Тяжкий вред

      «В деле о маньяке в юбке новые страницы!», «Камера пыток за дверью одной из квартир «дома преподавателей»: жертва знала, на что идет...», «Ломоносовская расчленительница — расследование продолжается...», – Беспрестанно кричали последние недели до неосторожности громкими заголовками жёлтостраничные газеты, взирая из каждого без упущения киоска на всякого мелькавшего мимо горожанина. Но кричали они, как это бывало им в обыденности свойственно, многими годами опоздавши. Если бы только их издателям довелось видеть тот сокрываемый каскадами побеленных стен, дорогих абажуров и стопками учебников английской словесности мрак, окольцовывающий десятилетиями дрожащую ненавистью детскую шею, они бы тотчас потерли свои потные ладони в жажде задокументировать все его метаморфозы, смакуя каждую извратную деталь.       А те самые изменчивые облики грядущей трагедии наблюдались, пожалуй, с самых первых месяцев земной жизни агнца, о том не ведая, принесенного собственной матерью в страшную жертву.       Надя, Наденька, Надежда – «Ребенок со светлым умом, но до одури скверным характером!» – разводил руками отец девочки, поблескивая золотыми запонками на рукавах выглаженной рубашки, пока сидевшая рядом весьма степенного вида женщина изо всех изображая участливость кивала, хмуря тонкие белесые брови. Гости семейного застолья всякий раз как в первый раздосадовано покачивали головами, раздавая сбившимся с ног родителям не отличавшиеся особым новаторством советы: «Чего ж терпеть, один раз выпороть – на всю жизнь уроком будет!», «А вы на балет не думали ее отдать? Там такие непоседливые девицы здорово обучаются дисциплине, между прочим.»       И советам, как ни странно, супруги Клименские охотно следовали – негоже профессорской дочке, среди не менее высококультурной родни, иметь столь дурную славу. К своим пяти с половиной годам Надя уже играла на фортепиано, понемногу осваивала скрипку, и, чем особо кичилась мать, могла без затруднений читать английские газеты, что примечательно, даже в перевернутом виде. А вот церковное пение давалось ей куда более худо – девочка то и дело получала замечания за гримасничество и сверх меры зычный голос. Даже за столь мелкими проказами дома непременно следовала порка тяжелом отцовским ремнем, который после, аккуратно свернутый кольцом, оставлялся на одной из полок в гостиной, – той, что была в зоне досягаемости девочкиных глаз, дабы служить ей остережением, вместе с укоризненно глядевшими со стен ликами святых.       Но не так они пугали Надю, как широкая румяная физиономия брата, маячившая за окном веранды, когда тот в очередной раз с гоготом и нередко в компании поддатых товарищей влетал во двор, обозначая тем самым свое возвращение в отчий дом. Кое-как вынося неделю в училище, куда он был определен отцом, Прохор изнемогая ждал выходных — немногих дней, когда позволительно было надолго отлучаться. Встречая сына на пороге, мать утруждалась натянуть столько гостеприимную улыбку, сколько то было возможно; тут же провожала юношу за стол, спешила расспросить о вестях прошедшей недели, делавшимся отчего-то до смешного тонким голоском. Белокурый подросток, не шибко вслушиваясь в материно лебезение, то и дело стучал ложкой о дно граненой тарелки, и жадно, точно вернувшись с пашни, уплетал горячие щи. А мать так и продолжала до самого конца трапезы сидеть напротив, потирая края скатавшейся шерстяной шали и взволнованно обводить взглядом сыновьи обманчиво мягкие черты. Ей делалось тревожно от того, что супруг вновь бездумно распоряжается своим временем, делая выбор в пользу часов академических, нежели тех которые следовало бы провести с сыном.       Проблемы с Прохором отчетливо вырисовывались в семье еще с его садовских лет, когда в яслях из всей группы не находилось ни одного ребенка, не имевшего какую-нибудь гадкого, непристойного характера историю с ним связанную. Славного вида мальчик, с пушистыми белыми ресницами и пухлыми веснушчатыми щеками, видом своим был обманчив, плошал тем, что имел привычки задирать девочкам юбки, без спросу на то заключать их в свои крепкие объятья, а если те имели неосторожность возражать, непременно валить их на землю и яростно колотить, пока на какофонию детских криков не сбегалась толпа перепуганных нянечек, которым следом также доставалось подошвами сандалий в грудь. Мальчикам приходилось отнюдь не лучше — их Прошка не гнушался кусать, щипать и пинать, не нуждаясь в особых на то причинах.       Воровством хлопчик увлекся также безо всякой нужды — лучшим родом забавы для него было запустить руку в карман совей жертвы, вытянуть оттуда ключи, пару монет или пачку папирос, — это не играло никакой роли, и следом тщательно запрятать свой «трофей» подальше от людских глаз, и ближайшие пару дней с озорством потирая руки наблюдать, как сбиваясь с ног взрослые ищут пропажу.       