Через годы, через расстояния

Яков перешел к следующим свернутым пополам листам, на этот раз их было не один-два, а несколько. Мой дорогой Яков, в сегодняшних записках я намереваюсь рассказать Вам кое что про годы, когда Платон был студентом. Чем старше Платон становился, тем больше он думал о возможной учебе в Императорском Дерптском университете. Полагаю, Эвальд Толь говорил о нем Платону не только потому, что сам учился там, но и потому, что Павел Яковлевич, желая видеть сына образованным человеком, не смог бы позволить себе его обучение в Петербурге, если бы тому пришло в голову, что он должен учиться непременно в столице Империи. Когда Павел Яковлевич с Платоном вернулись из имения в Витебской губернии, было решено, что если он будет прилежно заниматься и показывать хорошие результаты, то на следующий год ему будет позволено попытать удачу. Платон ответил, что батюшка может даже не сомневаться в его успехе. И весь год перед намеченным поступлением он усердно учился, настолько усердно, что почти меня не замечал, как не замечал и почти ничего вокруг. Поскольку Платон обучался у домашнего учителя, он должен был успешно пройти вступительные испытания, что, к огромнейшей радости и гордости Павла Яковлевича, и произошло. Павел Яковлевич определил Платона в пансион госпожи Циммерман, порекомендованный ему кем-то. Для студентов, которых она брала на постой, были приличные условия, а также возможность столоваться. В пансионе не было ни кутежей, ни непотребства, это явилось основной причиной того, что Павел Яковлевич выбрал для сына именно это место проживания. Зять госпожи Циммерман служил в полиции, и она беззастенчиво пользовалась этим родством, чтобы приструнять тех постояльцев, кто поначалу мог иметь дерзость вести себя так, как им заблагорассудится. Желания вступать в конфронтацию с офицером полиции, появлявшимся в сопровождении нижнего чина по душу безобразника, после первого его визита обычно не было. Эти пансионеры в основном были из числа тех студентов, которых туда поселили родители, желавшие, чтобы за их отпрысками был какой-никакой надзор, как это сделал Павел Яковлевич. Еще там жили несколько студентов, чьей целью пребывания в университете было не прожигание жизни, а получение образования. Таким было по нраву, что они могли спокойно заниматься, без пьяных или задиристых соседей, которые бы не оставили в покое тех, кто не разделял их пристрастия к разгульной жизни. В пансионе были комнаты поменьше, в них проживало по одному постояльцу, и немного побольше, в них жили по двое. Платон жил один, его соседом с одной стороны оказался Дитерихс, занимавший угловую комнату и учившийся в Профессорском институте, а с другой — Готтлиб, студент богословского факультета. Напротив их комнат жили две пары братьев, державшихся обособленно от остальных. Готтлиб глубоко веровал и поговорить с ним можно было только о вопросах, касавшихся Христианства. Дитерихс, который был старше Платона года на три-четыре, был сосредоточен на учебе и проводил большую часть времени за чтением книг либо у себя в комнате, либо в библиотеке. Платон также имел интерес к учебе, возможно, поэтому она давалась ему не то что бы легко, но и без особых трудностей. Однако, латынь у него шла не так хорошо, как бы ему хотелось, о чем он как-то посетовал за завтраком. И Дитерихс, прекрасно разбиравшийся в ней, предложил Платону свою помощь, так сказать, по-соседски, с этого и началось их знакомство. Почему Дитерихс обратил тогда внимание на Платона Штольмана, я не знаю. Не думаю, что дело было только в латыни. Возможно, Платон чувствовал себя потерянным на новом месте, может, попал в какую передрягу, когда с него пытались сбить спесь другие студенты, или же, наоборот, был подавлен из-за того, что другие студенты были из более титулованных и богатых семей, а он, считавший себя чуть ли не пупом земли, был гораздо ниже их. Так или иначе, если можно так выразиться, Дитерихс взял его под свое крыло. Из писем Платона, которые