Искорка

Практически на самом отшибе мира стояла деревня. С трёх сторон она была окружена вековым лесом, а четвертой выходила на широкую дорогу, по которой лишь на большие праздники проезжали купцы да знатные люди. В городах шла молва, будто местная девица приворожила, прокляла да извела купеческого сына, и только из-за благодушия самого купца, ценности лесного товара да маловерия князя, не было позабыто это место. Со временем строптивая и приметная Мавка обратилась неприступной и колкой Маврой, не заговаривающей лишний раз с людьми и умеющей ходить в лес так, чтобы вернуться невредимой да с полной котомкой гостинцев. Всякие слухи бродили о Мавре, юноши и девушки её сторонились, старожилы же не забывали всякий раз высказать, что от её греха отмываться теперь всей деревне и что былой роскоши им на своем веку уже не видать. В лес отправлялась девушка всё реже, больше – по надобности да крупным праздникам, желая укрыться от внимания приезжих.  – Отчего, Волчик, не воешь больше в ответ на песнь мою? Коли тревожу ныне – скажи, я буду избирать иные тропы. – Мавра ловко собирала рябину да колкую ежевику в плетёную корзину, пока лесной хозяин, привалившись к замшелой ели, снаряжал какими-то листьями да ягодами выскочившую на его руку белку. – Опять стремишься всё додумать да с собой связать, человечья дочь. Тревожила бы - при всём желании дороги до меня не нашла бы, заплутала б да сгинула. Мне просто думается, что тебе более приглашение не нужно, сама ведаешь – куда и когда можно. Ты же не удивляешься, когда тебя из деревни по вечеру не зовут, ожидая, что сама явишься. Лучше ответь, от чего так редко появляешься? Не уж то в деревне приворожило что? – Оттого быть может и не являюсь, что не зовут, вот дорогу забываю, - зелёные глаза озорно сверкнули.  – Не заговаривай мне зубов, Искорка. Коли зверя единожды верной тропой провести, так он после хоть по следу, хоть по запаху да отыщет. Девушка рассмеялась: – Не понять тебя, Волчик, забываешься. То я тебе человечья дочь, то по следу твоему отыскивать тебя должна. – Смех затих, девичье лицо вновь сделалось взрослым и серьёзным. – Сложно это объяснить. За матушку страшно, да за ребятишек братьев. Люди присматриваются, едва ли землю носом не роют, стоит мне с пустыми руками из лесу выйти. Всё норовят в ведьмовстве обвинить, ребятню мной пугают, говорят, видели, как в волчицу обращаюсь, даром, что даже поп из соседнего села ничего не углядел во мне. Может время пришло тебе ко мне украдкой бегать? Буду ночами тебе сказки человечьи читать, да свежим хлебом кормить, - Мавка попыталась свести всё в шутку, но волкоголовый ответил на удивление серьезно и строго: – Оттого не время, что не зовут, а сам дороги не знаю, - спустив белку на лапу раскидистой ели, достал из котомки наливное блестящее с боков яблоко и положил в корзинку Искорке. – Съешь по дороге. Совсем тусклая стала, ещё немного и лисы признавать перестанут.  Когтистая лапа потрепала медную макушку и Волчий силуэт спешно укрылся в лесной чащобе. Укрылся и затаился основательно и надёжно - следующая встреча выпала только на зиму. Что бы ни менялось в жизни, зима, как в самом детстве, сулила широкие гуляния и яркие празднества – пышную ярмарку, девичьи гадания, состязания среди юношей за то, кто до следующей зимы будет считаться самым удалым молодцем. В преддверии Коляды Мавре всегда казалось, что стоит ступить за порог как случится чудо – метель закружит, ярмарка станет больше, и она вновь обратится той огненно-рыжей Искоркой, которая ещё не видит во взгляде матери бесконечной скорби, и которая только боится злых россказней, пугающих малышню, а не является их главным лицом. Но несмотря на все надежды, чудо все не случается – рыжина волос от зимы до зимы тускнеет, и всё чаще приходится сидеть на холодной лавке, заманивая гостей лесными дарами, а не бегать ярким всполохом в поисках привезенной издалека диковинки. И всё-таки, если крепко зажмуриться, вдохнуть посильнее колючий морозный воздух, получается представить, что всё сейчас совсем как раньше – что люди не смотрят исподлобья, что ночами во снах не является мрачная тень Родомира, а лес за окном – не больше, чем маленькая Искоркина тайна, не простирающая когтистые еловые лапы дальше волчьей тропы.  