Через годы, через расстояния

Яков посмотрел на графин с коньяком, поставил его на подоконник справа от горшка с незабудками и прикрыл его портьерой. Как говорится, с глаз долой… А уж если совсем прижмет, до коньяка всего полдюжины шагов. Но и их нужно преодолеть, чтобы добраться до него, а за эти несколько секунд можно и передумать. Это не то что, когда рука может дотянуться до емкости с янтарной жидкостью, стоит лишь наклониться вперед… Яков снова сел за стол и перешел к чтению листов, помеченных цифрой 2. Яков, у Вас, наверное, могло сложиться впечатление, что я наговариваю на своего сводного брата, лелея свои детские обиды. Но я стараюсь быть беспристрастной, насколько это возможно… Наверное, Платона трудно упрекать в неприятии мачехи. Моя матушка заняла место обожаемой им маменьки, не чаявшей в нем души, не только подле его отца, но и как хозяйка дома, дома, доставшегося Павлу Яковлевичу через брак с Натальей Анатольевной Таубе. Штольман в свое время женился по любви на дочери подполковника Таубе, под началом которого служил. Он восхищался Анатолием Платоновичем как блистательным офицером и командиром, являвшимся для него примером во всем, как человеком, наделенным превосходными качествами натуры, и прекрасным семьянином, обожавшим жену и детей. Павел Яковлевич также был очень дружен с его сыном Антоном. О себе Павел Яковлевич почти ничего не рассказывал, как и о своей семье. То ли все они давно умерли, то ли он рассорился с ними, но никого из своих родственников он не упоминал. Мне известно только то, что он был родом из Лифляндии и покинул отчий край в юности, чтобы поступить на военную службу. До того, как он женился на Натали Таубе, его звали Пауль Якоб. Переход из лютеранства в православие был его собственным почином, возможно, он сделал это для того, чтобы быть ближе к семье Таубе, полноправным членом которой он стал. В семействе Таубе православие принял еще отец Анатолия Платоновича, полагая, что это будет способствовать более быстрому продвижению по службе. В отставку он вышел в чине полковника. Вступление в православную церковь также дало ему возможность составить свое счастье — его женой стала сербская красавица Мария, чей отец офицер никогда бы не отдал свою дочь за иноверца. Если первой женой Павла Штольмана была православная немка, то вторую он выбрал из православных русских. Я помню, как Павел Яковлевич несколько раз приходил к нам домой, матушке он приносил цветы, а мне сладости. Матушка как-то спросила меня, нравился ли он мне, и я ответила, что он хороший и добрый. А потом он появился с куклой удивительной красоты, у нее было прелестное фарфоровое личико и ручки, такой у меня никогда раньше не было. Он сказал, что Полина Ильинична оказала ему честь стать его женой, поэтому он мне будет отчимом, и мы будем жить вместе с ним. Но, полагаю, Павел Яковлевич не хотел, чтобы Платон знал о его предстоящей женитьбе заранее, поскольку не сделал ничего, что могло бы натолкнуть сына на мысль о каких-то возможных переменах. Я думаю так потому, что, когда мы приехали в усадьбу, Павел Яковлевич определил жену на первое время в комнаты его тещи, сказав, что покои хозяйки нужно будет немного подновить и вместе с этим что-то изменить там, если Полине Ильиничне будет так угодно. Матушка не имела ничего против того, что ей пришлось бы подождать, и заверила мужа, что это вовсе не к спеху, главное, что есть, где расположиться. А вот Платон, когда какое-то время спустя ему стало известно, что Полина Ильинична должна будет занять комнаты его маменьки, заявил, что чужая женщина не имела права даже переступать порог ее комнат, не то что там жить. Павел Яковлевич был рассержен на сына, но матушка заступилась за него, сказав, что Платон еще не свыкся с мыслью, что теперь у его отца новая жена, поэтому с ремонтом лучше не торопиться. Переехать в другие комнаты она всегда успеет, тем более, что те комнаты, которые она занимала, были ей по душе. Но время шло, а ремонт так и не начинался. Не через месяц, не через год, никогда. Комнаты Натальи Анатольевны так и стояли нетронутыми, а матушка по-прежнему жила там, где была с первого дня. Как-то, несколько