Untergrundbahn

Поезд последний раз сильно трясет, видимо, сбрасывая сверху несколько тел, и вдохнуть получается — рвано и хрипло. В ушах еще звенит, а свет только мигающе видится просветами. Периодически накрывает: вакуум с форточкой на шумную улицу — слышно редко и мало, страшно безумно много, сердце из груди вот-вот выпрыгнет. Вокруг крик, прерывистый, пронзительный и пугающий, из всех углов доносятся хрипы и умоляющее мычание. Кто-то пытается подняться сам. Кто-то пытается вытащить из-под завалов близких, шепчет молитвы. Кто-то остается неподвижно сидеть на месте, качаясь из стороны в сторону. Где-то слышен детский плач, женские визги и то, как коротит и искрится проводка. Он безуспешно шарит руками перед собой, слепо ранит руки о стекло, сжимая ладони, и дрожащими пальцами касается лица, едва ощупывая. Кровь. Кровь заливает собой все, кровь повсюду и везде, яркий запах заполняет легкие, левый глаз тоже плывет, но уже от слез — страшно, больно и почему-то очень холодно. — Блять, — он дрожит, пытаясь не глядя вытащить стекло из израненных рук, — блять, Herrgott… Нет… Нет… Блять… Ничего не получается, шум давит на сознание еще сильнее, тело едва слушается, слезы перерастают почти в отчаянные рыдания. Он чувствует, как начинает почти задыхаться от собственных всхлипов, ощущая кровь стекающую по лицу вниз, на губы, в рот. — Эй, — мир трещит от громкого возгласа, кажется, девушки. Он выбирает сторону наугад и поднимает на нее заплывший кровавый взгляд, — ты хоть цел? Бля, пиздец… В любой другой ситуации он бы посмеялся, развел руками, спрятал страх и разочарование за одной из улыбок, за прикрытыми глазами, за уверенной позой. Но не сейчас. Его колотит еще больше, он пытается разглядеть девушку, но видит лишь силуэт в бордовом фильтре. Это настолько пугает, что он опускает голову, пытаясь думать о чем-то другом, хоть как-то не погружаться в бездонную панику. Но тут его резко вздергивают на ноги, утягивая на себя, почти не заботясь о возможно сломанных конечностях, но руки и ноги оказываются целы. Кажется, после его даже бережно сажают на сидение, чтобы в мигающем свете убирать осколки из лица и рук. Больно. Но из-за сковавшего страха он даже не дергается, только рвано дышит и послушно не открывает глаза, пока тонкие пальцы скользят по веку. Чуть позже сквозь ослабевшую пелену он смотрит на спасительницу: длинная бордовая юбка, колготки в сетку, она шарится в сумке у двери… И снова скрежет, вспышка в глазах в секунду дезориентирует — мир кренится куда-то набок под оглушающий треск. Несколько поднявшихся людей неподалеку визжат, хватаясь друг за друга, сидения и поручни, а после снова начинают спешить, мельтеша туда-сюда. Кэйя видит, как та малая часть очнувшихся из их вагона выходит через открытую дверь. Наружу. На рельсы. — Сука!.. Да где же… Ебаная вода, — матерится девушка сквозь зубы, — почему никто не носит с собой воду… Откуда-то справа слышится смешок, следом грохот чего-то деревянного, писк порванных струн и высокий стон боли. Тело дергается непроизвольно в сторону пострадавшего, только ноги не слушаются, встать не получается. Приходится повернуть голову, чтобы рассмотреть получше. Кажется, подросток с гитарой… Пел в вагоне накануне… — Воды не обещаю, — он вздыхает, держась за плечо и садясь рядом, — но в зеленой сумке вон под тем мужиком была водка. В термосе. Девушка только кивает на это, с пугающей легкостью двигает бессознательное тело и вытаскивает спортивную сумку, в которую пассажиры кидали деньги во время недавнего концерта парнишки. — Я Венти, кстати. Это псевдоним, — он посмеивается и протягивает ладонь. Только левую. И это