Когда празднование подходило было к концу, и веселью стоило бы постепенно стихать, возвращая жизнь в привычную размеренную колею, толпу внезапно всколыхнуло новое известие – княжеская дочь, приехавшая с отцом на ярмарку, сильно занемогла. Играла с отцом подле леса, а затем сорвалась и побежала в чащу. Отец словил её, когда она седьмой шаг по волчьей тропе ступила, а та в руках его обмякла, да заснула. Два дня изнывала она в жару, просыпаясь минутами, безумно шепча что-то о старце, показавшем полянку с россыпью ягод, похожих на чернику, совсем как летом. Затем девчушка вновь проваливалась в беспокойный, горячеченый сон, металась по простыням, выла, не просыпаясь, по-звериному, плакала и норовила вцепиться зубами в любую, коснувшуюся её руку. На третье утро агония затихла, девочка присмирела, сон её стал глубже, однако просыпаться она перестала вовсе, и все силы в ней поддерживались только целебными отварами, которыми поили её повитухи да знахарки со всей деревни.  Поздним вечером, мать вернулась в избу, ведомая под руки старшими сыновьями – холодные зимы давались всё тяжелее, сил пробираться сквозь сугробы становилось всё меньше, а каждый порыв вьюжного ветра отдавался гулким кашлем, изредка окропляющем натруженные ладони вязкими алыми каплями. Мавра кинулась к матушке, помогая ей справиться с тяжелым тулупом и добраться до постели, подле которой уже дымился густой травяной отвар. – За попом послали, к утру должен быть, совсем плоха стала. Едва ли до утра протянет. - мать зашлась долгим тяжёлым кашлем. – Благо хоть тебя подле неё не видели. Да только все, Мавра, знамо, то последняя ярмарка была. Что ни год, умирает в наших краях вельможий ребёнок, стоит только к лесу ему приблизиться. Купцы собираются спешно, говорят, проклят лес, а значит и дары его прокляты, и деревня. Княже человек разумный, да странный, молвит, что не верит, да только не может его сердце отцовское с этим справиться. Прошу только, уверь меня, что на сей раз ты не причём, Мавра, Искорка, как тебя теперь звать?  Вместо ответа вышел лишь неуверенный кивок. Девушка уже и не помнила, когда матушка разговаривала с ней так долго. Пусть перед деревенскими и приезжими она уверенно отстаивала человечье происхождение своей дочери, стоило им оказаться на едине, как уверенность матушки в своей правоте словно бы таяла. Сейчас в водянистых глазах притаился страх, а бледные губы тронула неуверенная улыбка. Так улыбаются незнакомцам в толпе, когда надеются их смилостивить, так улыбаются слишком проницательным детям, когда те спрашивают, вернётся ли с ночной охоты отец на этот раз. И Искорке в эту минуту от всего сердца хотелось быть слишком маленькой, чтобы уметь считать этот взгляд и эту улыбку, но, к сожалению, она понимала всё слишком хорошо.  Завернувшись в полушубок и укрыв волосы расписным платком, Мавра вышла на улицу. Холод и мелкий снег всегда позволяли привести в порядок голову и хорошенько обо всем подумать. Страшно ли было, что теперь позабудется деревня? Наверное, нет, Искорке так даже проще, пожалуй, было бы. Жаль лишь ребятню, что ещё не успела сходить поразвлечься, но и без того, пожалуй, можно прожить. Пока за спиной лес, ей ничего не страшно, протянут как-нибудь. Только как не хотелось бы думать так, деревенские очень любили ярмарочные недели. Своих купцов в деревне не повелось отчего-то, и дни пышных празднований оставались единственной ниточкой, связывающей со всем остальным миром. А ещё теперь наверняка забоятся люди леса пуще прежнего, коли слух разлетится, что тот проклят, и окажутся, верно, заперты, в деревне на тридцать изб. Утром, когда разлетится весть, вестимо быть беде. И вспомнится непременно Родомир, и в болезни девочки, коли захотят, обвинят уже почти не рыжую, ведь кроме неё в лес давно никто не ходит.  