house of memories

      Внезапный звонок вывел Такаши из оцепенения, в котором он пребывал большую часть вечера, не зная, куда себя деть: плохо, очень плохо, но дела за него никто не сделает.       — Привет, — от знакомого голоса в трубке стало даже как-то легче. — Не хочешь прийти?       Словно почувствовал, что Мицуя уже не вывозит.       Эта проницательность Рана порою пугала до невозможности, но молодой человек был не в том состоянии, чтобы раздумывать над этим. Ему нужна была возможность свалить и отдохнуть — и он её получил.       — Хочу, — честно ответил Такаши, протирая уставшие глаза. — Очень хочу. Когда можно?       — Да хоть сейчас, — Хайтани, скорее всего, пожал плечами и тряхнул головой, убирая с лица упавшую прядь, — Мицуя не видел его, но очень отчётливо представил, знал, как облупленного. — Риндо дома нет. Посидим в тишине. Думаю, тебе нужно это.       Да. Точно. Нужно, и ещё как.       Юноша, честное слово, не помнил, как добрался до заветной квартиры: все улицы и остановки проплыли мимо него, как в тумане. Спасибо, что вообще не потерялся. Он никогда не ощущал такой потерянности и дезориентации в пространстве, времени, в самом себе. Мерзкое, отвратительное чувство, которое Такаши надеялся вытравить чашечкой чая. И Раном.       Статный и до жути домашний молодой человек, укутавшийся в бирюзовый свитер, встретил Мицую тёплыми объятиями и поцелуем в висок. Тот уткнулся хозяину квартиры в грудь, готовый принять любую ласку. Ран положил голову на светлую макушку и ещё ближе притянул к себе Такаши, баюкая в своих руках, закрывая от остального мира, даря такую необходимую сейчас защиту.       — Пойдём, — и Хайтани увлёк своего гостя на кухню, намереваясь весь вечер отпаивать его травяным чаем, который так вовремя заварил Риндо.       — Как Луна и Мана? — аккуратно поинтересовался молодой человек, наливая кипяток в огромную кружку.       — Потихоньку, — Мицуя провёл ладонями по лицу, так тяжело вздохнув, что Ран сразу же заткнулся.       В блаженной тишине пили они душистый чай, и Такаши буквально физически ощущал, как на него наваливается усталость. Все переживания, заботы, тревоги, которые он ежедневно разгребал, не давая себе ни слабины, ни отдыха, внезапно подкатили к горлу, грозясь вылиться наружу потоком непрошеных слёз. Мицуя запрокинул голову и часто заморгал, пытаясь подавить истерику. Ран и без того дал ему слишком много, хотя мог этого не делать.       — Эй, — ну конечно, он сразу же заметил перемену в настроении Такаши и подорвался со своего места, вмиг оказываясь рядом с юношей и обхватывая его лицо ладонями. — Всё хорошо, поплачь, легче станет.       — Нет, — Мицуя помотал головой. — Не нужно.       Ран смерил его нечитаемым взглядом, а затем поцеловал.       Прерывистый вздох сорвался с губ Такаши, руки непроизвольно обхватили чужую шею, притягивая ближе, вжимая в себя, умоляя спрятать. Хайтани осыпал болезненно бледную (Мицуя кормил всех, кроме себя, видимо) кожу мелкими беспорядочными поцелуями, заставляя юношу жмуриться — то ли от удовольствия, то ли в очередных бесполезных попытках сдержать себя.       — Дурак, какой же ты дурак, — прошептал Ран, прижимая Такаши к груди. — Так нельзя, нельзя, милый, ты себе хуже сделаешь.       Ответом ему было тяжёлое дыхание.       — Посмотри на меня, — Хайтани приподнял голову Мицуи за подбородок. — Позволь себе хоть раз. Выкинь, вырви, сожги нахрен все свои принципы, забудь о них рядом со мной. В этом доме ты можешь делать что угодно.       