совсем неудобно, но видно, как правая безжизненно висит, поэтому выбора не остается. — Я начинающий бард! — Кэйя, — почти задушенно хрипит, голос пропал после крика и плача, но он слабо сжимает руку, пачкая маленькую ладонь своей кровью. Сколько ему, лет пятнадцать?.. — Имечко у тебя прямо как в Старбаксе, Венти, — хмыкает девушка, резко дергая края своей и без того порванной юбки, рвет ткань на несколько ровных лоскутков, — ты как? — Угадала! Честно говоря, в жизни меня спасали только кофе и музыка, но ты посмотри-ка! — парнишка кашляет, роняет совсем истеричный смешок и взбудоражено бьет по гитаре. Точнее по тому, что от нее бедной осталось. — Не закрылся бы ей, меня бы на две части переломало! А так, кажется, только руку! Вот те на! Спасла, сестра! Будем знакомы-то? Он взбудоражено много кивает, из-за чего его почти полностью расплетенные косички летят во все стороны. Безысходного энтузиазма никто не разделяет. На самом деле почти гробовая тишина в вагоне начинает пугать, но боковое зрение улавливает, как потихоньку начинает двигаться основная масса людей, до этого бессознательно лежавших на полу. — Роза, — хмуро отвечает девушка, дергая Кэйю за запястья на себя, и вкладывая в его руки промоченный спиртом лоскут ткани, — держи и не отпускай. Потом глаз тоже обработаем. — Типа как Сябитова? — Венти не унимается, посмеивается и этим здорово отвлекает. Ладони горят огнем, слышно даже угрожающее шипение. Кажется, что их сначала запустили в ржавый миксер, а потом куда-то в кипящее масло, перед этим щедро обмакнув в аммиаке. Больно. Руки совсем дрожат, но он пытается держаться, хотя бы помощь надо принимать достойно, иначе кто он после этого… Они заканчивают за минут пять. Может, пятнадцать. Все это время Кэйя пусто смотрит перед собой, пытаясь свыкнуться с монокулярным зрением — один глаз закрыт из-за повязки на ране. Ему рассекло бровь, может, весь лоб, точно задело веко, но крови было много и она попала в глаз. Честно говоря, когда он вымаливал у преподавателя пересдачу именно сегодня, он надеялся на более положительный исход дня. Если бы он не проспал, он бы уехал на поезде, который не попал в эту мясорубку? Сидел бы сейчас в буфете около столовой, смотрел новости и поражался — вот это ему повезло! Зачетная книжка бы лежала в кармане с хорошей оценкой для повышенной стипендии, пахло бы булочками, которые каждое утро печет тетя Людмила… Но в реальности пахнет кровью, сыростью и страхом, а в ушах что-то громко-громко пищит, почти разрывается. Венти успевает отыскать на дне своей сумки телефон, да только после с отчаянным вздохом положить себе в карман брюк — сети нет. Как и на других мобильных валяющихся на полу. Собственный телефон снова чуть не режет пальцы черным полностью разбитым экраном. Да и некому ему писать или звонить, разве что спасателям. Но те и так уже должны быть в курсе. Поезда без причины в центре тоннеля так резко не останавливаются. Такого не должно быть. Перед глазами тоже все плывет, звенит и стучит, как повисший отломанный поручень прямо над головой. Кэйе кажется, что железка на него вот-вот свалится, закончит этот круговорот ужаса, и он наконец проснется — опоздавший на пересдачу, но счастливый. Живой. — Господи, — шепчет недалеко испуганная старушка, которой только-только вправляла руку Роза, — да святится имя твое, Господи… Как же так я… Как же сын там один… Никому умирать не хочется. Кэйе вдруг приходит осознание — ему тоже. Писк прекращается за мгновение, все вокруг становится слишком шумным, люди рядом будто приходят в себя — крики, плач и отчаяние — кто-то начинает подниматься, пытаться выбежать из вагона. Он вжимается