Не без чьей-то помощи

      Лунный свет, пробивавшийся сквозь высокие стрельчатые окна подземелья, рисовал на каменном полу призрачные серебряные узоры. Тяжелый, бархатный мрак ночи смешивался с теплым, колеблющимся светом камина, где потрескивали угли, отбрасывая пляшущие тени на стеллажи, забитые причудливыми склянками. Одни из них излучали тусклое малиновое сияние, другие мутнели от непонятных взвесей. Воздух был густым, насыщенным: терпкий аромат сушеной беладоны и полыни переплетался со сладковатой нотой корня валерианы и едва уловимым, но властным мускусным шлейфом самого Северуса Снейпа. Именно этот сложный, опасный букет ударил Эвелин в ноздри, когда дверь его кабинета бесшумно распахнулась перед ней, приглашая войти в это святилище тьмы и знания.       Она шагнула внутрь, сердце колотилось где-то в горле. Ее босые ноги ступали по холодному камню беззвучно, только шелест тонкой ночной рубашки под накинутой мантией нарушал тишину. Каждый нерв трепетал от ожидания. Воспоминания о дне — о грубых руках, впивающихся в бедра у стены, о жгучем поцелуе, полном ярости и ревности, о властном обладании — заставляли низ живота сжиматься сладкой судорогой. Но сейчас она жаждала иного. Не бури, а глубокого, спокойного моря. Не доминирования, а безоговорочной, сосредоточенной на ней преданности.       Он стоял у высокого окна, спиной к комнате и к ней. Его черная домашняя мантия была расстегнута, обнажая черную же рубашку из тонкой ткани и бледную шею, резко контрастирующую с темными прядями волос, спадавшими на воротник. Силуэт его — высокий, поджарый, но излучающий скрытую мощь — казался вырезанным из самой ночи. Луна серебрила его профиль, когда он медленно повернулся.       Черные глаза, обычно холодные, как глубины Черного озера, встретили ее взгляд. И в них не было той дневной ярости. Была глубокая, почти неузнаваемая тень. Тень вины, смешанной с таким голодом, который пугал своей интенсивностью. Эвелин почувствовала, как подкашиваются ноги не от страха, а от внезапной волны нежности. Она сделала шаг вперед, дверь мягко щелкнула за ее спиной, запираясь на немыслимое заклятие. Тишина кабинета сгустилась, стала осязаемой, обволакивающей их со всех сторон.       — Северус…        Ее голос был чуть громче шепота, но он прозвучал громко в этой тишине. Она приблизилась, ее пальцы, холодные от ночного коридора, коснулись его руки, лежавшей вдоль тела. Кожа под тонкой тканью рубашки была теплой, а мышцы напряглись под ее прикосновением, как струна.       Он перехватил ее ладонь. Его длинные пальцы с легкой шероховатостью от работы с ингредиентами обвили ее кисть. Поднес к своим губам. Не просто прикоснулся. Он поцеловал костяшки пальцев — медленно, почти благоговейно, ощущая под губами тонкую кожу, мелкие косточки. Его дыхание, горячее и неровное, обожгло ее кожу. Он опустил голову так низко, что темные пряди скрыли его лицо.       — Эвелин, — Голос его был низким, хриплым от сдерживаемых эмоций, пропитанным горечью и раскаянием. — я… обязан принести извинения. За сегодняшнее… в том проклятом классе. — Он поднял голову, заставив себя встретить ее взгляд. Глаза были неестественно блестящими. — Я потерял контроль. Повел себя как… варвар. Взял тебя с грубостью и силой, о которой сам вспоминаю с отвращением. Не думая о том, что ты могла чувствовать. О том страхе… — Его пальцы сжали ее ладонь почти болезненно. — Я видел его в твоих глазах. Даже сквозь… ответную страсть. Этот жалкий шарлатан Локонс… его наглая самоуверенность, его похотливый взгляд на тебе… они взорвали во мне что-то темное. Но это… это не оправдание. — Он сделал паузу, глотая ком в горле. — Ты не объект для моей слепой ярости. Не трофей. Ты…— Голос сорвался. — Прости меня. Я… я ненавижу саму мысль, что причинил тебе боль. —       Его слова повисли в густом воздухе кабинета, наполненном ароматами зелий и дыма. Он наконец поднял взгляд до конца. Черные глаза были огромными в бледном лице, полными невероятной уязвимости и боли. Его руки сжали ее плечи, уже не властно, а скорее с отчаянной хваткой человека, боящегося упустить что-то хрупкое и драгоценное. Эвелин почувствовала, как что-то теплое и огромное распирает ее изнутри. Этот человек, всегда казавшийся высеченным из льда и гранита, стоял перед ней расколотым, обнажая самую сердцевину.       