Через годы, через расстояния

Яков, сегодня я хотела бы рассказать Вам обо всем понемногу, в том числе и о семье Таубе, родственниках Платона со стороны матери. Таубе принадлежали к древнему дворянскому роду Эстляндии. Их предки были выходцами из Вестфалии. Среди других ветвей этого рода есть бароны и графы. Дальние родственники живут в Курляндии и Лифляндии, а также, насколько я помню, в Швеции, Дании и Польше. Обладателем усадьбы в Вайваре стал дед Анатолия Платоновича. Будучи младшим сыном, собственных средств он не имел и, получив кое какое наследство то ли от дяди, то ли от деда, взлелеял мечту обзавестись своим домом и хозяйством. По окончании Северной войны по Ништадтскому договору часть принадлежавших Швеции территорий отошла Российской Империи. На границе с Россией, в Вайваре Бернхард фон Таубе и нашел то, что было ему по карману, то бишь совсем маленькое именьице, ценность которого была лишь в усадьбе. Владельцы довольно большого поместья, чтобы поправить финансовое положение, сначала продали значительную часть своих земель Ферзенам, затем еще часть другим соседям, в итоге у них осталась только усадьба с небольшим участком земли. Ее и купил Таубе, когда дела той семьи стали уже хуже некуда. Его единственный сын Леопольд, отец Анатолия Платоновича, поступивший на службу в Российскую армию и женившийся на сербке Марии, за которой дали приличное приданое, перестроил дом. А после смерти отца Марии на завещанные ей деньги они приобрели по случаю имение в Витебской губернии, ближе к границе с Лифляндией и Курляндией. Это имение стало основным местом проживания Таубе. Анатолий тогда был отроком и стал проводить там с матушкой каждое лето, пока не вступил на военную стезю. Когда он сам обзавелся семьей, его жена Анастасия Константиновна и дети Антон и Натали также жили в поместье по несколько месяцев в году. В том же имении родился сын Натали, вышедшей замуж за Павла Штольмана. Когда началась Отечественная война 1812 года, Анастасия Константиновна и Натали с Платоном были в имении. Анатолий Платонович хотел, чтобы семья уехала оттуда раньше, но Платон был совсем мал, и Натали с матушкой, опасаясь, что он не выдержит дальней дороги, все откладывали отъезд. Но когда, по мнению Таубе, ждать более было невозможно, он настоял на том, чтобы семья незамедлительно отправилась подальше от имения, которое могло оказаться в центре военных баталий, в усадьбу в Вайварской волости. В поместье им не суждено было вернуться, господский дом был разграблен и сожжен дотла. Основным местом проживания семьи снова стала Вайвара. Отечественная война не пощадила семью Таубе. Анатолий Платонович и Антон погибли вместе, в одном бою под Витебском. Штольман чудом уцелел, когда рядом с ним разорвалось ядро. Он оглох на одно ухо и получил несколько ранений. Последствия того взрыва, сказавшиеся на его здоровье, а также то обстоятельство, что после гибели отца и сына Таубе владения семьи остались без хозяина-мужчины, послужили Павлу Яковлевичу поводом для выхода в отставку. Он присоединился к жившим в Вайваре жене с сыном и теще, которая так и не смогла оправиться от потери мужа и единственного сына и ушла вслед за ними года полтора спустя. Как однажды рассказал Павел Яковлевич, после похорон Анастасии Константиновны, умершей от горя, Натали, еще как-то державшаяся до этого, чтобы поддерживать матушку, больше не смогла выносить бремя потерь. Она горько рыдала несколько дней подряд, и ничто не могло ее успокоить. А потом, когда он пришел в очередной раз справиться, как она, Натали бросилась ему в ноги со словами: «Павел, я не переживу, если и с Платоном случится то же, что с батюшкой и братом! У меня сердце разорвется, как у матушки! Обещай, что ты не отдашь нашего сына в военное училище, и он никогда не станет офицером!» Отказать жене, пребывавшей в таком жутком состоянии, было невозможно, и Павел Яковлевич дал ей слово, хотя и видел Платона никем иным, как офицером. Но он надеялся в глубине души, что Натали, пройдя через тот трудный период жизни, позже изменит свое решение. Но этого не произошло. С той поры единственным, что связывало Платона с военным делом, была армия оловянных солдатиков, доставшаяся ему от брата маменьки, которого он даже не помнил. Павел Яковлевич, ставший после гибели на войне Анатолия Платоновича и Антона главой семьи, принял на себя обязанность