он писал отцу раз в неделю, мы узнавали не только об его учебе, но и о Дитерихсе. Выяснилось, что родители Рихарда владели довольно большим имением на юге Лифляндии. Его дед со стороны матушки был барон Менгден, а бабка происходила из старинного русского дворянского рода. Тетка, сестра его отца, была замужем за графом Остерманом. Быть может, то, что у Дитерихса были титулованные предки и родственники, и то, что он оказывал некое покровительство Платону, определило расположение моего сводного брата к нему. Мне представлялось, что Платон вообще не мог иметь друзей, но я оказалась неправа — с Дитерихсом у него сложились приятельские отношения. Однажды Платон написал, что поскольку Рихард не мог поехать на Рождественские вакации к родным из-за долгой дороги, он спрашивал разрешения у батюшки пригласить его к нам. Павел Яковлевич, считая, что Дитерихс оказывал на сына благотворное влияние, был рад принять его у себя. И вот за пару дней до Рождества Платон приехал со своим приятелем. В облике Рихарда Дитерихса не было ничего особенного, немец как немец, разве что несколько резковатые черты лица были немного сглажены, возможно, в этом проявлялась кровь русской бабки. У него были светлые волосы и серо-голубые глаза. Этим мы с ним были похожи. Лицо его было умным, серьезным, пожалуй, иногда даже чересчур серьезным. Он обладал довольно приятной внешностью, но красивым, как Платона, назвать его было нельзя. Ростом он был немного ниже Платона, наверное, как Павел Яковлевич, и был стройным, даже, скорее, худощавым. Платон представил нам своего друга как Дитерихса, сам же гость назвался Рихардом и попросил называть его так или же Рихардом Фридриховичем. На что и Павел Яковлевич попросил обращаться к ним с женой по имени и отчеству. Когда Рихард узнал, что Полина Ильинична весьма посредственно говорила на немецком, он предложил перейти на общение на русском, что для нее оказалось большим облегчением, так как она опасалась, что могла не понять что-то из слов гостя. По-русски Дитерихс говорил очень грамотно и чисто, с еле заметным немецким акцентом, который проявлялся, когда он был более эмоционален. В целом же он был спокойным, сдержанным, я бы даже сказала, иногда казавшимся немного отрешенным молодым человеком. Когда подошло Рождество, Павел Яковлевич озадачился тем, что, на его взгляд, возникла одна сложность. Дело было в том, что каждое Рождество мы ездили в Нарву в Спасо-Преображенский собор, Дитерихс же был лютеранином. Павел Яковлевич не знал, как лучше поступить в этом случае, оставить его дома или, если Рихард пожелает, завезти его в лютеранскую церковь, а после Литургии забрать. На что Дитерихс ответил, что, если мы не против, он предпочел бы отправиться на Литургию вместе с нами, его бабушка была православной, и он не раз бывал с ней в православной церкви в Пернау*, куда они ездили повидать ее русских знакомых. За Рождественским ужином матушка стала предлагать Рихарду то одно блюдо, то другое, говоря, что наша кухарка Улита готовит превосходно, и он обязательно должен попробовать все, а не только Рождественского гуся. Рихард, предположив, что Полина Ильинична приняла его худобу за следствие недостаточного питания, а его скромный аппетит за излишнюю застенчивость, заверил ее, что она зря беспокоилась, про таких как он говорят «не в коня корм». Его батюшка был таким же в юности и молодости и стал набирать, как он выразился, солидность уже после того, как женился. Матушка сказала, что тогда, верно, и у него будет также после женитьбы. На что Дитерихс ответил, если он когда и женится, то только через несколько лет. Сейчас все его думы были не о барышнях, а об учебе, о том, чтобы, когда подойдет время, успешно защитить диссертацию и получить докторскую степень. Матушка с таким уважением и благоговением посмотрела на будущего доктора философии, что Платон хмыкнул. Яков, я не могу не написать Вам о том, что в тот раз Платон предстал перед нами, можно сказать, другим человеком. За те