И у Такаши сорвало тормоза.       Молча, незаметно — если бы его не била мелкая дрожь, Ран бы даже не понял, что что-то происходит, — но при этом так горько, что у Хайтани заныло сердце. Грозясь прожечь кожу, текли горячие капли, сочащиеся ядовитой, разъедающей изнутри болью. Такаши стиснул зубы, изо всех сил стараясь не завыть, но Ран наверняка не был бы против и этого.       — Может, останешься на ночь? — внезапно предложил Хайтани, ласково перебирая короткие пряди.       — У меня... а к чёрту, — выругался Мицуя, утирая мокрые дорожки рукавом рубашки. — Мне нужно это. Я не хочу возвращаться. Не сейчас.       — Я знаю, — прошептал Ран, мазнув губами по чужому виску. — Всё знаю. Поэтому и предложил.       Он даже не пытался приблизиться к свернувшемуся на его кровати клубку, давая максимальное пространство, но Такаши нырнул в его объятия сам, укладывая ладони на грудь и вглядываясь в красивое спокойное лицо Рана.       — Что?       — Хочу тебя, — честно ответил Мицуя. — Мне так хорошо с тобой.       Смотреть на стремительно краснеющее лицо было до ужаса забавно и — в большей степени — лестно. Они спали лишь раз, но Ран всё ещё помнил, что нужно делать, чтобы свести Такаши с ума. Честно говоря, многого и не надо: юноша был крайне чувствительным и податливым, и это словно восполняло его обычную отстранённость.       Ощущать мягкие губы на шее было потрясающе, а вот слышать тягучие звуки медленных поцелуев — крайне смущающе. Мицуя зарылся пальцами в длинные распущенные волосы и закрыл глаза, целиком и полностью отдаваясь во власть Рана.       Они так долго целовались, что, казалось, прошла добрая половина ночи (хотя, может, так и было), и оба успели забыть, ради чего это всё затевалось. Озарение яркой вспышкой нагрянуло, когда Такаши, завозившись под Раном, непроизвольно вжался коленом меж его ног. Хайтани осоловело моргнул и замер, тяжело дыша. Перед ним лежал такой же взъерошенный покрасневший Мицуя: в распахнутой рубашке, с мутным от возбуждения взглядом и припухшими губами. Ран еле заметно улыбнулся.       И аккуратно раздвинул длинные худые ноги, мягко держа коленки ладонями, готовый в случае чего свернуть лавочку и сделать вид, что ничего не было. Но Такаши молчал, только лишь смотрел на него своими пронзительными серыми глазами и всем видом выражал согласие.       — Ты действительно хочешь? — всё равно уточнил Ран, будучи приверженцем внятных разговоров через рот.       — Да, — и Мицуя прекрасно знал об этом. Не только Хайтани здесь наблюдает за своим партнёром.       Было тихо. Тихо, и нежно, и медленно, и крайне бережно, будто бы Такаши из хрусталя. Ран безумно хотел показать ему, что о нём тоже заботятся, что его ценят и любят так, что в глазах темнеет. Он прижимался всей грудью к тяжело вздымающейся груди Мицуи, скользил тёплыми широкими ладонями по рёбрам, слегка цепляя кожу ногтями, и двигался медленно-медленно, плавно-плавно, в каждый толчок любовь вкладывая. Ран не захотел думать о том, откуда в его голове взялось такое громкое слово. Взялось, и бог с ним. Что бы ни стояло за его действиями, важно лишь то, что они помогали: Такаши тихонько, на выдохе, стонал, сжимая кулаки, гладя Рана по спине, чуть кусая ушко, в котором блестела знакомая серебряная серьга.       Наверное, в ту ночь их можно было назвать единым целым. Наверное, они и были им. Такаши знал лишь то, что он наконец-то на своём месте. Умиротворённый. Любимый. Желанный.       Последний поцелуй был сонным и сладким.