Она улыбнулась ему, мягко, понимающе. Приподнялась на цыпочках, преодолевая разницу в росте. Ее губы коснулись его. Сначала легчайшее прикосновение, утешающее, как дуновение ветерка. Потом чуть сильнее. Ее ладони скользнули по его груди под расстегнутой мантией и рубашкой, ощущая твердые мышцы пресса, тепло кожи, бешеный стук сердца под ребрами.       — Северус, нет… — прошептала она, отрываясь на мгновение.       Голос ее звучал теплее пламени в камине.       — Не извиняйся так… Мне… — Она покраснела, но не отвела глаз. — Мне было хорошо. Даже там. В пыльном классе. Не потому что я жажду грубости… а потому что это был ты. Только ты. Твоя ревность… твоя дикая, всепоглощающая страсть… они кричали мне о том, как сильно ты меня хочешь. Никто другой… — Она содрогнулась. — Никто другой не смог бы пробудить во мне ничего, кроме отвращения или старого страха. Локонс… он лишь напомнил о прошлом кошмаре. А ты… ты заставляешь меня чувствовать живой. Желанной до безумия. Твоя грубость… она была доказательством. Доказательством того, что я твоя. И сегодня ночью… — Она прижалась лбом к его груди, слушая бешеный ритм сердца. — Я хочу другой стороны тебя. Нежной. Хочу, чтобы ты любил меня… так, как только ты умеешь любить по-настоящему.       Ее слова подействовали как сильнейшее зелье. Лед в его глазах не просто растаял — он взорвался темным пламенем преданности и облегчения. Тень вины не исчезла полностью, но была отодвинута этим признанием, этой потребностью в нем. Снейп притянул ее к себе медленно, обвивая руками ее талию так крепко и в то же время так осторожно, будто боялся раздавить хрустальную фигурку. Его губы нашли ее рот в поцелуе, который начался как трепетное прикосновение, губы скользили по ее губам, ощущая каждую неровность, обмениваясь дыханием, смешивая вкусы: ее — теплый, сладковатый; его — терпкий, с легкой горчинкой черного чая. Потом глубже. Язык коснулся ее губ вопросом, и она открылась ему. Он вошел мягко, не спеша, не завоевывая, а исследуя, каждый уголок рта, небо, зубы. Поцелуй был долгим, пьянящим, полным немой благодарности и пробуждающейся страсти.       — Тогда позволь мне искупить вину.        Его шепот гудел у ее губ, вибрируя на коже. Он оторвался лишь на мгновение, чтобы его руки нашли застежки ее мантии. Пальцы двигались плавно, расстегивая одну пуговицу за другой, не торопясь, словно разворачивая драгоценный дар. Школьная мантия соскользнула с ее плеч на каменный пол с мягким шуршанием, обнажив простую белую ночную рубашку из тонкого хлопка. Ткань была полупрозрачной в теплом свете камина, очерчивая изгибы ее тела, скрывая и открывая одновременно.       — Каждое прикосновение этой ночи будет принадлежать только тебе. Будет направлено только на твое наслаждение.       Он легко поднял ее на руки. Сила его худощавого тела всегда удивляла ее. Он нес ее не как трофей, а как что-то невероятно ценное, к дивану у камина — широкому, старинному кожаному дивану, застеленному пледом из плотной, невероятно мягкой шкуры шведского короткорогого дракона, подарок от старого ученика, занимавшегося драконоводством. Он положил ее осторожно, как укладывают редкий манускрипт на алтарь. Плед был прохладным на ощупь, но быстро впитывал тепло ее тела и жар камина.       Снейп опустился на колени перед диваном. Его темные волосы упали на лицо штормом, скрывая выражение, когда он наклонился к ее ногам. Первым прикосновением был поцелуй к лодыжке, не символический, а ощутимый: губы приоткрылись, теплый влажный язык медленно обвел выступающую косточку, затем мягко посасывал нежную кожу выше нее. Эвелин вздохнула глубже, пальцы машинально запутались в его волосах.       — Ты так прекрасна… — прошептал он против ее кожи, и дыхание его было горячим на влажном следе от поцелуя. Язык скользнул выше по икре, плавная линия по напряженной мышце, оставляя ощущение жгучей влаги. Он целовал путь к подколенной впадине, особенно чувствительному месту и задержался там губами и языком, вызывая у нее мелкую дрожь и тихий стон.       