Doomed (one day, i'll watch as you're leaving)

      В его снах постоянно вспыхивают испуганные глаза Люцериса.       Война продолжается, Черные и Зеленые воюют за своих правителей каждый день, каждую секунду проливают реки крови, знать и простые люди расплачиваются своими жизнями и честью, и не имеет значение, виновны они или нет.       Но Эймонду нет дела ни до кого из них.       (Кроме одной жизни, которую он забрал еще там, в самом начале).

***

      Когда он возвращался с того рокового вечера («та ночь, когда он положил начало Танцу», материнским шепотом зазвучал голос в его голове), Хелейна была первой, кто встретила его.       «Мы обречены! Обречены!» — Вопила она, пока ее дети прятались где-то в Замке.       Он не остановился, чтобы выслушать ее крики и проклятья.       Войдя в Зал Совета, он увидел мать, обкусывающую кожу вокруг ногтей. Ее глаза, покрасневшие от слез, смотрели на него нечитаемым взглядом. Дед не удосужился поприветствовать его. Отто, опустив голову на ладони, вероятно, отчаивался вместе с дочерью из-за сорванных Эймондом переговоров, ведь его драконица Вхагар разорвала Арракса на части.       «С возвращением». — Сказал пьяный в стельку Эйгон, все еще взволнованный и гордый своей коронацией, и Эймонд ответил ему (лживой, лживой, лживой) ухмылкой.       (У Эймонда не хватило духу сказать ему, что он не гордился, все еще не гордился).

***

      Он начал видеть Люцериса везде и повсюду.       Впервые он увидел племянника на похоронах Джейхейриса. В каждом коридоре Красного Замка были слышны рыдания и крики Хелейны, которую изо всех сил пыталась успокоить мать. Эйгона нигде не было видно: ни на военном совете с дедом, ни на Шелковой улице. Поэтому Эймонд оставался с матерью и сестрой всю ночь. Он вместе с ними оплакивал смерть племянника, пока неожиданно не услышал последний рев Арракса перед своей погибелью — перед тем, как тот был убит Вхагар.       Он замер от звука (напоминающий о его тяжелейшем грехе), и мать странно на него посмотрела, пытаясь понять происходящее в голове сына, в то время, пока его сестра рвала душу из-за потери своего ребенка.       Он выбросил это из головы и подошел к Хелейне.       Второй раз это случилось на празднестве очередной выигранной битвы: он увидел темные волосы и светлую кожу, промелькнувшие где-то на периферии сознания. Обвинил во всем вино и эль, ведь пил их всю ночь.       Со временем видения становились все отчетливее и отчетливее. Эймонд видел, как во время его коронации в качестве принца-регента, коим он будет, пока Эйгон не восстановится от ранений, полученных в битве с Рейнис Таргариен, мокрые красно-черные одежды прошли рядом с ним. Эймонд клялся, что видел мальчика с разбитым носом, выглядевшего в точности как Люцерис в тот вечер, когда лишил Эймонда глаза: он пробежал рядом с ним во время патрулирования Королевской Гавани.       Когда Эймонд лежал на кровати со шлюхой, которую купил, желая выместить на ней свою боль, он увидел Люцериса стоящим в углу комнаты с тем же самым взглядом, которым мальчик глядел на него на встрече с Борросом Баратеоном, где ясно дал тому понять, что обручен с Рейной Таргариен.       (Эймонд видел его и во время самоудовлетворения. Глаза Люцериса следовали за его рукой, двигающейся то вверх, то вниз по члену, и от его пристального взгляда низ живота заполнялся приятным тянущим ощущением.       Той ночью семени, пролившегося на руку, было больше, чем когда-либо).       Но все стало хуже, когда он отправился в Харренхолл.