За размышлениями не заметила Мавра, как вышла к большой гостевой избе. Некогда в ней останавливались купцы и частые гости, но сегодня весь первый этаж занимали князь с дочерью, да его грузный хмурый товарищ с черной птицей на плече. В этом втором едва узнавался отец Родомира – слишком быстро постаревший, тронутый сединой и ныне всегда хмурый, и немногословный. Под руку он вывел безутешного отца на порог и долго что-то ему говорил, чего не разобрать было за воем ветра. Птица на его плече нервно переминалась с ноги на ногу, прятала клюв под смольные крылья и изредка норовила не согласиться с хозяином, громко каркая и оттягивая клювом выбивающиеся из-под мурмолки волосы.  Подумалось девушке, что стоит убираться по добру по здорову, пока тут её не увидели и неверно не истолковали её присутствия. Однако стоило сделать пару неосторожных шагов по снежному насту, как сорвалась с плеча купеческого птица и спикировала в руки к Мавре, доверительно уткнувшись клювом в складки полушубка и, видимо, стремясь согреться.  – Ну что ты, глупый? – девичьи ладони в красивых рукавичках бережно огладили перья, смахивая с них только упавшие снежинки. – Путаешь верно с кем. Мне идти надобно, хороший, а за тобой придут сейчас.  – Знамо, есть от кого прятаться? – за спиной всё же раздался голов седовласого купца. – Впрочем, верно, Вам тут будут не рады, Мавра. Коли и к гибели девочки вы причастны окажетесь, я озабочусь, чтобы на сей раз стража вас отыскала и воздала, что причитается. Да не выйдет у тебя больше творить твою темную ворожбу, князь настрого запретит иметь с этой деревней какие-либо дела, я озабочусь. Не сможете больше детей чужих губить, а коли на своих позаритесь – рано или поздно свои же и изловят и с ними, вестимо, разговор будет короче. И беседовать будут не только с вами, но и с матушкой, я полагаю.  – А коли исцелю? – вопрос сорвался с губ раньше, чем успела девушка его обдумать. – Исцелю девочку, на крови поклянусь из избы не выходить, пока в деревне приезжие есть, оставите всё как есть?  В черных глазах купца сверкнуло что-то недоброе и очень хищное.  – Правда исцелить можешь? – Матушка сказывала, вы за попом послали, верно, не чаете, что она выживет. Вам нечего терять, а я хотя бы попытаюсь. Мужчина кивнул в сторону избы. – Проходи. В избе было до неприличного жарко. К князю Мавку ожидаемо не подпустили, сразу отведя к постели маленькой, теряющейся в одеялах девочки. Золотистые волосы разметались по подушкам, а тонкие губы, казалось, посинели, но Мавка настойчиво объясняла это неверным светом лучины.  – Я уговорю князя, а ты постарайся не сгубить ещё одну жизнь, Мавра. Мне говорили, что ты – достаточно умная девушка. Коли от ворожбы твоей сгинет.... И не пытайся бежать, в этих владениях всё у князя под присмотром. Мавру оставили наедине с златокосой Забавой. И сейчас, в тишине и темноте, ударило по голове собственное бессилие. А что она собиралась делать? Вряд ли помогут снадобья из лесных трав и ягод, да и где их достать сейчас? Слепо надеяться на то, что к утру девочке станет легче? Глупость ещё большая, коли послали в город, значит совсем всё скверно. И раз уж положение совсем не может стать хуже, наверное, стоит идти на самые отчаянные шаги.  