Его руки легли на ее бедра. Большие ладони обхватили их с внутренней стороны. Большие пальцы начали массировать кругами медленно увеличивающегося радиуса, разводя ноги шире с невероятной терпеливостью и чуткостью к каждому ее напряжению или расслаблению мышц под пальцами. Он чувствовал мельчайшую дрожь в ее бедрах и замедлялся, давая ей привыкнуть к его прикосновениям, к ощущению открытости.       Наклонясь ниже, его лицо оказалось у самого основания ее живота. Дыхание горячее и влажное обожгло кожу чуть ниже пупка через тонкую ткань рубашки. Его губы коснулись кружевного края ее трусиков, нежно поцеловали сквозь ткань над лобком. Носом он провел по линии резинки вниз, глубоко вдыхая ее чистый, возбужденный аромат, смесь теплой кожи и мускуса желания.       — Твоя сущность… она опьяняет сильнее любого зелья.       Его голос был низким вибрационным гудением прямо над местом ее максимальной чувствительности. Пальцы зацепили тонкие кружевные лямки трусиков и потянули их вниз со скоростью молитвы. Он целовал каждый открывающийся сантиметр кожи: сначала холмик лобка с редкими каштановыми завитками, потом верхнюю линию половых губ. Когда трусики соскользнули до колен и он снял их совсем, он раздвинул ее ноги немного шире руками.       Его пальцы, длинные, ловкие мастера зелий раздвинули нежные наружные губы с невероятной нежностью и уважением, словно разворачивая лепестки самого редкого цветка на свете. Открылась набухшая от возбуждения розовая плоть, блестящая влагой ее собственного желания: темно-розовый бугорок клитора пульсировал у вершины, а под ним виднелся влажный вход.       — Идеально…— выдохнул он с таким благоговением, что у Эвелин перехватило дыхание.       Первый контакт языка был обжигающе нежным. Он начал не с самого чувствительного места, а с внешних губ. Длинным плоским движением снизу вверх, медленно собирая скопившуюся влагу. Он смаковал ее вкус — чистый, сладковато-соленый нектар желания — закрыв на миг глаза. Затем повторил движение, чуть сильнее прижимаясь языком.       Она застонала глубже, бедра дернулись инстинктивно. Его руки мягко прижали их обратно к пледу.       — Тссс… — прошептал он против ее кожи. — Позволь мне любить тебя.       Язык переместился выше. Он обошел вокруг бугорка клитора широкими кругами, дразняще близко, но не касаясь самой чувствительной точки сначала. Плоскость языка скользила по окружающей нежной коже, вызывая мурашки предвкушения. Потом кончик языка едва коснулся верхушки клитора, легчайшее касание электрической искры.       Эвелин ахнула.       Снейп повторил несколько кругов широким языком вокруг эпицентра и легчайший щелчок кончиком прямо по нерву наслаждения. Ее пальцы впились в его волосы сильнее.       Только когда она была готова закричать от дразнящего напряжения, он приложился к клитору полностью. Нежно охватил его губами и начал посасывать, ритмично, с переменной силой. Одновременно кончик языка вибрировал точно по самой чувствительной точке под капюшоном. Это был гипнотический ритм: посасывание — вибрация — пауза для широких ласкающих движений языком по всей поверхности вульвы — и снова сосание и вибрация.       Он углубился ниже. Язык скользнул между половых губ прямо к источнику влаги. Проник внутрь неглубоко, может быть, на пару сантиметров, но ритмично двигаясь внутрь и наружу с той же неторопливостью и точностью движений мастера зелий у котла. Он чувствовал каждое пульсирующее сокращение ее внутренних мышц вокруг языка, каждое выделение новой порции смазки.       — Северус… пожалуйста… я не могу…— простонала она сквозь стиснутые зубы, тело выгибалось дугой над пледом.       Он не дал ей кончить сразу, отстранился на мгновение. Его губы поцеловали внутреннюю поверхность бедер. Горячие и влажные поцелуи по чувствительной коже, пока его пальцы заняли место языка.       Средний палец правой руки проник внутрь нее медленно, скользко от обильной влаги. Он вошел до второго сустава и изогнулся вверх в поиске знакомой неровности на передней стенке влагалища — той самой точки G. Найдя ее подушечкой пальца, упругую горошинку, он начал ритмично нажимать на нее: не быстро, а с нарастающим давлением толчков. Одновременно указательный палец той же руки присоединился к среднему внутри нее, не для глубины, а для расширения ощущения заполненности.       