лет спустя, я спросила матушку, почему она не перебралась в хозяйские покои. На что она ответила, что так, пожалуй, лучше. Ее комнаты поменьше, но с самого начала она восприняла их как свои собственные, в то время как в покоях хозяйки она бы невольно вспоминала о том, что до нее они принадлежали Наталье Анатольевне, и это бы, возможно, даже привносило какую-то неловкость в отношения с Павлом Яковлевичем. Так что, хоть ей когда-то и было не по себе, что Платон был против того, чтобы она жила в покоях его маменьки, скорее всего, он был прав. Как-то, через несколько месяцев после нашего переезда в Вайвару, я увидела, что дверь в комнаты Натальи Анатольевны была приоткрыта, что было крайне необычно. И отважилась заглянуть туда. Платон стоял перед зеркалом, закутанный в большую шаль маменьки, как в накидку, и в ее шляпе, и смотрел на свое отражение, как я понимаю теперь, любуясь собой. Он не только не разозлился на меня, что было странно, но и даже не смутился, что я застала его в таком наряде. Он важно прошелся по будуару и предстал перед портретом изумительно красивой дамы. Дама была одета в светлое, почти невесомое платье, а на ее плечи была накинута та самая шаль, которая была на Платоне. Позже я не раз бывала в комнатах Натальи Анатольевны, в основном, когда служанка в прибирала в них, и смогла рассмотреть портрет в деталях. Наталья Анатольевна сидела на мраморной скамье в саду, держа в руках розу. Ее светлое платье с глубоким декольте было отделано кружевом и бантами, а шаль была с рисунком бордового и коричневого оттенков. Ее темные волосы были завиты и красиво уложены. В них сверкала цепочка, на которой было украшение с жемчужиной и, вероятно, бриллиантами, спускавшееся на ее лоб, оно, как пояснила мне матушка, называлось фероньеркой. В ушах Натальи Анатольевны были подобные фероньерке жемчужные с бриллиантами серьги, а на тонких пальцах два кольца — обручальное и перстень с драгоценными камнями. Ни драгоценностей с жемчугом, ни перстня, кроме как на картине, я никогда не видела. У матушки появились украшения, возможно, какие-то из них даже принадлежали ранее Наталье Анатольевне, но те, что были на портрете, матушка не надевала ни разу, даже когда они с Павлом Яковлевичем отправлялись на бал или прием к Ферзенам или к кому-нибудь в Нарве. Шаль же с портрета висела на спинке кресла в будуаре, и я неоднократно прикасалась к ней, гладила ее, желая почувствовать мягкость и нежность превосходной ткани. Но я никогда бы не осмелилась накинуть ее на свои плечи, считая это привилегией Платона. А в тот раз, о котором я писала выше, Платон просто решил похвастаться тем, что его маменька была прекрасна как принцесса, и принизить мою, говоря, что она ей в подметки не годится. Даже ребенком я понимала, что Павел Яковлевич не мог не влюбиться в столь красивую даму. В сравнении с первой женой Штольмана вторую, Полину Ильиничну, можно было назвать разве что миленькой. Яков, мой мальчик, Вы, верно, помните Платона Павловича внешне, хотя, возможно, и не очень хорошо. Должна сказать, что он не был похож на своего отца. Павел Яковлевич был светловолос и сероглаз, по чертам лица в нем без труда можно было определить немца. От отца у Платона был только высокий рост, остальным же он несомненно пошел в свою маменьку, точнее, в нее и ее родню, от них у него было красивое лицо, темные вьющиеся волосы и карие глаза. Павел Яковлевич говорил, что, по словам Анатолия Платоновича, Натали и Антон были очень похожи на бабку Марию, она была необычайно привлекательна, но Натали отличалась более изысканной красотой. Антон тоже был весьма хорош собой. В кабинете Павла Яковлевича был небольшой, размером с книгу, портрет семьи Таубе, на нем были запечатлены Анатолий Платонович в офицерской форме с женой и детьми. Этот портрет был неимоверно дорог теще Штольмана Анастасии Константиновне, поскольку был единственным сохранившимся изображением ее мужа и сына. На портрете Антону было, думаю, лет двенадцать, и, как мне кажется, в детстве Платон был почти копией своего дяди. Платон жил в комнате, которая ранее была комнатой его дяди Антона. От него же к нему перешли