годы, что моя матушка была замужем за Павлом Яковлевичем, я ни разу не видела Платона столь любезным. Если бы я не знала его, я бы сказала, что Платон Штольман был вежливым и галантным молодым человеком. Но я сразу поняла, что так он вел себя специально перед Рихардом. Дитерихс был также учтив и приветлив, но, скажу честно, сначала я подумала, что он, как и Платон, надевал на себя личину, стараясь произвести хорошее впечатление. Но за несколько дней пребывания в нашем доме я увидела, что в нем не было притворства, он был добрым и приятным человеком, а что касалось Платона, возможно, он стремился видеть в людях их лучшие стороны, о коих у своего сводного брата я не подозревала. Дитерихс по просьбе Павла Яковлевича рассказал нам о своем обучении в университете. Он поступил туда, чтобы изучать преимущественно словесность, у него был интерес как к древним классическим языкам, латинскому и греческому, так и современным и к истории. Он уже был студентом, когда по Высочайшему распоряжению Государя Императора Николая I было принято решение о создании при университете Профессорского института**. Он мечтал там учиться, однако для обучения в нем были отобраны самые блестящие студенты не из Дерптского университета, а из других университетов Империи. К сожалению, некоторые их них столкнулись с трудностями в обучении, поскольку оно проводилось на немецком языке. На следующий год в Институте появилось два вакантных места, одно из них потому, что студент заболел чахоткой и умер. Это место в виде исключения было предложено занять Дитерихсу. Рассказывая об этом, Рихард вздохнул, говорят, что на чужом несчастье своего счастья не построишь, и он никогда не желал оказаться среди студентов Института подобным образом, из-за смерти одного из них. Когда он говорил об этом, я видела, что он был совершенно искренен, что ему было неловко, что его мечта осуществилась за счет того, что кого-то Господь забрал к себе в столь молодые годы. В тот момент я поняла, что Дитерихс очень отличался от Платона, для которого удача получить такой шанс никогда бы не вызвала угрызений совести. Еще Рихард заметил, что почитал за честь учиться вместе с такими выдающимися студентами, среди которых был Николай Пирогов, занимавшийся медициной, он был уверен, что Николай станет светилом не только в Российской Империи, но и будет известен во всем мире. Как-то Дитерихс оказался в гостиной только с матушкой и мной, и мы решили расспросить о его семье. Не о титулованных родственниках, которые были интересны Платону, а о родителях и братьях и сестрах, если таковые имелись. Рихард отложил в сторону книгу и поведал нам, что его отца звали Фридрих Генрихович, а матушку Доротея Теодоровна, или Дарья Федоровна, как называли ее родственники со стороны его бабушки. В семье было четверо детей. Генрих был на четыре года старше Рихарда, Ульрих на шесть младше его, он отличался слабым здоровьем и быстро уставал, поэтому матушка старалась больше всего внимания уделять ему, разумеется, не забывая про других детей. Когда матушка ожидала еще одного ребенка, она опасалась, что дитя будет таким же хиленьким, как Улле, но Эрнестина, которая появилась на свет через шесть лет после него, слава Богу, оказалась крепкой, резвой девочкой. Больше в тот раз мы о госте ничего не узнали, поскольку он проводил время в основном с Платоном. Они либо находились в его комнате, либо ездили по окрестностям, в том числе, два раза посетили Эвальда Толя, который был учителем Платона. В следующий раз мы встретились с Рихардом Дитерихсом на Пасху, они с Платоном приезжали только на два дня. Тогда Платон также поехал к Толю, но Дитерихс предпочел остаться. Он сказал нам, что уже встречался с господином Толем, они вместе вспоминали университет, профессоров, но других тем для общения у них не было, поэтому не было смысла ехать к нему снова. Но он был рад, что Платон хотел повидать своего учителя и поделиться с ним своими успехами. Ему же было приятней почитать книгу (он привез