Большой палец левой руки вернулся к клитору. Не к вибрирующим ласкам языка теперь, а к твердым круговым движениям по плоти вокруг него и прямым поглаживаниям сверху вниз по самому бугорку.       — А-ах! — Она запрокинула голову назад.       — Вот так… — прошептал он против ее бедра. — Отдайся ощущениям.       Его пальцы работали в синхронном ритме: два внутри толкались и массировали чувствительную точку, большой снаружи давил и тер клитор. Эвелин потеряла связь с реальностью. Мир сузился до этих трех точек контакта с его пальцами и бешеного пожара в низу живота.       Но Снейп был мастером контроля даже сейчас. Когда первый мощный спазм попытался прокатиться через нее, он замедлил движения большого пальца на клиторе до мучительного легкого нажима и ослабил давление пальцев внутри.       — Нет… Северус! — вырвалось у нее в отчаянии.       — Позже… — прошептал он властно.       Он использовал эту паузу для другого ласкового вторжения. Его левая рука потянула край ее ночной рубашки вверх, выше талии. Он наклонился и взял один напряженный сосок в рот, нежно обвив языком ареолу сначала широкими кругами, потом начав посасывать саму темную вершину с возрастающей силой. Зубы легонько прикусили кончик, не для боли, а для острого сладкого укола удовольствия.       Эвелин протяжно застонала.       Он переключился на другую грудь. Такие же ласки языком и губами, такой же легкий укус зубами.       Только когда она была на грани исступления от переизбытка стимуляции и сдерживания оргазма, его пальцы внутри все еще нежно толкались и массировали точку G. Он вернулся к клитору большим пальцем правой руки, левая теперь поддерживала ее таз. И начал жесткий финальный аккорд: быстрые маленькие круги прямо по бугорку с постоянным сильным давлением.       Это было последней каплей.       Первый оргазм ударил в нее как молния. Все мышцы тела напряглись до предела в немом крике на долю секунды перед тем, как конвульсивно затрястись в освобождении. Влагалище судорожно сжалось вокруг его пальцев внутри с такой силой, что они едва могли двигаться. Горячие волны удовольствия бились о нее изнутри одна за другой.       Снейп не остановился ни на секунду. Он замедлил движения пальцев внутри до легкого пульсирующего давления в такт ее спазмам, а большой палец на клиторе продолжал свои круги, теперь уже не жестко стимулируя перевозбужденный нерв, а мягко поглаживая его плоскостью. Его рот вернулся к клитору, просто нежно лизал его широкими плоскими движениями языка, продлевая каждую пульсирующую волну оргазма до немыслимых пределов наслаждения.       Она плакала от переизбытка ощущений. Тихие рыдающие всхлипы вырывались из горла между прерывистыми стонами. Ее тело выгибалось дугой на драконьем пледе.       Когда последние спазмы стихли и тело обмякло в блаженном изнеможении, он осторожно вынул пальцы из ее дрожащего тела. Поднялся над ней. Его лицо было серьезным и сосредоточенным, словно лицо алхимика после завершения сложнейшего зелья. Он поцеловал ее живот долгим теплым поцелуем над пупком. Потом грудь, каждый сосок ласково взял губами без напряжения. Потом шею — ниже уха. Наконец губы — долгий глубокий поцелуй со вкусом ее на его языке.       Он встал с колен. Черная мантия соскользнула с его плеч на пол беззвучно. Расстегнул пуговицы своей черной рубашки и сбросил ее. Перед ней предстал Северус Снейп без привычной брони одежды: бледная кожа торса с четкими очертаниями мышц — поджарых, но мощных, покрытая редким узором темных волос на груди и вдоль линии живота. Шрамы старые и новые, следы опасных экспериментов и давних конфликтов белыми нитями выделялись на бледной коже плеч и ребер. Его член стоял полностью эрегированным, темно-бордовым от возбуждения, с отчетливо пульсирующими венами по длинному стволу и крупной головкой, блестящей от предэякулята и следов ее влаги с его пальцев.       Но он не торопился вторгнуться окончательно. Он лег рядом с ней на диван, не сверху всей тяжестью, хотя она бы приняла и это, а на бок лицом к ней. Одной рукой он притянул ее к себе так, чтобы их тела соприкасались всем фронтом: грудью к груди, ее мягкие груди прижались к его плоской мускулистой груди, животом к животу, его эрегированный член уперся ей в лобок, ногами сплелись.       — Я войду медленно… — прошептал он прямо в ее губы между новыми поцелуями, более страстными теперь. — Говори мне… если что-то будет не так. — Его ладонь легла ей на бедро и мягко отвела его в сторону.       Он приподнялся над ней лишь слегка, опираясь на локоть. Головка члена коснулась входа в ее киску, все еще влажное и пульсирующее от оргазма. Скользнула несколько раз вверх-вниз по ее половым губам и клитору, собирая остатки смазки для себя и усиливая легкую дрожь в ее теле после кульминации.       Затем он начал входить. Не одним властным движением дня. А бесконечно медленно. Сантиметр за сантиметром его твердая горячая плоть скользила внутрь нее, раздвигая стенки влагалища, заполняя каждый миллиметр пространства. Он вошел полностью и замер. Его тело напряглось над ней от усилия контроля.       — Боже… — выдохнула Эвелин широко раскрытыми глазами. Это было совсем другое ощущение после дневной стремительности. Это было погружение.       — Ты идеальна… — прошептал он хрипло, целуя ее шею, ощущая каждой клеткой тела, как ее внутренние мышцы мягко обнимают его длинный ствол. — Такая теплая… такая тесная для меня… такая влажная только для меня. —       Он начал двигаться. Длинные толчки: почти полностью выходил, оставляя ощущение пустоты, лишь для того чтобы войти обратно плавно до самого основания. Головка члена терлась о каждую чувствительную складку внутри, основание массировало клитор при каждом входе.       Руки Снейпа гладили ее тело. Одна легла под ее ягодицу, мягко приподнимая таз для лучшего угла проникновения. Другая скользнула к груди, пальцы ласкали уже чувствительный сосок. Сначала легкие круги вокруг ареолы, потом осторожное закручивание самого кончика в такт движениям бедер.       Он менял ритм. Ускорялся слегка на несколько толчков, чтобы она почувствовала пульсацию его члена внутри нее, затем замедлялся до мучительного трения, когда он почти не двигался, только вращал тазом так, чтобы головка терлась глубоко внутри по самым чувствительным зонам. Его губы почти не отрывались от ее рта, шеи или груди, глотая стоны, смешивая дыхание.       Через какое-то время он перевернул ее на бок спиной к себе. Притянул плотно к своему телу. Одной рукой осторожно приподнял верхнюю ее ногу, согнутую в колене. Вошел в нее сзади под новым углом, который позволял члену проникать еще глубже, задевая совершенно новые точки внутри. Большой палец его свободной руки безошибочно нашел клитор и возобновил ласки. Легкие круговые поглаживания, пока бедра двигались ритмично, а шлепки кожи о кожу были тихими интимными звуками в комнате. Его губы целовали затылок, шею, ухо, шептали обещания, похвалу, признания:       — Чувствуешь, как я хочу тебя? Каждое движение только для тебя… Кончи еще раз, Луна моя… Кончи на моем члене…       Второй оргазм накрыл ее как цунами, сильнее первого, тело содрогнулось как в лихорадке, вагина пульсировала вокруг него судорожными спазмами, выжимая низкий стон из его горла. Он замедлился, продлевая волны ее удовольствия, но не кончая сам.       Он помог ей перевернуться обратно на спину. Раздвинул ее ноги шире, опустился между ними на колени. Толчки стали глубже, но все еще сохраняли ту же нежную интенсивность. Его руки держали ее за бедра, пальцы массировали ягодицы, большой палец иногда скользил к самому центру ануса, касаясь сухой напряженной кожицы лишь легким дразнящим движением кончика пальца, без давления, без проникновения. Член внутри нее пульсировал все сильнее, растягивая, заполняя, головка била в шейку матки уже не резко, а мягко, ритмично. Эвелин отвечала на ласки сама: гладила его грудь, щипала маленькие плоские соски, что заставляло его рычать тихо, но он держал контроль над своими движениями, все еще фокусируясь на ней.       