в сидение до того, как толпа людей с дальней части поезда приближается к ним. Вагон пошатывается, будто вот-вот завалится на бок, в толкучке все сносят друг друга с ног, Кэйя видит, как люди давят старушку напротив. Она кричит что-то, но дотянуться не получается. Венти сидит с ногами на сидении и здоровой рукой придавливает его обратно к месту, отчаянными глазами будто говоря: «Нет, Кэйя, тебя задавят вместе с ней». Ему не хочется слушаться, не хочется понимать, но какие-то остатки здравого смысла и полубезумного желания выжить заставляют полностью залезть на сидение тоже. Люди бегут-бегут-бегут, рыдают, пытаются быстрее покинуть поезд, расталкивают других. Кричат, что нужно быстрее, нужно скорее спасаться. Роза стоит у одних из закрытых дверей, прижавшись к ним спиной, и уверенно отталкивает всех, кто залезает в ее личное пространство. Люди бегут толпами, все в их вагон — последний, настолько испуганно, что сомневаться не приходится — с головой поезда произошло что-то ужасное, еще ужаснее, чем со всеми ими. Это длится долго, Венти уже успевает дотянуться до своего термоса и с нечитаемой улыбкой сделать несколько глотков. Кэйя за шумом не слышит, но по губам видит, что мальчишка поет, продолжая прижимать к себе гитару. Почему-то вспоминается сцена из «Титаника» — смерть сжимает тисками горло, но музыканты продолжают играть. Он тоже чувствует себя утопающим, и только Венти в этом хаосе до странного успокаивает и отвлекает. Видимо, Кэйя слишком долго пялится на него, раз после мальчишка протягивает ему свой термос. А он не отказывается. Алкоголь обжигает горло и желудок, заставляя поморщиться, прикусывая щеку. Точно. Водка. Кэйя кривится, поднося ладонь к лицу, но запах крови от нее никак не помогает. Венти, смотря на него, смеется не прекращая, даже когда по голове прилетает чьей-то рукой. Кэйя тоже нервно усмехается и передает термос Розе. Та на удивление даже не морщится. Они все переглядываются, передавая термос по кругу еще раз. Главное — не смотреть по сторонам. Не видеть, что стало с теми, кого затоптали, свалив в общую кучу тел. Глоток, еще один. И становится немного лучше, спокойнее. Он вздыхает, прикрывая веки, чтобы не видеть окружающий ад, чтобы передохнуть от него хоть на пару минут. И только сейчас Кэйя слышит. Вода. В тоннеле все это время была вода — потоками по стенам, разбивающимися каплями о дно, брызгами от выпрыгивающих из вагона людей. Внутри что-то с писком сжимается, не понимая. Вода за пределами вагона все течет, пока людей внутри становится все меньше и меньше. А стоит вагону окончательно опустеть, Роза отрывается от дверей и плюхается на сидение между ним и Венти. Вздыхает, распрямляя ноги, и почему-то только сейчас скидывает с себя туфли на высоком каблуке. — Пиздец, — емко комментирует она, массируя свои ступни и оглядываясь по сторонам. — Говорил мне отец: «Не езди на метро эту неделю»… — Ого, неужто пророк? — смеется Венти, потрясывая полупустым термосом в руке. — Нет, работает в метро, — закатывает глаза девушка, отбирает термос у чрезмерно захмелевшего подростка и закручивает на нем крышку, не забывая выписать мальчишке подзатыльник. — Ай! — Венти возмущается, но одной рукой вернуть отобранное не выходит. — И что ты раньше не сказала! Роза смиряет его строгим взглядом и отдает водку Кэйе, снова поднимаясь на ноги. Бросает Венти какую-то фразу с точно фигурирующим в ней «долбаеб» и идет осматривать лежащие на полу вагона тела. Прижимая к груди отданный термос, Кэйя с плохо скрываемым волнением поглядывает на Розу и ее руку на шее старушки, несколько секунд мнется, сглатывает саднящую горечь, не решаясь задать