с собой целую связку) или же провести это время со Штольманами. Мне казалось, что Рихард сказал последнее из вежливости — нельзя же все время сидеть, уткнувшись в книгу, когда рядом хозяева. Матушка, сославшись на неотложное дело, удалилась из гостиной, и мы с ним остались одни. Сидеть с гостем молча было неудобно, и мне пришлось завести с ним разговор, опять же, больше из вежливости, поскольку о чем говорить с молодым мужчиной, который был приятелем моего сводного брата, я не имела представления. Однако, Дитерихс был не против поддержать беседу, и я, осмелев, высказала предположение, что он, должно быть, очень скучал по своим родным и с нетерпением ждал встречи с ними летом, ведь он, со слов Платона, видел их всего раз в год. Его ответ стал для меня неожиданным. Рихард признался, что одного раза в год для него было вполне достаточно. Он уже привык, что у них была своя жизнь, а у него своя. Он отличался от своих братьев, а вот с сестрой, несмотря на разницу в возрасте, у них, пожалуй, было больше общего. Я спросила Рихарда Фридриховича (я называла его так, а он меня Ариадна Андреевна), как такое могло быть. Он не стал скрывать и рассказал даже больше, чем я могла предположить от него услышать. Его старший брат Генрих, с малолетства знавший, что унаследует имение родителей, не особо стремился к учению. Рихарду же было интересно все, и науки о природе, и арифметика, но более всего он любил читать. Он читал как на немецком языке, на котором говорили в семье, так и на русском. Русский он сначала перенял у матушки, постоянно приглядывавшей за маленьким Улле помимо нянюшки, и иногда говорившей с самой собой на родном языке ее родительницы Елизаветы Сильвестровны, а позже и у самой бабушки, которая, овдовев, перехала в Ригу из своего имения, доставшегося, как и должно было быть, сыну Георгу. Сначала она несколько раз приезжала к ним в гости, благо она перебралась поближе к их поместью, и проводила больше времени с Рихардом, чем с другими внуками, а потом стала забирать его к себе на несколько месяцев в году. Ей нравилось, что Рихард предпочитал книги и беседы на разные темы шумным, беспокойным играм и шалостям, к которым тяготел Генрих. И хотел говорить и читать на ее родном языке, в отличие от его старшего брата, который мало чем хотел себя утруждать. Когда Рихард жил у бабушки, его наставником был господин Фогель. Долгие годы учительства Иоганн Фогель провел в нескольких семьях Остзейских дворян, находившихся на службе, как военной, так и гражданской, в Петербурге. А как пришел возраст, когда ему стало трудно справляться с непослушными или не желавшими учиться воспитанниками, оставил поприще домашнего учителя и переехал в Ригу, где у него были дальние родственники. Там он иногда давал только частные уроки, в основном латинского и греческого. Мне стало любопытно, как получилось, что господин Фогель все же стал учить Дитерихса, и я задала ему этот вопрос Рихард ответил, что баронесса Менгден иногда приглашала Фогеля к себе на чашку чая или на ужин, за которым говорила с гостем только на русском языке, по которому скучала. Однажды она попросила сделать ей одолжение — определить, насколько ее внук силен в науках. Фогель сделал так, как просила баронесса, к которой он имел благоговение, и затем поделился своими выводами: тяга к знаниям и способности у мальчика несомненно были, но вот их уровень оставлял желать лучшего. Баронесса спросила, кого бы он мог порекомендовать ей в качестве учителя для Рихарда, и Фогель, к ее удивлению, немного смущаясь, предложил себя самого. Сказал, что, если бы ему доверили обучение юного Дитерихса, он был бы весьма признателен и приложил бы все усилия, чтобы научить Рихарда всему, что знал сам. Баронесса была более чем удовлетворена таким предложением. За месяцы пребывания в Риге Рихард узнавал гораздо больше, чем от гувернера, которого родители наняли для Генриха. Бабушка настояла, чтобы последние два года перед предстоящим поступлением в университет