Пальцы нащупали в старенькой котомке глиняную игрушку – покрывшуюся сеточкой трещин, со сколом на правом крыле. Накинув на Забаву сверху ещё и свой полушубок, девушка распахнула ставни и наполнила воздух звонкой скорбной песней. Песне ответил завыванием холодный ветер, ускоряющий танец белых снежных хлопьев. Песне ответила купеческая птица, не пожелавшая покидать комнаты, и оставшаяся приглядывать. Песне ответил Лес, таким же скорбным пением, сквозь которое едва различался Волчий вой. Когда в дверь светлицы постучали, колебаний в душе почти не оставалось. Широкими шагами мужчина, сегодня с вполне человеческой головой, в потёртом плаще, с поросшим мхом посохом прошёлся по комнате, осмотрелся, и уселся напротив красного угла.  – Ныне, когда позвали, и дорога вспомнилась, - несмотря на совсем человечий облик улыбка все равно больше напоминала звериный оскал. – По что звала, Искорка? Соскучилась? – Девочке дурно совсем. Можешь вылечить?  Хозяин леса бросает беглый взгляд на недвижимую под одеялами и полушубком Забаву и скалится сильнее. – Вот оно как? Уверена ты, Искорка? Мне твои слёзы и упрёки после не нужны.  Девушка прикрыла уставшие веки и опустилась на колени рядом с ночным гостем. – Волчик, прошу тебя. Я же не спрашиваю, про какого старца у лесной опушки она твердила, не спрашиваю, как ты мимо князя и стражи его прошёл, не прошу ответа о том, для чего тебе это. Не вопрошай же и ты того, на что мне теперь не ответить.  Волчик в ответ молчит, словно ожидая продолжения. Оно действительно очень скоро разливается волнительным шёпотом по комнате. – Плохо мне без леса, Волчик, дурно. Я сейчас девочке помогу, и всё на круги своя вернётся. Я снова в лес к тебе бегать буду, душно мне среди людей. Ну скажут, ведьма, так и что ж, если исцелять научусь? Так же хорошо и правильно, так же совсем не опасно, верно? Нет мне дороги иной, коли не исцелится от хвори – люди за затворничество и изгнание своё меня винить будут, мне и так жизни нет почти, а тут вовсе не станет. Я тебе что хочешь, ты только скажи, что можешь помочь девочке, а, волче? Опираясь на когтистые руки, лесной хозяин медленно встает и подходит к девочке. Касается когтем лица, вертит голову, ведёт носом. – А коли я скажу, что эта хворь смертельна, что с тобой будет, Искорка? – Сказано, что коли от ворожбы моей сгинет – не сносить мне головы. А что, неужто так скверно её дело? Волче подходит со спины, тормошит выцветшую русую копну, нагибается, опаляя ухо тяжёлым дыханием, молвит: – Обманули тебя, Искорка. Человечья дочь почила ещё до захода солнца.  Негодование и непонимание комом встали в горле. Что ж это выходит, пасть ей жертвой мести за дело, какого она учинять не хотела? И справедливым это кажется на какую-то минуту, ведь всё то время жаль было Родомира, от всего сердца жаль, и подлым – вот так глупо её изловили. – Коли пожелаешь, убеди их устроить поминание в лесу. При должной плате ни один не выйдет. Плата будет невысока, лес подлости к своим детям не любит.  Тонкие плечи дрогнули под массивными лапами. – Нет, Волчик. Они хотят думать, что я душегубка, но то не правда. Не нужно мне крови их. За дело мне смерть придёт с рассветом. – Ну, Коли не хочешь по-лесову, могу и по-твоему. Исцелю девочку. Да только за указание пути, я путь с тебя спросил, гребень на нож выменял. Сама должна понимать, какой плата за её жизнь будет.  – Моя жизнь? – Мавра не оборачивается, проще уж не видеть лица того, с кем подписываешь смертный приговор. – А есть чью ещё предложить? Твои друзья, - он кивает на стену, за которой должны сейчас спать князь с купцом, - тоже вполне сойдут. Только выбери кого, и душа и тело его с последним закатным лучом уйдут лесу.  Если закрыть глаза и прислушаться, - думает Мавра, - можно заставить время остановиться и думать хоть самую вечность. Но почему-то она знает, что это невозможно. Она знает, что Волчик за спиной не торопит, но ещё Искорка понимает, что знала, что ответит, с той самой минуты, как Волчик сказал, что девочка давно почила.  – Я же говорила, что не расплачусь за свою свободу чужой жизнью, Волч. Я согласна. С последним закатным лучом. Но ни минуткой раньше.   Они пожимают руки. Лицо мужчины в темноте все больше походит на волчью морду. Он сжимает руку крепко, до боли, и когти его царапают хрупкую ладонь. После по-звериному слизывает выступившую кровь и, только сейчас это замечается, нетерпеливо машет хвостом. Собственной кровью отпаивает лежащую на постели Забаву, рычит что-то на неясном наречии, бросает в маленькую печь травы, принесённые с собой, перо из хвоста несчастной птицы, оставшейся наблюдать, бережно свёрнутый рыжий кудрявый локон. Пачкает окровавленные руки в золе, чертит символы на лбу, на шее, на крошечных ладонях. Продолжает рычать и странно, рывками двигаться, и кажется Мавке, что она словно бы снова стоит на лесной поляне, на берегу серебряного озерца. И точно – Волче подходит к нему, черпает ручищей холодную воду и умывает испачканное в золе Забавино лицо, и чудится, будто на мгновение открываются ясные голубые глаза.  Утром Мавра просыпается первой. Лесного хозяина подле нет, но Забава дышит размеренно и спокойно, как и положено спящему ребёнку. О прошедшей ночи напоминает только раскрытая ставня, да разворошённая печь. Прибравшись, девушка кутается в полушубок и тихо, стараясь не будить девочку, выходит из избы – хорошо бы оказаться дома до приезда попа. Седовласый купец сидит на крыльце, пальцем оглаживая клюв ворона. Наверное, птица бы всё донесла, но он ни слова на вороном не понимает, так что это не страшно. – Забава здорова. Выспится и проснётся.  – Лжёшь, Мавра. Не могла она… – Могла. Вы ведь и так, и так меня казнить велели бы, верно? Так попробуйте велеть теперь, когда я князеву дочь в чувства привела. И Родомира вашего я не губила, но вы всё равно не поверите. Поверьте хоть в то, что мне жаль.  Не дожидаясь ответа, Искорка двинулась к избе. Дни зимой короткие, а успеть за сегодня нужно многое.  Первым делом обучила невесток какими травами матушку поить, чтобы её не тревожил кашель. Затем научила братаников мастерить игрушки из древесных обломков, и начисто прибралась в своём углу. Прошлась по деревне, оставляя у порогов домов наиболее целые и приглядные вещи – самой-то больше ни к чему. Сготовила обед, хотя и не её очередь была, и когда солнце уже прошло больше половины пути, выскользнула тенью на улицу, так и не найдя в себе сил заговорить с матушкой. На главной улице толпились люди, окружив купца и князя, гордо восседающего с розовощекой ясноглазой дочерью. Купец гарцевал на лошади, красовался и словно бы чего-то выжидал. Столкнувшись взглядом с Маврой, он наконец хлопнул в ладоши и громогласно заявил: – Деревенский люд, внемлите и слушайте, кто еще не слышал! Должно быть вы помните, что с две зимы назад, близ вашей деревни погиб мой единственный и горячо любимый сын Родомир. Тогда, будучи напуганным, я ложно обвинил одну из ваших девиц в колдовстве и детоубийстве. Сегодня я хотел бы прилюдно принести свои извинения. Не давеча, чем минувшей ночью, Мавра вернула жизнь Забаве, княжьей дочери. Дочери уже мёртвой, но ведь тем больше её поступок! Ликуйте и восхваляйте Мавру, Забава видела, как та укротила и договорилась с чудищем с Волчьей головой. Чудище то Мавриной песней в деревню было зазвано, меж домов прошлось, каждую хату осмотрело. Видела Забава, как страшны его клыки, как охочи до крови его глаза, как дик и свиреп оскал. Сам я слышал, как он на зверином говорил, да как Мавра ему на людском отвечала, и понимали они друг друга, как славные приятели. До того сильна и умела ваша Мавра, возликуйте же! По толпе прошёлся шепоток, перерастающий во взволнованный гомон и сумятицу. Нервно переглядывались девушки и юноши между собой, шептались старики, вполголоса повторяя старые легенды, все озирались несмело, словно бы боясь увидеть дикое чудище из сказок прямо здесь, опознать его в чьем-то прежде знакомом лице. Купец спокойно подошел к Мавре, колко и холодно смотря в напуганное лицо. Улыбка его отчего-то была более волчьей, чем даже у Лесного хозяина, и дух его казался в эту минуту куда более хищным. – Я своё слово держу. Деревню твою оставлю, девочка, всё как прежде будет. Даже обелить твоё доброе имя постарался, да только не силён я в красных речах, надеюсь простишь мне.  