вопрос вслух. — А что… говорил твой отец? Нервный ком скручивается внутри, давя на легкие. Девушка не отвечает, то ли задумавшись, то ли слишком отвлекшись в попытке почувствовать пульс, проводя пальцами по горлу. Кэйя замирает в немом ожидании, пока Венти снова напевает под нос пьяную мелодию, вспоминая про свою гитару и теперь обнимая ее. — Ну как… — Роза тяжело вздыхает, поднимаясь и теперь подходя к следующему человеку, — говорил, что в тоннелях на кольце появилась странная вода. Либо подземные воды, либо Москва-река… Кэйя вздрагивает, и даже его опустевший взгляд на секунду проясняется. Он судорожно вздыхает, пытается не обращать внимания на шум воды на фоне. Подземные воды? Москва-река? Она же затопит все, утопит их всех, смоет, ничего не оставив. Новая Атлантида в центре Москвы. Звучит до странного правильно, словно новый модный торговый центр, что случайным образом стал эпицентром катастрофы с кучей жертв. И одни из этих жертв они втроем. Но Кэйя не должен был здесь оказаться. Это случайность. Он просто опаздывал на пересдачу. Он просто плохо спал перед экзаменом — все выученное пропало на утро из головы. Он просто выбрал ВУЗ, куда охотно брали иностранных студентов. Он просто хотел сбежать из отцовского дома. Он просто не хотел слушать ту грязь снова и снова. Он просто мечтал быть свободным. Просто быть счастливым. Просто быть… Губы сами собой растягиваются в нервной улыбке, пока с них не срывается беззвучный смешок. Первый, второй, возможно, третий. Такой абсурд — неверие — жалость — отчаяние, что даже не смешно, но прекратить смеяться не получается, каждым новым глотком воздуха, обжигая себе легкие. Кэйя будто отдаленно слышит слова профессора про симптомы панической атаки и с еще большим ужасом осознает, что он не помнит, как с ней справляться. Грудную клетку сдавливают тиски, сердце сжимается в ощущении чего-то ужасного, — просто быть… — Кэйя слышит его стук, только не в ушах, а прямо из груди, оглушающий, кажется, слышимый всем вокруг, — просто быть… — руки, как и все тело, пробирает дрожью, картинка перед глазам снова расплывается от давящей на виски тяжести, — просто быть… — парень хватается за волосы, что-то шепчет, — просто быть… — себе под нос, повторяет одно и то же, — просто быть… — снова и снова, — просто быть… — пока в ушах нарастает шум, — просто… просто… Белые полосы бегут по экрану, нет сигнала, все воспринимается будто через толщу воды. Он сгибается на сидении почти пополам, испуганно обнимая себя. И каждому его слову, слетающему лишь шепотом с губ, вторит стук сердца — медленный, страшный, будто своим счетом погружающий дальше на дно. Кэйя считает про себя, все также смеется, полубезумно улыбается, постоянно сбивается, но начинает снова. Пока на очередное «три» не слышится писк и щелчок, как при выключении старого телевизора. Резко тишина разрывается криком, и кто-то дергает его за руку. Кэйя смаргивает пелену слез, мешающую разглядеть то, что перед ним происходит. Отдаленно он слышит голос Венти, повторяющий его имя с мольбой и отчаянием. Силуэты людей мешаются в одно пугающее пятно, но с усилием парень поднимается, разглядев Розу и мужчину, придавливающего ее к сидению. В голове не успевает проясниться, но он слышит обрывки фраз. Что-то про последний шанс, что-то про хорошую возможность. — Да че ты, — рычит мужской голос, — хули ты дергаешься… Все равно умрем… — От-тъебись, — девушка толкает его, пытается согнуть колени, ругается громко и кричит, пока ей настойчиво затыкают рот. Кэйя не может различить в ее до этого спокойном голосе ничего кроме паники и ужаса. Венти сзади матерится, пытаясь одной рукой содрать