Воспитатели единогласно, как мантру твердили: «Покажите вы наконец мальчика врачу!» Но это было исключено — статусной семье не полагается иметь сына с такого рода диагнозом! «Ему там справку как выпишут, как накрутят симптомов всяких, болезней страшных! И всё! В армию не возьмут! Ни на одну работу не устроится! Таблетками обкормят и запрут под семью замками!» — кричала жена в лицо своего супруга, безукоризненно ей кивавшего. А Прохор рос, росла с тем вместе и тяжесть его проступков, тщательно сокрываемых родителями от чутких ушей родственников и знакомых. Отовсюду Прошенька выходил гусем с воды, — «Подставили!», «Обдурили!», «Он сделать такого не мог!», «Попутали!» — открещивалась мать от всех сыновьих приводов в милицию. Все, что делал отец — применял свой излюбленный метод, — ремень, пока наконец в край не выдохся. «Раньше бить надо было, теперь уже пóлно…» — одним днем подытожил он и следом, они с матерью не сговариваясь приняли было решение пустить всё на самотек. Того более, на подходе уже была дочка, жене не следовало излишне нервничать. Но отец изъявил последнюю попытку — в кратчайшие сроки распорядился по знакомству, тем же месяцем сослать юношу в кадетское училище с особым режимом, который по его суждениям должен был наконец сделать из сына человека.       Первые недели вестей было совсем немного — Прохор казалось, не выправился, но умело затаился, как для нужд своих он и прежде умел делать. Характеристики отцу высылались стабильные, в табелях ровненько мелькали заборы четверок. Как подросла Надюшка и хлопот поубавилось, юноше стало позволяться больше видаться с прежними товарищами, хотя чаще выходные и каникульные дни проводил он среди семьи, что поперву виделось родне весьма странным изменением, но не радовать не могло. Для супругов Клименских дни стали стелиться гладко, выверенно; более не было надобности объясняться окружающим в причинах скверности Прохорова характера. Но не досягаема, в силу ограниченности угла обзора, сосредоточенного лишь на отметочных табелях, была для них исконная причина внезапного остепенения сына, особо изворотливо скрывать которую он себя даже не утруждал. Отец обращаясь в безликую картонную фигуру тупил глаза в тарелку, пока по правую от него руку осын шарил липкими пальцами промеж Надиных ног; мать была увлечена цветочными клумбами в саду, когда затворялся он на ключ с маленькой сестрой в дальней спальне. Без внимания оставленны были и синяки на детском теле, раз за разом сменяшие дург друга, расплывавшиеся лиловым поверх оставленных матерью следов розг. “Не вздумай, не вздумай никому ничего болтать!” — наказывал Прохор тряся девочкины плечи, впиваясь в ее белёсо голубые глаза своими чернеющими от переполнявшего их греха, как казалось ей, перепуганной, в полумраке задернутых штор.       То, что говорить о том не следует, девочка сама заключила еще прежде, когда надумала вдруг ежась и нелепо гримасничая с неопределенной природы своего стыда, вымолвить, умоляюще глядя матери в широкую спину: “Меня Прохор донимает.” Женщина чуть повошкаясь на нее обернулась: — Как это, — “донимает”? — надвигала она кожные складки на глубокие прорези глаз. И следом случилось одно из тех нелепых объяснений, какое дают дети незнакомым, далеким от их понимания вещам, не умея найти верных слов чтобы их описать, от чего еще больше невнятными делаются их откровения. “Ах, какой вздор!” — перебив Надю воскликнула мать, лицо которой в миг окрасилось до страшного пунцовым, и девочка было подумала, что ту пронял наконец весь ужас ситуации, но тут же отхватила звонкую пощечину, свидетельствующую о ее заблуждении. “Кем?! Кем нужно быть, чтобы так оговаривать родного брата?! Этому тебя мы учили?!” — надрывала связки женщина, треся пухлыми кулачками, — “Как смел твой поганый рот молвить такие слова?!”       Тот зыбкий призрак здравомыслия, все еще загнанно выглядывавший из-за ее спиы нашептывал об очевидной правдивости дочериных молений, но перспектива того, что упорно выстраиваемый годами карточный домик “приличной семьи” вновь рухнет, да еще с таким треском, страшила куда сильнее; посему впредь к нему добавилась еще одна несущая стена. Наде между тем оставалось лишь молча нести тяжкое бремя, все непосильнее становившееся с каждым последующим днем. Сон ее стал беспокойней, бледное лицо приняло болезненно серый цвет. Кроме того, ночами девочка дергала на себе волосы, затем пучками пряча под подушкой(но замечая плеши мать все равно лупила ее по рукам).       С Прохором родители оставались по прежнему милы, нередко наказывали ему приглядывать за сестрой, стараясь гнать от себя догадки о том, почему юноша так легко соглашается. Тот продолжал развращать Надю, не тяготясь страхом быть пойманным, и уж того более, и доли сочувствия к ней не питая. Девочка росла, неся в себе ребром стоявший поперек горла немой протест, ни выговорить вслух, ни проглотить который всё не давалось. Всё гуще мир вокруг порастал стопками учебников, все дальше заползали отвратительные лапы совратителя, все гаже становились для глаз натянутые родительские улыбки; терялся среди этого смрада прежде ощутимый запах малины в саду, доселе вызывавший небывалое довольствие(если прямиком с куста, немытой класть по ягодке в рот), сливались в узорчатую мешанину яркие звериные рожицы на обоях в спальне; тускнели с каждым днем восковые мелки и краски, задвинутые в крайний ящик стола. Границы детского мировосприятия сужались, выдавливая, тесня спектр эмоций ему отведенный, отчего еще томительнее стало выносить каждодневные муки.