От ответной колкости спас Властислав, вовремя подоспевший, и укрывший собой сестрицу, словно бы и не замечающий, что та с кем-то беседует. – Маврочка, тебя матушка заждалась. Уж и обед пора бы подавать, а тебя все нет, а ребятня без тебя кушать не садится, все им сестрицу подавай! Юноша заливисто рассмеялся и под руку увёл девушку с людной улицы, пряча от любопытных и ныне недобрых глаз. Стоило скрыться на тихом дворе, как сошла напускная весёлость и сделался младший брат мрачным и тихим. Только у самого порога решился раскрыть причину того, за чем истинно увел Мавру, словно устыдился собственной лжи, в которую даже никто и не поверил. – Моя донесла матушке уже. Та говорить с тобой хочет, да боится, что времени не осталось. Поп-то ведь тоже приехал. Коли и он всё узнает, велит сыскать тебя, а кому оно надо, с попом-то ссориться.  Матушка сидела в сенях, сухая и строгая, как встречала Искорку в детстве, когда той стоило совсем уж сильно провиниться. Она вновь смотрела дочери в глаза, а голос оставался до того спокойным и ровным, что Искорке хотелось отдать что угодно на свете, лишь бы матушка и разозлилась уже, но вновь оказалась живой. – Это правда?  Хотелось сказать: «Нет». Хотелось сказать, что купец все неверно понял, а Забаве привиделось с болезни. Хотелось всё объяснить, совсем всё, с самого первого побега в лес и до сегодняшней минуты, но все это будто бы разом утратило вес и цену. Оттого Мавра стойко и так же тихо и спокойно ответила: – Да. Мать усмехнулась.  – Коли одну дикую тварь до избы человечьей доведёшь, за ней и иные потянутся. Я никому не верила, а ты в княжью избу самого лесного хозяина провела. Я одного просила – оказаться тебя непричастной, а ты Волчью душу за порог пустила, еще и горда тем. Никакая ты не Мавра, и даже не Мавка. Ты не умеешь любить людей. Коли волки теперь по его прохожьей тропе зачастят и весь люд перегрызут? Нет, не научилась ты о человеке думать, всё о лесе своём. Не сумела без фокусов лесных прожить, а нам теперь что? Коли зверю однажды тропу покажешь, он её по запаху всегда отыщет.  – И что тогда делать велите, матушка? Мне жить до заката осталось, я свою цену уплатила. – Раньше делать надо было, да я не верила. Убирайся, слышишь? Не смей возвращаться, ни себя, ни нас не трави. Даже если по запаху отыскать можешь, не ищи. Нет у тебя тут семьи более. И дома нет. Тебе так помирать проще будет, а нам жить. Мавра хотела было что-то ещё возразить, но в дверь застучали нетерпеливые кулаки, заголосил снаружи кузнец. – Открывай, старая. Знаю, что Мавра у тебя укрывается, не сможешь больше её прятать. Последнее, что позволила себе матушка, это кивком указать в сторону заднего двора, раскинувшегося за резным окном, снаружи которого поджидал Властислав. Солнце касалось горизонта. Бежали через всю деревню рывками, прятались между изб, укрываясь в стойлах и обветшалых сарайчиках. Властислав бегал кругами, говорил, что видел рыжие космы совсем недалеко, отваживая тех, кто подходил слишком близко, и зачем-то шептал, что все будет хорошо, и Мавра обязательно доберется до леса. Что делать в лесу, они не знали, но попрощаться с лесом перед погибелью девушка считала своим долгом, слишком много ей дала чащоба, чтобы теперь уходить, не сказав ни слова.  