Рихард жил в основном у нее. Фогель привил у него интерес ко многим наукам, но более всего к латыни, русской и немецкой словесности и истории, которые для него самого являлись самыми любимыми. Дитерихс без труда поступил в Дерптский университет. С бабушкой Елизаветой Сильвестровной, на чьи деньги он жил в Дерпте, он постоянно обменивался письмами, но, по-видимому, ей этого не хватало, и она тосковала по нему гораздо больше, чем признавалась. Я кивнула, мол, разумеется, Елизавета Сильвестровна скучала по нему и, конечно же, хотела бы, чтобы он провел Рождество с ней, а не с семьей приятеля. Рихард ответил, что был благодарен нам, что мы взяли его с собой в православный храм, это для него много значило. К сожалению, даже если бы у него было время поехать в Ригу, с бабушкой он бы уже не встретился. В последний раз он видел ее на вакациях после первого года обучения, когда ездил к ней и родителям. Елизавета Сильвестровна внезапно умерла через месяц после того, как у него начался новый семестр. Мне стало ужасно неловко, что я, хоть и не желая того, сказала то, что лучше бы не говорила. Рихард понял, что я была смущена, и заверил меня, что ему было приятно, что наш разговор зашел о Елизавете Сильвестровне, которую он нежно любил. И спросил меня, были ли у меня такие же теплые отношения с кем-то из бабушек и дедушек. Я ответила, что не знала никого из них, они умерли до моего рождения, по крайней мере, со стороны матушки. Про родителей батюшки я точно не знала, но, скорее всего, и их тоже давно не было в живых, иначе бы, наверное, они как-то помогли нам, когда матушка овдовела, а ей, хоть она и была из дворян, пришлось заниматься шитьем и вышиванием, в чем она была мастерица, чтобы содержать нас. Сказав это, я поняла, что, пожалуй, сболтнула лишнее. Платону будет не по нраву, что я проговорилась о том, каким образом его мачеха зарабатывала на жизнь, ведь это, по его мнению, могло принизить его в глазах Дитерихса, имевшего титулованную родню. Но Дитерихс ничем не показал своего превосходства, он лишь сказал, что ему жаль, что Полина Ильинична оказалась в такой непростой ситуации. Его бабушка тоже, бывало, занималась, вышивкой, она говорила, что это ее успокаивало. Она вышивала целые картины, одну из них, правда, небольшую, на которой был уголок Риги, где они любили вместе гулять, он увез с собой в университет. Он спросил меня, умела ли я рукодельничать, как Полина Ильинична. Я честно ответила, что так хорошо, как матушка, у меня не получалось, вышивала я неплохо, и это мне нравилось, а вот с шитьем, к сожалению, было похуже. Рихард попытался меня приободрить, мол, какие мои годы, верно, я еще сумею упрочить свои умения. Тогда я поняла, что он, должно быть, считал меня не барышней, а, скорее, девочкой вроде его сестры. Но обижаться на это не было резона — Дитерихс был лет на семь-восемь старше меня, конечно, молодому мужчине могло казаться, что я была слишком юна. По крайней мере, он не счел ниже своего достоинства вести со мной беседу, и то хорошо. Далее он поинтересовался, были ли у меня любимые занятия. Я ответила, что больше всего мне нравилось читать и бывать на природе. Еще нравилось, когда мы иногда ездили в Нарву. Ну, и, конечно, я любила проводить время с моей подругой Эльфридой, дочерью наших соседей Ферзенов. Дитерихс предположил, что любовь к чтению, возможно, мне привила гувернантка. Он ее не видел, но она могла уезжать на праздники к своим родным. Я призналась, что гувернантки у меня никогда не было, но я занималась у гувернантки Эльфриды, когда Ферзены жили в Вайваре. Такими знаниями, как Платон, я, конечно, не обладала, особенно в науках. Но поскольку я любила читать, Ферзены позволяли мне брать в их отсутствие любые книги из их библиотеки, для этого за мной раз в неделю присылали коляску. Они даже поощряли выписывать за их счет новые книги, чтобы после меня их могла прочесть Фридль, в этом мне помогала их экономка. Дитерихс заметил, что со стороны Ферзенов было очень