по ведению дел и в поместье в Витебской губернии. Заново отстроить и обустроить его требовались значительные средства, а их у семьи не было. Но если не жить в имении, то получать с него какой-никакой доход возможность имелась. Осенью он ездил туда ежегодно, а весной сначала также каждый год, а позже каждый второй. Поначалу он жил в доме управляющего, который почти не пострадал. А затем в небольшом деревянном доме в несколько комнат, построенном поместными мужиками в стороне от сгоревшей усадьбы. Платона он взял с собой впервые, когда тому исполнилось лет тринадцать-четырнадцать. Имение, хотя и не было особо большим, произвело на Платона сильное впечатление, там, в отличие от усадьбы в Эстляндии, был простор — поля, леса, луга. Не было лишь достойного помещичьего дома, как в Вайваре. С того года Платон ездил с отцом в то поместье каждую осень. Он надеялся, что скоро будет возведен настоящий каменный помещечий дом вместо «избы», как он называл деревянный, где пока приходилось жить, и тогда можно будет переехать туда насовсем. Но Павел Яковлевич объяснил ему, что пройдет еще несколько лет, прежде чем они смогут позволить себе строительство, и то, если урожаи будут богатыми. А сейчас нужно довольствоваться тем, что имеется, и благодарить Господа, что есть крыша над головой. Но такая крыша была Платону не по душе — обстановка в доме была скромная, незамысловатая, а он привык к гораздо лучшим условиям. Сама я в том имении не была, поэтому судить о нем не берусь. Когда Павел Яковлевич впервые собирался ехать с Платоном, я просилась с отчимом. Но он сказал, что такой длинный, утомительный путь на перекладных не для девочки, даже женщине, как моя матушка, он бы дался с большим трудом, и он не хочет, чтобы дорогие его сердцу дамы сделались больными из-за долгой, выматывающей дороги. И хоть он будет очень скучать по нам в разлуке, лучше, если мы останемся дома в Вайваре. В тот раз я расстроилась, что меня не взяли, особенно, когда, вернувшись, Платон так заманчиво описывал имение. Но потом поняла, что в той ситуации было и хорошее. Хорошее, что мы с матушкой оставались одни, конечно, не без отчима, а без Платона. Когда раньше Павел Яковлевич уезжал один на пару месяцев, Платон, бывало, не слушаясь Полину Ильиничну, говорил, что она ему не мать, чтобы указывать ему, что делать — такого при отце он себе не позволял. Я припомнила, что в первый раз отсутствия Павла Яковлевича он сказал что-то неуважительное один или два раза. Наверное, он думал, что Полина Ильинична нажалуется отцу, но она, вероятно, молчала, так как по возвращении батюшки Платон никаких наказаний не получил. И, по-видимому, он решил, что и дальше будет так же — мачеха не станет доносить на него отцу, что бы он ни делал. Правда, ничего слишком ужасного он и не предпринимал, в основном только дерзил. Наверное, он все же побаивался отца, опасался, если вытворит что-то совсем из рук вон выходящее, тот по приезду применит к нему наказание. Мне же Платон говорил иногда, что не хочет видеть меня в его доме. И только, когда нас никто не видел. И тем не менее, это были самые тяжелые для меня, да, думаю, и для матушки месяцы в году. Когда же Павел Яковлевич взял Платона с собой во второй раз, я восприняла это как благодать, ниспосланную нам. И никаких поездок в имение в далекой губернии мне стало не нужно. Мы с матушкой проводили много времени вместе, занимались тем, что нам нравилось, конечно, помимо того, что требовалось выполнять по дому. Мы с ней ходили вдвоем на прогулки, даже удили рыбу в речке, а потом отдавали наш скромный улов кухарке. Платон же, когда бывал на речке или с Павлом Яковлевичем, или со своим учителем, рыбу никогда не ловил. Да и рыбу он вообще не ел, ни речную, ни морскую, которую подавали к столу. А ловить рыбу меня научил вместе с Фридль ее отец Альфред Францевич. Правда, когда мы были с ним, мы жарили или запекали рыбу тут же на берегу. Это, наверное, было для нас с Фридль одним из самых любимых развлечений. Уже будучи взрослой и вспоминая о тех походах с отцом Эльфриды на реку, я подумала, что для Ферзена это было одной из немногих забав, которые он, памятуя о своем детстве и не имея сына, мог разделить с дочерью, которой все же полагалось иметь подобающие барышне увлечения. Еще мы с матушкой ходили по ягоды и грибы, но не одни, а с кухаркой Улитой, которая, конечно, знала