***

      Когда Эймонд увидит его спустя годы после той ночи, когда Люцерис вырвал его глаз и взамен подарил ему Вхагар, он поймет, что племянник красив.       Глаз не может не следить за каждым движением Люцериса во время суда, на котором дед, а позже и отец определяют его право на наследование Дрифтмарка.       Хотя взгляд спотыкается, когда дядя Деймон отрубает голову Веймонду Велариону, он возвращается, чтобы увидеть реакцию племянника на защиту отчима.       Когда розовый рот Люка ахает при виде крови, когда он с испуганным выражением лица прячется за матерью, под воротником становится жарко.       Его одержимость множится на банкете, устроенного позже в тот же самый день, когда видит, как Эйгон прижимает Люцериса к столу и не дает тому прийти на помощь Джекейрису. И все, о чем Эймонд может думать в этот момент, так это о желании отрубить руку своему никчемному братцу за смелую попытку скрутить племянника на столе, ведь это должен быть Эймонд, который нагибает его, а затем…

***

      Спящее тело Алис прижималось к нему, а Эймонд все еще бодрствовал, когда услышал разрезающий пространство голос Люцериса.       «Ты скучал по мне, дядя?» Эймонд резко поднял взгляд и увидел, что Люцерис стоял у изножья кровати и играл с простыней, которая покрывала тела двух лежащих людей. «Это так, разве нет? Ты бы не возлежал с бастардом Стронга, которая так похожа на меня, если бы это не было правдой».       «Не думай, что ты так важен, племянник». Он возвал к Люцерису, который слабо улыбался ему: его лицо мокрое от дождя, и его одежды пропитаны кровью.       «Ты мог одурачить меня, когда я был жив, дядя». Улыбка Люцериса превратилась в ухмылку, когда он заметил, как Эймонд слегка вздрогнул после упоминания племянником своей смерти. «Я повсюду следовал за тобой с тех пор, как утонул в море. Ты больше не сможешь обмануть меня».       «Убирайся». Он выдохнул, его сапфир блеснул во тьме комнаты, и Люцерис растворился в воздухе.

***

      «В последнее время ты ведешь себя странно». Алис шепнула ему на ухо, ее грудь прижималась к его спине. Ветер дул в лицо, а небо казалось до того серым и унылым, что пейзаж речных земель выглядел еще более удручающим. Вхагар двигалась неуверенно, ее чешуя все еще выглядела слегка обгоревшей после того случайного Дракариса, который она получила от Арракса в роковую ночь в Штормовом Пределе.       Эймонд стал жертвой новых визитов Люцериса. Были дни, когда Люк насмехался над ним, а его глаза сверкали тем же озорством, которое появилось в его взгляде после принесенного слугами жареного поросенка. Бывали и дни, когда он становился тихим и угрюмым, — обычно так бывало, когда черные проигрывали сражения.       (В тот день, когда Джекейрис погиб, Люцерис положил руку на его сапфировый глаз и давил: сильнее, сильнее и сильнее, пока не стало больно)       «Не твое дело, ведьма». Сказал он, зная, что упомянутое в речи обращение «ведьма» убедит ее не раскрывать рот до возвращения в Харренхолл. В одно мгновение ему показалось, что рядом с ним летел Арракс.       «Она знает, что потеряла твое… внимание». Люцерис сказал это ночью, стоя рядом с его ванной. Эймонд чувствовал, как пальцы мальчика перебирали его волосы. «Лунный чай. В будущем она может стать угрозой».       «О чем ты?» Спросил он Люка, но тот уже исчез.

***

      Он проснулся от того, что кто-то приставил острый нож к его горлу.       «Драконий убийца, драконий убийца, драконий убийца». Тело Люцериса лежало на нем сверху, холодное и дрожащее. «Братоубийца». Шептал его племянник. Обнаженная Алис, лежащая рядом с ним, не просыпалась и не двигалась.       «Люцерис, убери нож». Сказал он, осознавая реальную опасность ситуации.       Он не знал, мерещился ли ему племянник или же призрак преследовал его.       «Скоро ты падешь, Эймонд Таргариен, и тогда ты заплатишь за все». Шепчет Люцерис ему в губы и накрывает их своими.       В дверь постучали, и охранник доложил о возвращении отряда с новостями из Озерного Берега.

***

      «Алис беременна».       «Я знаю». Ответил Люцерис, и в его голосе слышались. безразличие и отстраненность.       Это первый раз со дня смерти Люка, когда племянник увидит знакомое лицо. Деймон бросил Эймонду вызов, и через четырнадцать дней ему предстоит столкнуться с последствиями той ночи в Штормовом Пределе.

(Око за око, сын за сына).

      «Обречен. Ты обречен, дядя». Улетая на Вхагар, Эймонд услышит это признание Люцериса.

***

      Темная Сестра пронзает его глаз и череп, и последнее, что он слышит, — мягкий и обреченный шепот Люцериса.