любезно оказывать мне такое расположение, с чем я не могла не согласиться. Я спросила, была ли гувернантка у его сестры, он ответил, что была, и родители думали, что Эрнестине хватит и этого, но, видимо, любовью к познанию всего нового она пошла в него, Рихарда. Она выпросила у батюшки позволение учиться в пансионе. Отец, который не мог отказать единственной дочери, пообещал, что когда Рихард закончит Профессорский институт и начнет службу, он позволит ей поехать в Дерпт. Теперь Эрна, по-прежнему занимаясь с гувернанткой, ждала, когда настанет тот благословенный момент. Я спросила у Рихарда Фридриховича, когда он сам изъявил желание учиться в университете. Он призадумался на мгновение и ответил, что оно возникло тогда, когда с ним начал заниматься господин Фогель. А возможность учиться в университете у него появилась благодаря бабушке. Свое наследство баронесса разделила поровну между дочерью Доротеей и внуком Рихардом, которого желала видеть ученым мужем. Барон Георг Менгден и Дитерихсы приняли решение Елизаветы Сильвестровны с пониманием. У Георга уже было имение, дававшее приличный доход, но он еще был холост и не имел наследника. Генрих в свое время получит поместье отца. Ульрих, будучи умненьким мальчиком, по состоянию своего здоровья не сможет ни выучиться, ни тем более овладеть какой-либо профессией и будет жить вместе со старшим братом в имении. Эрнестине, как и полагается, будет выделено приданое. Рихарду же предстояло зарабатывать на жизнь самому, и он не переставал мысленно благодарить Елизавету Сильвестровну, что она дала ему возможность выбрать занятие, которое не только давало бы средства к существованию, но и было ему по душе. Это был наш единственный разговор с Дитерихсом наедине и последняя встреча во время обучения Платона в университете. На следующее Рождество Дитерихс не приехал, Платон сказал, что он сильно простудился. Чуть ли не с порога он в возбуждении стал говорить отцу, что в последние недели в университете только и были разговоры, что о восстании в Польше***. Павел Яковлевич сказал, что об этом можно будет поговорить после Рождества. Сочельник и Рождество прошли хорошо, а на другой день Платон снова поднял тему Польского восстания. Он спросил отца, могло ли это потом коснуться и расположенных не так далеко земель, например, Витебской губернии, где было их имение. Павел Яковлевич ответил, что о том, что могло теперь случиться в Витебской губернии, нам уже не нужно было беспокоиться. Он признался, что продал поместье осенью. Когда он был там, уже тогда чувствовалось, что было неспокойно, ходили слухи, что надвигалось что-то, что могло изменить положение в тех краях и привести к трагическим последствиям. Он сказал, что если бы, не дай Бог, пришли поляки, они бы не проявили благосклонности к православным немцам. Имение, скорее всего, снова бы оказалось в разрухе, и восстановить его на этот раз вряд ли бы уже было возможно. Если бы оно вообще еще принадлежало нам. Павел Яковлевич серьезно опасался того, что с именем будет покончено. И даже если бы были какие-то шансы восстановить поместье хоть частично, у него уже было не то здоровье и силы, чтобы проходить через это во второй раз. Его уговорили принять предложение о продаже поместья за справедливую цену, пока было не поздно. И он уже сумел успешно вложить три четверти вырученных за него денег, большую часть из них в одну солидную мануфактуру и меньшую в дело, которое обещало давать значительную прибыль через пару лет. Из этих доходов он и дал Платону на житье немного больше денег, чем в прошлом году. Мы с матушкой сидели, открыв рты, так у нас не было слов от потрясения. Зато слова, да еще какие были у Платона. Я впервые увидела, каким озлобленным мог быть Платон, выйдя из себя. Он выговаривал батюшке, что имение принадлежало Таубе, а не ему, что он лишил его того, что принадлежало бы ему по праву, что он наслушался сплетен, замандражировал, а люди воспользовались этим и попросту его облапошили. А затем