места в усадьбе лучше нас, а уж разбиралась в грибах и подавно. Она готовила вкусно, но таких блюд с грибами, как у нее, я не пробовала больше никогда. Она жарила грибы в сметане и грибы с картофелем так, что, несмотря на то, что меня научили поведению за столом, мне каждый раз хотелось облизать тарелку. А когда она пекла пироги с грибами, я сидела в кухне и, вдыхая чудный аромат, ждала, когда можно будет получить заветный кусок. Как-то я спросила, почему пирог не такой большой, и она ответила, что насобирала мало грибов, так как времени на это было мало. И я с детской непосредственностью заявила, что в следующий раз хочу пойти с ней, чтобы грибов для пирога было больше. Улита, смеясь, ответила, что это занятие не для барышни — по лесу за грибами рыскать, и барыня этого явно не одобрит. Но барыня, то есть матушка, не только не была против, но и решила присоединиться к нам, чтобы я ненароком не потерялась и не заблудилась. Видимо, она хотела, чтобы я немного развеялась. Но когда Улита привела нас на поляну, где были красивые, крепкие грибы с темными шляпками, и она не удержалась от того, чтобы не начать складывать их в корзину. Мне же сначала было их жаль. Но Улита сказала, что можно грибы и оставить, но тогда нечего будет класть в пирог, а она уже поставила для него тесто. Сожаление о пироге без грибов взяло верх над моей жалостью к ним. Тогда же она посетовала, что чухонцы грибами брезгуют, а их тут в иной год бывает видимо-невидимо, так и пропадают. После этого, если у матушки не было каких-то важных дел, мы иногда ходили по грибы вместе с Улитой. Но делали это только тогда, когда Павла Яковлевича с Платоном не было в Вайваре. Еще мы с матушкой собирали урожай в саду, разумеется, не весь сами, этим занималась прислуга, так, немного. Больше всего мне нравилось срывать яблоки и наполнять ими большие корзины. Я до сих пор помню аромат и вкус сочных, сладких краснобоких яблок. С той детской поры конец лета и начало осени для меня самое любимое время года. Яков, дорогой мой, что-то я отвлеклась, а я ведь хотела писать Вам про Таубе. Отец Анатолия Платоновича, много лет прослужив в России, обрусел, приняв православие, стал Платоном и перешел на общение на русском языке, так как его жена Мария не знала немецкого вовсе, в отличии от русского. Анатолий Платонович знал немецкий только потому, что его отец был Остзейским немцем, но также говорил дома на русском, тем более, что его жена Анастасия Константиновна была русской, хоть и с четвертью немецкой крови. Натали также говорила дома по-русски, ведь первые двадцать с небольшим лет она провела в имении в Витебской губернии, а также там, где служил ее батюшка, то есть далеко от Эстляндии. В Вайваре до переезда туда в двенадцатом году она была лишь однажды. И это был первый раз, когда ей понадобился немецкий язык — для того, чтобы общаться с соседями. Павел Яковлевич после нескольких лет службы в Русской императорской армии также хорошо владел русским языком. Хотя, когда он рассуждал вслух — а это бывало время от времени, он говорил по-немецки. А Платон, хоть и гордился тем, что он — потомок Таубе, дома говорил больше по-русски, ведь с ним так говорила маменька, хотя Павел Яковлевич вел с ним иногда разговоры и на немецком. Но обучался он больше на немецком, поскольку его учитель Эвальд Толь в русском языке был не особо силен. Учился Платон прилежно, что весьма радовало Павла Яковлевича. У него были успехи в математике, особенно геометрии, и естественных науках, он также неплохо рисовал, но для совершенствования своих художественных умений ему не хватало терпения. Толь, закончивший Императорский Дербтский университет, рассказывал ученику о нем, всячески расхваливая его, и Платон решил поступать на философский факультет для изучения математики и других наук*, не испытывая страха перед тем, что обучение там велось на немецком языке. Что же касалось меня, говорить по-немецки я научилась в доме не Штольманов, а Ферзенов. Альфред Францевич хорошо говорил по-русски, будучи молодым, он какое-то время жил в Петербурге, а вот Фридль — кое как. Но от меня она переняла русский, а я от нее и ее гувернантки немецкий. Матушка научила меня читать и писать по-русски, а фройлейн Шульц — по-немецки. Немецкий я освоила довольно быстро, правда, с грамматикой у меня были сложности. Зато я старалась запоминать все, что