поручень сверху, отломать — звуки просто ужасные. Смешиваются в один совершенно дикий разрывающий голову шум, и Кэйя не успевает понять, как его сил хватает на то, чтобы за одежду оттянуть от Розы мужчину и со всей силы приложить о потресканное окно, разбивая его чужой головой. И мужчина перестает дергаться, оседая на пол. Кэйя отступает на шаг, делая неуверенный вдох. «Просто... быть любимым», — продолжает он отсчет. Сердце снова стучит гулким басом, только оживая новым ритмом, быстрым, спешащим за мыслями. Те роятся в голове новым шумом, что осознать сразу и не выходит. Все ощущается совсем не по-настоящему. Будто он на самом деле не здесь. Будто он не сотворил только что с другим человеком что-то ужасное. Но он сотворил, и доказательство лежит перед его ногами. Обмякшим уродливым телом с разбитой головой. Виски сдавливает нестерпимо, все кружится и трещит — кажется, его вот-вот стошнит прямо в вагоне. — Бля, — Венти подходит осторожно, пока Кэйя пустым взглядом прожигает бессознательное тело, — откуда он вылез вообще… Дебил. Роза, ты нормально? Девушка, ошалело смотря, только без слов кивает. Платье на ней теперь порвано не по задумке дизайнера — в глазах совершенно бешеный блеск от испуга и чистой ярости. Мальчишка-бард подсаживается к ней и буквально впихивает в дрожащие руки алкоголь. — Кэйя, ты где работаешь, а? Борец? Чемпион боев без правил? Приложил ты его, конечно… Венти нервно смеется, будто бы опасливо на него поглядывая. Шутит что-то, пытаясь разбавить атмосферу и отвлечь Розу, пока Кэйя с трудом переваривает вопрос. — Я учусь на онколога. Точнее, пока просто на врача, — тихо бормочет, опуская взгляд, — но какой из меня врач... хотя зачетка с собой… Он дрожащими руками роется по карманам. Опаздывая с утра, зачетную книжку он схватил в последний момент — сунул куда-то в толстовку. Неужели обронил? Потерял? Украли? Какой толк тогда вообще выбираться, если на последнюю пересдачу он больше не попадет. Кэйя никогда не был особо религиозным, в отличие от своей семьи, но почему-то вдруг кажется, что он действительно где-то ужасно провинился и сейчас за это расплачивается. Возможно, в прошлой жизни, о грехах которой часто повторял ему отец, но скорее всего в этой. Он подавленно улыбается, протирая лицо ладонью. Ткань на руках, пропитанная кровью, неприятно мажет по щеке, но Кэйя думает только о том, что теперь точно завалит сессию и его выдворят к чертовой матери. И из института, и из страны. — Столько стараться, чтобы в итоге все по пизде пошло, — он давится вымученным смешком и совсем не реагирует, когда мальчишка начинает гладить его по плечу, утешая. — Да ладно, че тебе эта зачетка. Зато ты, в отличие от этих, — Венти будто небрежно машет ладонью в сторону валяющихся тел на полу, — живой… — Ты не понимаешь, — Кэйя следит за жестом и поджимает губы, стараясь не смотреть на раскрашенных в красную палитру людей, — я во всем виноват… — Это почему это?! — Я, — Кэйе требуется ровно три секунды, чтобы настойчиво шепчущий голос отца стал звучать совсем убедительно, — потому что я гей? Роза, до этого безмолвно наблюдающая за их диалогом в углу, вдруг тихо смеется. Уставшее лицо девушки наконец озаряется подобием улыбки, а складка между бровей медленно разглаживается. Кэйя от этого смеха вздрагивает, не различая настроения и эмоций, вложенных в него. В голове только мрачные мысли, грязные, очерняющие его в глазах других. Губы по привычке растягиваются в улыбку, пока внутри что-то с окончательным треском рвется. «Мне очень жаль», — шепчет он на грани слышимости, обнимая себя одной рукой за предплечье. — Эй, Кэй… Ну ты что, — Венти хватает его