Так и дошли до волчьей тропы вместе, как в далёком детстве, только теперь не упиралась Мавра, а Властислав на этой дороге больше пятаков терял, чем зарабатывал. Должно быть сейчас полагалось что-то сказать, да слов ни у одного, ни у другой не находилось. Так и стояли, молча смотря друг на друга – брат, остановившись после семи шагов, сестра – перейдя за восьмой. Наконец юноша шёпотом, словно кто-то тут мог услышать, спросил: – А если бы я тогда тебя мелкую сюда не пихнул, ты бы не стала ведьмой, правда? – А меня правда бесы в грозу вам подкинули? Коли правда, то ты уже ни при чем был, я думаю. Можешь не винить себя. Властислав рассмеялся. Лес тонул в кроваво красных отблесках, за спиной приближался гул. – Скоро лес придут прочёсывать. Беги куда-нибудь, тут уж тебе виднее. И скажи другу своему, что я тебе помог и проводил. Чтоб до избы нашей не ходил, ладно?  Так вот оно что, внезапно подумалось Искорке. Властислав просто боялся оказаться на месте Родомира, и оттого подсобил с побегом до леса. Никакой чудесной братской любви в нём не проснулось, и не было это прощальным подарком матери. Хотя оттого даже лучше – матушка была права, идти умирать оказалось куда проще, если думаешь, что ни семьи, ни дома более нет, и не мучаешь себя грёзами о том, как славно было бы вдруг вернуться и начать все сызнова. Теперь не было соблазна и желания оборачиваться, за спиной ничего не было, а впереди, в конце волчьей тропы, её совершенно точно ждали, и на встречу эту необходимо было успеть до того, как лес захлебнется сумерками. Хозяин леса действительно ждал, ждал в окружении волчьих и лисьих стай, пришедших, видимо, попрощаться. Вся поляна превратилась в единое тело – деревья смотрели совиными и вороными глазами, земля фырчала волчьими носами, озеро дышало и пенилось от подплывших к берегу рыб да водных тварей.  Странное чувство наполнило грудную клетку и развязало руки, словно бы вот сейчас пришла девушка домой, впервые, впервые за очень долгое время. Не совладав с чувствами, она бросилась на шею Волкоголовому, зарылась носом в теплую шерсть на шее и тихо, совсем не грустно заплакала. Когда удалось унять слёзы, последний луч алой лентой уже скользил за горизонт и слова пришлось подбирать совсем спешно и неуклюже. – Спасибо. Спасибо, Волчик. Мне правда с тобой было весело и отрадно, в деревне так никогда не было. И если бы я не потерялась, я бы осталась несчастлива до конца своей скучной жизни. И вас, - она посмотрела вниз, на соединение хвостов и лап, доверчиво прижимающееся к рукам влажными носами, - вас я тоже очень люблю. Люди боятся, что вы придёте, но то от глупости. Вы не лжете и не изворачиваетесь, только у вас мне и стоило учиться. Спасибо, Волчик. Спасибо, Лес. Девушка крепко зажмурилась – отчего-то казалось, что так погибель точно будет безболезненной. Угасание последнего лучика пришлось на глубокий, полный хвойного запаха вдох. А затем луч совсем погас. И случился выдох.  – Коли так нас любишь, отчего что ни зима исхитряешься устроить прощание? Волк не выглядел особо вдохновленным пламенной речью, но стоило девушке поднять на него глаза, во взгляде его засквозил неприкрытый восторг. – Отчего я не умерла? – А разве должна была? Я говорил, от одной мертвой девочки лесу забавы не будет. Ты глянь, тут столько лис, что даже их тобой не прокормишь.  – Но ведь мы?.. – Мы не договаривались на твою погибель. Любите вы, человечьи дети, додумывать. Мы договаривались на то, что жизнь твоя лесу отойдёт. Прислушайся. Рыжая навострила уши. Где-то на окраине леса под тяжелой поступью ломались ветки, мужики чертыхались, бабы горько завывали, заходясь неестественно громким плачем. Кто-то твердил о том, что необходимо до полуночи ведьму изловить, пока сил она не набралась да по души деревенской ребятни не заявилась, кто-то говорил, что отныне всякий, Мавру от попа укрывающий, сам колдуном прослывет и так же излавливаться будет. На самой границе леса шептались старухи о том, что надобно чтоб ветер дорогу замёл, надобно все огни погасить, да ложных следов оставить, чай тогда заплутает и не вернется. Много и других речей было, да к ним не захотела девушка прислушиваться, хотя и были они все будто на ладони, и про каждый голос точно могла она сказать, из какой части великого Леса он доносился.  