нам преподавала гувернантка, ведь своей у меня не было. И хотя особыми склонностями ни к чему не отличалась, показывала неплохие знания по предметам. Эльфрида тоже училась вполне успешно, поскольку была тихой, послушной, спокойной девочкой. Говорили, характером она пошла в свою бабку по материнской линии Шарлотту фон дер Пален. Я тоже не была озорницей, но была немного побойчее ее, и это не было для Ферзенов препятствием для моего общения с их дочерью. Когда Ферзены были в Вайваре, мы с Фридль виделись очень часто. За мной приезжал их кучер, он же и отвозил меня обратно, а иногда по просьбе матушки Фридль Элеоноры Леонардовны и с разрешения моей я оставалась в Лангенхофе на пару дней. Когда же Ферзены жили в имении в Лифляндии, мы поддерживали нашу дружбу с Фридль по переписке. Как-то Элеонора Леонардовна решила, что пришла пора учить нас игре на фортепиано. У Фридль несомненно был к музицированию талант, вероятно, в матушку, и ей нравилось проводить время за инструментом. В то время как мне больше нравилось слушать игру, нежели упражняться самой. Быть может, потому, что занятия музыкой у меня были с большими перерывами, только когда Ферзены были в Вайваре. Когда же они жили в имении в Лифляндии, возможности играть на фортепиано у меня не было, хотя инструмент в доме имелся. Но Платон, услышав всего несколько тактов пьесы, которую мы разучивали с госпожой Ферзен, прибежал из своей комнаты в гостиную и закричал: «Как скверно ты играешь! Такой криворукой девчонке нельзя садиться за маменькин инструмент! Не смей больше приближаться к нему!» И опустил крышку прямо мне на руки. Я в слезах от боли и обиды побежала к матушке, но она меня только утешила и поцеловала мои руки. И попросила больше не садиться за фортепиано. Оно было подарком Наталье Анатольевне от Павла Яковлевича. Вскоре из гостиной фортепиано было перенесено в покои Натальи Анатольевны, видимо, чтобы избавить меня от соблазна притрагиваться к нему, а Платона от повода выражать свое недовольство. Яков, Вы уж не обессудьте, если в своих записках я буду перескакивать с одного предмета на другой, как сегодня. Если я вспомню что-то, что упустила в моем сегодняшнем рассказе, я постараюсь упомянуть об этом в одном из следующих писем к Вам. Яков отложил в сторону очередной отрывок из мемуаров тетки Ариадны. Он не помнил, чтобы они жили еще где-либо помимо усадьбы в Вайваре, и что он вообще когда-нибудь слышал, что у отца где-то было еще и имение. Возможно, Платон Павлович бывал в нем с Катей до того, как она изменила ему с князем и родила от него сына. Уж после этого-то он точно бы не повез ее никуда. Отец отсутствовал дома часто и подолгу, но он считал, что это было из-за его службы. Сейчас же он предположил, не ездил ли Платон Штольман время от времени в то самое имение в Витебской губернии. И не переехал ли туда насовсем, продав усадьбу в Вайваре и, наконец, построив там на вырученные деньги хороший помещичий дом, что хотел скрыть от своей сводной сестры и ее мужа. Эпизод с фортепиано оставил у Якова неприятный осадок. Он понимал, что Платон был зол, что сводная сестра села за инструмент его матери, подаренный отцом. Но опускать крышку фортепиано на руки девочки — это уже слишком. Да, Платон не бил ее, как писала Ариадна ранее, но мог ее покалечить. И, как он предполагал, Платон и в тот раз не был наказан отцом. Пожалуй, хорошо, что инструмент убрали из гостиной, а то бы в следующий раз он мог сломать Ариадне крышкой пальцы. Сам он фортепиано в доме не помнил. Матушка точно на нем не играла. Скорее всего, фортепиано так и стояло в покоях Натальи Анатольевны. Матушка только изредка пела ему, когда отца не было дома. А на фортепиано он немного научился играть, когда был в пансионе в Петербурге. Яков узнал, почему Платон Штольман, имея отца и деда офицеров, не стал военным. Он подумал, что если бы Платон Павлович не сообщил князю Ливену, что Яков — его сын, и тот не отправил его позже в столичный пансион, он мог бы отослать ненужного ему пасынка в военное училище, что никому бы не показалось странным. Сам он не смог стать офицером, но его сын должен был продолжить семейную традицию. А потом Штольман бы, скорее всего, обустроил так, чтобы приемный сын получил назначение куда-нибудь подальше, например, в Сибирский военный округ, откуда бы он не вернулся ни в Эстляндию, ни в Витебскую губернию.