Третий оргазм был самым мощным. Он начал строить ее медленно через постоянное глубокое проникновение и непрекращающиеся ласки большого пальца на клиторе. Когда волна подошла, она закричала его имя, тело выгнулось неестественно, слезы потекли по вискам, вагинальные мышцы сжались в серии сильных конвульсий, соки хлынули по бедрам, заливая драконий плед. Только тогда Снейп позволил себе сорваться, ускорив толчки до животного ритма, войдя глубже чем когда-либо, рыча ей в шею слова обладания:       — Да… моя… бери меня… я кончаю в тебя…       Горячие обильные струи спермы излились внутрь нее пульсацией за пульсацией, заполняя до краев. Его тело прижалось к ее всей тяжестью, губы впились в место соединения шеи и плеча, оставляя глубокий красный, а потом синеющий укус. Член пульсировал внутри еще долгие секунды, пока он не затих, тяжело дыша.       Они лежали сплетенные долго, его член медленно размягчаясь все еще внутри нее. Его руки гладили ее волосы, спину. Потом он осторожно вышел, сперма потекла по ее бедрам. Он поднялся, протянул ей руку, помог встать с дивана. Поднял свою мантию, бережно укутал ей плечи поверх разорванной рубашки. Взял за руку, повел через кабинет к маленькой неприметной двери в дальнем углу, которую Эвелин никогда раньше не замечала.       За дверью была его спальня. Небольшая комната без окон, стены тоже каменные, но задрапированные тяжелыми темно-зелеными тканями. Большая кровать, покрытая темным покрывалом, занимала центр комнаты. Запах здесь был другим: меньше зелий, больше старого дерева, кожи и чистого постельного белья с легкой нотой его кожи. Единственный источник света магический шар на тумбочке, дающий мягкий рассеянный свет.       Снейп закрыл дверь за ними. Повернулся к ней. Глаза все еще были темными, но спокойными, как глубокое озеро после шторма. Медленно стянул с нее мантию. Помог снять разорванную рубашку. Теперь она стояла перед ним полностью обнаженной при мягком свете. Синяки от его пальцев на бедрах, запястьях, следы укусов на шее и груди блестели на бледной коже. Он провел пальцем по самому темному синяку на бедре.       — Больно? — спросил он тихо.       Она покачала головой.       Он наклонился, поцеловал синяк. Затем другой. Каждый след его дневной ярости встречал его губы. Потом он поднялся, поцеловал ее губы долго, нежно.       Повернул ее спиной к себе. Его руки легли ей на плечи, медленно повели к кровати. Она легла на спину. Он раздвинул ее ноги. Но не для немедленного соития.       Вместо этого он лег между ними снова. Но теперь это было посвящение другому храму. Его губы, язык, пальцы исследовали каждую складку, каждый шрам — старый тонкий шрам на внутренней стороне бедра от детской травмы, каждую родинку. Он целовал внутреннюю поверхность колен, подколенные впадины, плавно поднимаясь выше. Его ласки были еще более медленными, медитативными, чем у камина.       Когда его язык снова нашел ее клитор, это было не для быстрого возбуждения, а для долгого глубокого поклонения. Он лизал его широкими плоскими движениями, как кошка, иногда замирая, чтобы просто подышать теплом на влажную кожу. Пальцы одной руки ласкали грудь, другой поглаживали внутреннюю поверхность бедра.       Он довел ее до оргазма так — не взрывного, а глубокого, разливающегося тепла по всему телу, которое заставило ее просто тихо застонать и выгнуться медленно, как лук.       Только после этого он поднялся над ней. Вошел в нее снова медленно, как в первый раз сегодня. Их любовь в постели была долгой, плавной, наполненной шепотами признаний, которые никогда не выйдут за стены этой комнаты. Он кончил внутри нее второй раз уже без рева, без отметин, только с долгим глубоким поцелуем и словами: — Ты — мое величайшее зелье… моя Амортенция. Моя Луна. —       Они лежали потом обнявшись под темным покрывалом. Его рука лежала у нее на талии, защищающе. Ее голова покоилась у него на груди, слушая ровный стук сердца. Факелы за стенами тускло мерцали в коридорах замка, уснувшего под луной. Здесь же, в этой каменной берлоге, горел их собственный неугасимый огонь — сплетенный из тьмы желания, ярости, ревности и этой новой хрупкой нежности, что оказалась сильнее всех стен Хогвартса вместе взятых. Эвелин знала: пока этот огонь горит, ничто не страшно. Ни Локонс, ни прошлые страхи, ни даже сам Темный Лорд, если бы он воскрес, не смогли бы отнять у нее этого ощущения полной безоговорочной принадлежности ему и себе в его объятиях. Ночь действительно только начиналась.