house of memories

      Вакаса никогда не теряет самообладания. Слишком много чести, слишком уж он привык всегда держать всё — в первую очередь себя — под контролем.       Но все его привычные установки со свистом летят по пизде, когда дело касается Араши.       Нет, не так; когда Араши касается его тела.       Вакасу бесит, бесит то, как у него срывает башку от одного взгляда, вздоха в его сторону, а уж если Кейзо кладёт ладонь ему на плечо — туши свет, бросай гранату, Имауши закрывает глаза и пытается выровнять дыхание, а Араши кажется, что тот раздражённо закатывает глаза, и ладонь он убирает. С одной стороны, к счастью, с другой...       — Верни обратно.       С другой — это.       Вакаса искренне удивлён, что, несмотря на эти позорные метания, первый шаг делает всё равно он. Яростно смотрит на хмурое смуглое лицо, толкает Араши к стене и целует — жадно, собственнически, как будто назло самому себе и в то же время... жалобно?       «Я так больше не могу, пожалуйста, дай мне это».       И Кейзо даёт.       Каждый раз и всё, что Имауши хочет; а тому мало, мало, хочется больше, больше, больше; он сам обращает свои слабости против себя же, открывает доселе наглухо забитые гвоздями ставни нараспашку, впуская, отдаваясь, доверчиво ластясь к ласковым рукам и чувствуя, что его порывы ценят.       А потом — целое звёздное небо перед глазами.       Вакаса привык держать всё в себе, но, когда пальцы Араши впиваются в его бёдра, он позволяет себе маленькую слабость. Слабость, после которой у него першит в горле.       Кейзо держит его легко, как пушинку, и это даже немного оскорбляет, но колкости непроизвольно проглатываются с первым толчком. Имауши цепляется за сильное плечо, оборачивается и ловит чужие губы, увлекая в глубокий влажный поцелуй. Даже спиной ощущается, как колотится загнанной в клетку птицей сердце Араши, да что уж — у Имауши даже быстрее. Хоть в чём-то он его переплюнул.       И спустя целую маленькую — их персональную — вечность — мирное посапывание грозы Токио всё на том же плече. Араши, наверное, никогда в жизни не признается ни одной живой душе, что это — его любимое зрелище. Во сне Вакаса в полной гармонии с миром и, главное, с самим собой, и это глупое, дурацкое, не обременённое напускным спокойствием лицо хочется целовать ещё одну маленькую бесконечность.       Вакаса очень часто теряет самообладание рядом с Араши, но он тактично ему об этом не говорит. Лишь прижимается губами к светлой макушке, крепко в объятиях стискивая. Вакаса строит гримасу, но потом — потом — улыбается.