оловянные солдатики, которыми он очень любил играть. Мне Павел Яковлевич отвел комнату, которая, как я полагаю, в свое время она была детской Натали. Мне досталось несколько кукол, почти таких же прекрасных, как мне подарил отчим, другие игрушки, а также детские книжки. В ней я жила до той поры, когда матушки не стало. Тогда по настоянию Павла Яковлевича я перебралась в ее комнаты. Яков, мои старые глаза, к сожалению, уже устали, и на этом я должна остановиться, я вернусь к моим запискам завтра. Из этой части записок Ариадны Андреевны Яков узнал интересную подробность. Оказалось, что усадьба, в которой он родился и рос до того, как уехал в столичный пансион, не была вотчиной Штольманов, как он всегда считал. Усадьба принадлежала неким Таубе. Этого имени он никогда не слышал от отца, вероятно, потому, что тот не считал его своим сыном, а, следовательно, достойным того, чтобы рассказывать ему что-либо о своих предках. Странно, что отец Платона Павловича ничего не говорил о себе и своей семье. Неужели у него с родными произошла какая-то крупная ссора, после которой он не хотел даже упоминать родственников? Не исключено, что причиной того, что Павел Яковлевич подался в военные и была та размолвка с родными. Он ушел из дома, но не в никуда, а в армию. Трудно сказать, что могло произойти. Одним из возможных вариантов Яков видел тот, что мать Павла умерла, а отец, как и он сам позже, овдовел и женился снова. Но у него с мачехой не заладилось совсем. И или же он решил уйти из дома сам, или новая жена отца имела такое влияние на мужа, что его выставили из родного дома. Этим, кстати, могло объсняться и то, что он воспринимал семью жены как свою да еще и принял православие — чтобы быть ближе к Таубе… и еще дальше от своего отца… И когда он стал вдовцом и женился вновь, он во многом потакал сыну и, как видно, не всегда брал сторону второй жены. Видимо, все еще хорошо помня горечь обиды, нанесенной отцом, который предпочел новую жену (одну или и с детьми от нее) сыну. Что касалось внешности Платона Павловича, теперь Яков знал, откуда у него темные глаза и волосы и привлекательные черты лица, от его матери, в которой текла сербская кровь. Портрета Натальи Анатольевны Яков не видел, он, наверное, бы запомнил изображение очень красивой дамы. Возможно, ее портрет, как и портрет семьи Таубе, был в комнатах отца. Но он никогда не был в комнатах батюшки, только в кабинете на первом этаже. Он даже не представлял, как выглядели его личные покои. Не то что бы ему туда было строго-настрого запрещено заходить, это… как бы само собой разумелось… что ему там не место. И он никогда не пытался туда проникнуть. Как и в пару других комнат, в том числе расположенные рядом с покоями отца и запертые на ключ. Он вспомнил, что как-то, когда батюшки не было дома, он пытался подглядеть в замочную скважину, что было за дверью, но увидел только мебель, закрытую чехлами. Вероятно, это и были комнаты Натальи Анатольевны. А Платон Штольман занял комнаты своего отца. Те же спальня и будуар, где обитала его жена Екатерина Владимировна, были ранее комнатами Полины Ильиничны, а затем Ариадны. Яков подумал, что относясь с такой болезненной любовью к матери, Платон Павлович вряд ли бы отдал ее покои своей жене. Так что, вероятнее всего, Екатерине Владимировне небольшая спальня и будуар были отведены изначально, а не после того, как она родила сына не от мужа, а от князя Ливена… Яков отметил, что когда отца не было дома, матушка проводила часть времени в гостиной, при нем же она старалась не выходить из своих комнат наверху, скорее всего, чтобы лишний раз не попадаться мужу на глаза… Комнаты были довольно уютными и нравились матушке — по крайней мере, у него создалось такое впечатление… Что касалось его самого, возможно, сначала он жил там, где в детстве жила Ариадна. А после смерти матушки по требованию князя, оплатившего для своего внебрачного сына ремонт комнат, ему отвели под спальню комнату Платона, сделав из другой комнату для занятий и игр… Интересно, остались ли после продажи Штольманом усадьбы предметы, принадлежавшие ее хозяевам? Нужно будет потом спросить об этом у Павла.