он ввязался в авантюру, которая могла закончиться крахом. Павел Яковлевич был несказанно расстроен и подавлен, ведь он хотел как лучше. Ответом Платона на попытки объяснений отца был выпад, чтобы тот усердно молился о том, чтоб его несусветная глупость не привела к разорению. А также замечание, что хорошо, что Дитерихс заболел и не приехал, иначе бы он не знал, куда деваться от такого позора. Платон даже не дождался окончания вакаций, а уехал в Дерпт на следующий день. Яков, на этом я закончу сегодняшние заметки. Я не думала, что получится столь много, но увлеклась и записала с подробностями, которые, возможно, Вам не интересны. Но надеюсь, что не навела на Вас скуку своими воспоминаниями. Яков согласился, что, пожалуй, некоторые подробности были не столь существенны для него. Однако, если Ариадна Андреевна решилась писать для него заметки, то за это нужно быть благодарным, даже если ему придется потратить на их чтение немного больше времени. Из этой части записок он узнал о Дитерихсе, который позже стал мужем Ариадны. Оказалось, он был приятелем Платона Штольмана по университету. Похоже, пребывая в университете, Платон научился, как выразилась Ариадна, надевать личину, чтобы производить на людей благостное впечатление. Это могло объяснить то, что Дитерихс проникся симпатией к Штольману. Дитерихс знал Платона другим, нежели Ариадна, ради которой он не считал нужным предпринимать какие-либо усилия, чтобы их взаимоотношения были больше похожи на родственные. Но даже по отношению к сводной сестре и мачехе он мог быть любезным, когда это требовало присутствие других людей, того же Дитерихса. Рихард Дитерихс несомненно не был глупым человеком, но он мог быть несколько наивным относительно людской натуры, больше полагаясь на знания из книг, к которым имел явную страсть, нежели стараясь самому понять суть людей, которые попадались на его жизненном пути. Более важным для Якова известием была информация о том, что произошло с имением в Витебской губернии. Ранее Яков предположил, что Платон Штольман мог ездить в него и во время брака с его матушкой, и после него, а, продав усадьбу в Вайваре, поселиться там. Но теперь он знал, что его домысел был неверным. Штольману некуда было ехать, поместье давно принадлежало другим хозяевам. Он подозревал, что Ариадна очень сдержанно и деликатно описала то, как Платон отреагировал на новость о том, что отец продал имение, которое он считал своим. На самом же деле Платон, скорее всего, бушевал и кидал в лицо отцу обвинения, не стесняясь в выражениях. Правильно ли поступил Павел Яковлевич, что продал поместье, было трудно сказать. Ему тогда казалось, что правильно. Если бы имение, и правда, было снова разорено, у Штольманов бы не было финансов восстановить его во второй раз. Не было у Павла Яковлевича и здоровья и физических сил снова начинать все с нуля. И надежды на сына, похоже, тоже не было. Платон, для которого было ударом по самолюбию жить в добротном деревянном доме, определенно не стал бы прозябать в какой-нибудь лачуге, пытаясь хоть как-то привести имение в Божеский вид. Он, скорее всего, съездил бы туда один раз, ужаснулся разрухе и приказал управляющему заниматься его возрождением, не принимая в расчет то, что для этого не было необходимых средств. Яков задался вопросом, почему Павел Штольман, продав имение в Витебской губернии, не приобрел другое, например, в Остзейском крае. Возможно, как раз потому, что он не видел своего сына тем помещиком, который бы жил имением, а не просто жил в нем, вникал бы во все вопросы и тонкости ведения хозяйства, то есть был настоящим его владельцем, а не тем, кто кичился его наличием и жил на доход с него, не задумываясь о том, что в первую очередь следует радеть за процветание поместья, а не стремиться к удовлетворению своих желаний. И что если бы он и купил новое имение, Платон, не став рачительным хозяином, довел бы состояние дел до того, что рано или поздно имение пришло бы в упадок или пошло с молотка.