. — Я Вас не понимаю, матушка. Я только в деревню вернулась и причин суматохи этой не знаю. — Родомир пропал. Ребятня слышала, как он отцу сказал, что нет сил до вечера ждать, собрал дары и искать тебя отправился. А где он теперь, ни отец, ни люд деревенский не ведает. Он же человек живой, неужто не понимаешь ты? Говорили мне, что ты бесноватая, что от тебя только беды ждать, да нет, решила на свою голову, что воспитаю как свою, что порядочной девушкой выращу. Отмени ворожбу свою, Мавра, я как могла убеждала отца его, что лес велик и в нем даже местный заплутать может, да только слава твоя дурная вперед тебя бежит. Позволь ему вернуться, из леса выплутаться, коли мольба матери для тебя не значит ничего, говори, чего надобно, да только не дури, Искорка, девочка, тебе же самой головы не сносить, коли им взбредет… Бессвязные причитания матери прервал резкий скрип открывшейся двери. На пороге стоял Властислав, лицо его перекосилось от безумной злой улыбки, а в глазах отражался неподдельный ужас, какого не видела девица, кажется, никогда ранее. — Нашли.       Родомира и впрямь нашли, обнаружили в лесу. Растерзанный хищными клыками, он лежал ровно посредь волчьей тропы, абсолютно бледный и какой-то нечеловечески хрупкий, напоминавший больше разбитую глиняную игрушку. Мавка почувствовала, как мир вокруг плывет, а от бьющего в нос запаха крови мутится сознание. Брат отвел её к высокой ели, и, убедившись, что сестрица крепко держится на ногах, вернулся к попыткам успокоить гнев потерявшего сына отца. Такое случается, пытается убедить себя Мавка, дикие животные опасны для людей. В этом нет никакого колдовства — Родомир городской и наверняка сотворил какую-то глупость, зашумел, напугал зверьё, то и бросилось защищаться. В этом нет и доли её вины, про себя твердит Мавка, она ясно велела за ней не ходить, случившееся — результат людской глупости, а не её собственной жестокости. Это глупое безумное совпадение, молится Мавка, да только взгляда не может оторвать от лежащего на побагровевшем кафтане переломанного человечка, неосторожно выстроганного из сухой темной коряги. Медной искрящейся в свете факелов нитью привязан к человечку чудной, неаккуратный букет. Волчий корень завёрнут в папортниковый лист, окружён желтыми солнцами ноготков, да мягкой подушкой мха. И отчётливо понимает Мавка, что вопреки всем своим надеждам и молитвами, не собирают хищные звери букетов, да не строгают кривых человечков. Разве что кроме одного. Купец поднимает на руки хладное тело, не обращая внимания на упавшую игрушку, и пошатываясь, в мрачном молчании, ступает прочь из леса, по широкой волчьей тропе. Брат продолжает смотреть так же безумно и потерянно, из груди его рвётся редкий, взвивающийся смех. Кажется, ему впервые пришлось так близко видеть смерть. — Эко ты его. Говорила моя, что ты у порога утром прокляла его. Только я и подумать не мог, что ты и впрямь вот так, сестрица. — Не я это, — голос девушки прозвучал бесцветно и пусто, не было в нем привычного запала к спору с братцем, но и повинности в нем уловить не выходило. Крадучись, Мавка вышла на средину тропы и подняла неказистого человечка. — Пойду до реки. Память суженого почту, да вернусь, пока луна не подымится. Коли расправу учинить захотят — пусть учиняют, присмотри только, чтобы мать не тронули. Я скоро. И как когда-то в далеком детстве считая шаги и надеясь пропасть на восьмом, двинулась Искорка в самое волчье логово, отчего-то не сомневаясь, что на том конце тропы её непременно ждут.       Хозяин леса, привалившись к спине сохатого, крутил в руках какую-то блестящую безделушку, и даже не повёл ухом, заслышав приближение гостьи. Теперь, Искорка, ты не только без приглашения, но и без предупреждения ходишь, как в свою избу в мой лес. Воля твоя, что ж. — Зачем? — желания выслушивать волчьи остроты не было. Впрочем, злости или обиды не было тоже, но понять отчаянно хотелось. Тем не менее вопрос лишил голос волкоголового прежней весёлости и продолжил он даже будто разочарованно. — Что зачем, человечья дочь? — Родомира жизни лишил. Я не просила. Жаль мне было с лесом и домом прощаться, но жизнью чужой за свободу платить никогда не желала. Он не меньший человек чем я, такая же живая душа как твои волки и птицы. Мягко ступая по примятой траве, в миг приблизился волкоголовый, возвышаясь и опаляя лицо горячим дыханием. — Как легко позабыть, что взращена ты в людском кругу, Искорка. Человечья натура в тебе говорит, вы привыкли, что всякий день да всякая ночь лишь вам на потеху наступают. Коли просила бы ты, лес плату взял, а за гребень твой мы до того расплатились. Я в лес никого не манил, и душу девичью из сострадания спасать не вызывался. Друг твой сам пришёл и на то, что лесово всегда было, покусился. Что лесу завещано, то мной охраняется, не моя вина, что эта добыча оказалась ему оказался не по зубам, — волчья пасть растянулась в привычном оскале. И непривычно в ней было только одно — клыки в неверном лунном свете отчего-то казались багряными.