здоровой рукой с пугающей решимостью, — ты думаешь, это кара небесная? Тогда не ты один виноват! Безгрешных вообще не бывает, понимаешь? Друг, ну ты чего… Давай, иди сюда, садись уже. Парнишка тянет Кэйю поближе к сидениям, двигается и усаживает между ними с Розой. Жмется с левой стороны, бормочет, что вот, он сигареты с тринадцати курил, он же смерти точно из-за этого не заслуживает. И Кэйя, зажатый, может только опустить голову и кивнуть. — Грехи отмаливать вовремя надо, — чуть улыбается девушка и выглядит так, словно обнаружила секрет бессмертия, — в церковь ходить. Причащаться. — Евхаристия переоценена! — Венти вскидывается и смеется, снова выбрав тактику отвлечения, но Кэйе совсем не смешно. Только вот усталая улыбка сама собой клеится на губы. — Да кто спорит, — Роза закатывает глаза и приглаживает прядь своих волос, — знал бы ты, что у нас творилось в церковной школе для девочек… — А что творилось-то? — Ну как. Разврат и содомия. Кэйя на секунду оживает, но тут же глухо смеется и шепчет, что Роза, очевидно, шутит. Но от ее серьезного взгляда резко становится не смешно — и Кэйя только глупо моргает, потупив взгляд. — В твои слова сложно поверить… — Ну как знаешь, — девушка вздыхает, — но я бы не стала… — А по мне так очень легко! — Венти перебивает ее, оживленно поглядывая на Кэйю. — Так. Время истории! Мальчишка подхватывает свою гитару и спрыгивает с сидения, чтобы пересесть на места напротив новообретенных друзей. Перешагивает через руку того урода, что домогался до Розы, равнодушно отпихивая ее носком ботинка. Напевает какую-то мелодию под нос, садится поудобнее и пытается начать перебирать оставшиеся у гитары струны одной рукой. На фоне все еще течет вода, отдаленно и все так же пугающе раздаются скрипы, трещание, но от мягкой мелодии под пальцами юного барда атмосфера становится будто легче и приятнее. Венти наконец определяется с ритмом, вздыхает с улыбкой и начинает, посмеиваясь: Еще в былые времена, Когда была я так мала! Кхм, был я так мал! Рифма… рифма… аха… Был у меня чудесный друг… Был у меня чудесный друг, томные глаза, Гитара нежных рук не покидала никогда, Любовь к нему — вино, сладость на устах, Во мне так много его заслуг, вымытых в слезах. Весенний теплый вечер, касание, поцелуй, Он разжигал мне в сердце пожар из дивных чувств, Раскрашивал всю жизнь мою в яркие тона, Я чувствовал, что рядом с ним цветет моя душа. Улыбка на губах, косички на ветру, Вселял в меня он часто дыхание поутру, Но долго его песне играть не суждено, И одним мрачным днем все было решено… Он замолкает на мгновение, не задумываясь перебирает уцелевшие струны, а следом дергает их с каким-то отчаянием, слишком заметным на дне бирюзовых глаз, и тихо продолжает напевать с тем же мягким мотивом: Смелый способный музыкант, Сердце-душа компании, За год сгорел хрупкий талант, А четыре я жил в отрицании… Музыка затихает, как и сам Венти. Взгляд его безумно грустный, смотрит куда-то в сторону, пока на губах играет нежная вымученная улыбка. Кэйя и Роза тоже молчат, будто боясь разрушить тонкий шлейф магии вокруг него. Кэйя нервно заламывает свои пальцы, сжимает, чувствуя все резаные раны на них, и закусывает губы, уже почти решаясь озвучить вопрос, но его опережает Роза. — Что с ним стало? — Оо… — Венти снова касается струн, но после откладывает гитару, лишь поглаживая ее здоровой рукой. — Он покончил с собой. Мой кристальный ангел… Рассыпался осколками меж пальцев. Он думал, что его чувства безответны, хотя я так… Впрочем это лишь наше с ним дело, но я правда любил его. В то время ему казалось, что он один против всего мира… Только не знал, что он сам — весь