В ладони утыкалось влажное и холодное, юбку игриво трепали чьи-то зубы, зверьё словно бы пыталось разбудить застывшую в ощущениях девушку. Она отмерла, вновь фокусируясь на скалящейся волчьей морде. Вместо звонкого возмущения из горла вырвался лишь задушенный шепот. – Ты знал? Знал, что дороги к людям не будет больше? Волкоголовый кивнул. – А если бы Родомиров отец не рассказал всем? Коли не узнал бы никто, силком бы утащил? – Не каждая лесная тропа мне ведома. Знать девчушка бы всем рассказала, али ты не стерпела бы и матушке на покаяние пришла. Та давно уж знала, что после такого тебя только в лес. Коли совсем не вышло бы, быть может, и я пришёл бы своё забрать, дорога теперь известная, не заплутал бы.  – И давно ты ведал, что мне дорога только в лес?  – Дольше, чем ты можешь помыслить, Искорка. Искорка задумалась. Зверье все ещё копошилось подле её ног, и сейчас в каждом их движении читалось – не прощаться пришли, а встречать, а сейчас всё порываются норы свои показать, да тайные лазы открыть. Может хотят помочь от людей укрыться, а может и по-детски стремятся всем поскорее похвастать – посмотри, как тут хорошо, куда лучше, чем в человечьих избах. Замерев у водной глади, с любопытством рассматривала девушка собственное отражение – странно изменившееся, но вроде всё то же знакомое лицо в обрамлении огненно-рыжих всполохов.  – Не зови меня Искоркой более, ладно? Искоркой меня люди прозвали за то, за что сейчас сгубить желают, а мне думается, что не за что меня губить. – Как пожелаешь, Мавра, - Волчья голова появилась в отражении рядом, а на плечо вдруг знакомо потяжелело. – И Маврой не зови. Маврой меня назвали, чтобы к племени человеческому привязать, а я вот, - девушка коротко засмеялась, - отвязалась да в лес сбежала.  Ещё немного поразмыслив, всё так же весело добавила: – А я тебя, чтобы честно было, Волчиком звать не буду. Я любя звала, потому что думала подружиться, мне мнилось, что с тобой я свободнее, чем дома. А это всё неправдой оказалось, только пока люди силой и именем удерживали, ты дарами да чудесами лесными завлекал. Нет между вами разницы, будь вы хоть человечьи дети, хоть лесные. А теперь, Хозяин Леса, коли я не твоя прислужница, а и вправду лесова душой и телом, позволь мне уйти, осмотреть свои новые владения.  Мотнув непокорно головой, скинула полушубок и худые сапожки, обернулась к лисицам, и словно бы одним взглядом о чем-то с ними договорившись, сорвалась босая вместе с лисьим клубком укрываясь в чаще. Снег приятно проминался под босыми ногами, новые, невиданные доселе запахи наполняли нос, кружили голову, Лес казался новым, но с тем и таким знакомым, какой не была никогда родная деревня. С каждым шагом бежать было всё легче, словно на поляне остался не только странный знакомец с Волчьей головой, но и все сожаления, от которых так сладко скрываться на пружинящих рыжих лапах. Плутать и бегать придётся долго, пока не позабудется, пока не обрастет новым именем да легендами, пока наконец не поймётся, кто есть и кем стать может. Волкоголовый проводил долгим взглядом. Украдкой отрезанная рыжая прядь огнём жгла руку, сияя даже сейчас – в густой зимней ночи. Позёмка лениво укрывала цепочку лисьих следов, рядом с которой тянулась ещё одна – совсем неясная, в лунных отблесках то человечья, то такая же лисья. Лесной хозяин принюхался и хищно осклабился, разворачиваясь к волчьей тропе и скидывая человечью личину.  – Уходи, человек. Никакой Мавры тебе не сыскать, а Огнеслава не дастся.