мир, по крайней мере, для меня. Кэйя давится стандартными словами соболезнования, потому что здесь им точно не место. Молчит, опустив голову и пытаясь представить эту картину: два влюбленных музыканта, вино и песни, тот же поглощающий страх быть отвергнутым. С последним чувством он был даже слишком близко знаком. Еще в подростковом возрасте отец стал догадываться о грязных мыслях Кэйи, хотя он сам до сих пор не мог понять, чем выдал себя. Может быть, потому что играл не в те игрушки, потом смотрел не те фильмы, или приходил слишком радостный после ночевок у лучшего друга. Но вскоре Кэйю ограничили во всем, заперли в четырех стенах — одиночество, нравоучения, покаяние, отрицание себя. И даже сейчас, сбежав из дома, из родной страны, он чувствовал, что из этих стен так и не выбрался. — Кэйя, друг, слушай, — обращает на себя внимание Венти, пытаясь поймать его взгляд. — Ты не прав, и не правы все те, кто вложил тебе это в голову. Я за многое виню себя, но за любовь к нему — никогда. Потому что любовь не может быть грехом. Как и чье-либо существование в принципе. — Но… — Кэйя, — подхватывает Роза, перебивая и мягко поглаживая его плечо. — Это все точно не из-за тебя, и не могло быть из-за тебя. Или ты думаешь, что хуже хотя бы этого мудака? — она по недавнему примеру Венти несильно пинает тело несостоявшегося насильника под ребра. — А есть еще хуже. И я видела хуже этого. Во много раз хуже. Твои вкусы не делают тебя монстром-грешником или виновником всех несчастий на Земле… — Поддерживаю! — восклицает радостно мальчишка-бард, уже плюхаясь между ними и машет рукой, якобы позволяя девушке продолжать свою речь. — А любовь — чистейшее чувство! — …Но страну для подобной жизни ты выбрал не очень подходящую. Акцент у тебя такой… странный… — Немецкий, — Кэйя вздыхает, но чувствует, как понемногу расслабляется. Благодаря их словам. — Я из небольшого городка в Германии. Венти выдает что-то вроде: «Вау, занесла судьба-судьбинушка», и увлеченно вертит термос в руке, пытаясь по весу понять, как долго они продержатся отвлекаясь на философию и водку. Диалог сам собой перетекает на какие-то более приятные темы, алкоголь вновь идет по рукам, пара шуток, пара песен. Кэйя уже не выглядит таким загнанным и убитым, даже на щеках появляется слабый румянец. И постепенно все вокруг кажется не таким важным, и Помпеи кажутся лишь ничего не значащими руинами. — Ты вернешься домой? — спрашивает в какой-то момент Венти, заглядывая в льдисто-голубой глаз, не скрытый за повязкой. Но замечает метания парня и только понимающе мыкает, протягивая термос с водкой. Убеждает, что глоточек поможет расслабиться. Поглаживает бережно гитару, как самое драгоценное, бормочет, что обязательно в ремонт сдаст, что подлатает и устроит концерт. Розу с Кэйей, конечно же, приглашает. Последнего по голове гладит, поправляет повязку на лице и прижимает щекой к своему плечу, после наигрывая незамысловатую мелодию и тихо мыча. Спустя время напевает что-то, похожее на самую нежную колыбельную. Облекает мысли в слова, что льются чуть громче воды за стенами вагона, в рифму вкладывает чувства и пожелания, как мудрый старший брат, а не совсем юный мальчишка, который и десятой части всех историй не знает. Кэйя дышит рвано, голова от выпитого только сильнее кружится, а горечь солеными слезами по щекам катится, пока никто не видит, пока он наедине со всеми своими чувствами. Пока в голове эхом каждое слово отдается мелодично пропетое: Возвращайся домой, мой маленький лучик, Все печали долой, страдания нас только учат, Возвращайся в тот дом, где тебя ценят и любят, Чудеса за окном, постучись, тебя впустят…