Через годы, через расстояния

Яков развернул новые листы, на них в паре мест были пятна, но не кляксы, создавалось впечатление, что на них попали капли воды. Яков предположил, что, скорее всего, это были слезы Ариадны Андреевны, которые капали на письмо, следовательно, речь в нем должна была идти о чем-то крайне неприятном, ужасном, а, возможно, и трагическом. Яков, после того злополучного Рождества Платон стал писать батюшке гораздо реже, где-то раз-два в месяц, его письма были короткими и в основном только об успехах в учебе, которыми, как казалось, он отчитывался за то, что продолжал жить на содержании батюшки, которое тот выплачивал ему из средств, что получал от вложений. Павел Яковлевич ездил к Платону в Дерпт один раз до Пасхи, и один после нее, тогда он все же уговорил сына приехать домой на летние вакации. Когда вакации Платона приближались к концу, Павел Яковлевич стал молчалив, задумчив и печален. Мы с матушкой объясняли это тем, что он кручинился из-за того, что снова не увидит сына несколько месяцев. Но дело оказалось совершенно в другом. Оказалось, что он получил письмо, о содержании которого не находил мужества рассказать нам несколько дней. В письме сообщалось, что мануфактура, приносившая хорошую прибыль, сгорела. Сгорела не от молнии или другого несчастья, а от поджога, в организации которого подозревался основной хозяин мануфактуры, владевший на тот момент чуть больше, чем ее половиной. Вторую половину фабрики он продал в равных долях трем господам, чтобы пустить эти средства на расширение успешного производства. Все эти господа жили на приличном расстоянии от мануфактуры и получали отчеты о состоянии дел по почте, а прибыль через банк. Строительство началось, но шло медленнее, чем было намечено, это объяснялось то непогодой, то еще чем-нибудь. В результате во второй половине лета все еще не было почти ничего возведено. И тут случился пожар, в котором сгорели не только начатые постройки и куча строительного леса, но и склад, где хранился товар на весьма крупную сумму, а также фабрика. Было проведено дознание, и заключение было следующим - имел место поджог с целью сокрытия мошенничества. Выяснилось, что мануфактура более не работала в полную силу, а склад до недавней поры заполненный товаром, на самом деле был почти пуст. Владелец фабрики решил по-тихому продать товар, а кроме того получить страховые деньги за него и за сгоревшую мануфактуру, на которой многое нуждалось в замене. Полиция арестовала основного хозяина фабрики, но не имела претензий к более мелким ее владельцам. Страховое общество же подозревало, что пайщики могли быть в сговоре с ним и отказалось выплатить им какую-либо компенсацию. Таким образом, Павел Яковлевич потерял деньги, вложенные в некогда столь успешную мануфактуру, а это было более двух третей от всей суммы вложений. Другое предприятие, слава Богу, было в целости и сохранности и начало набирать силу, но доход от него был пока невелик. Когда Павел Яковлевич собрался с духом и сообщил нам об этом, мы были в полнейшем потрясении. Еще большем, чем когда он признался, что продал имение. Матушка плакала, даже, скорее, рыдала, а я не знала, что сказать. А Платон разошелся так, что хоть святых выноси. Он кричал на отца, называл его старым идиотом, профукавшим его будущее и спустившем его жизнь в выгребную яму. Мало того, что он лишился поместья, доставшегося ему от Таубе, так он еще и связялся с проходимцем и аферистом, который только и ждал такого дурачину, чтобы, получив его деньги, оставить его вообще ни с чем. Матушка пыталась защитить мужа, говоря, что хорошо, что он вложился в два разных прожекта, не все пропало, у нас, слава Богу, все же остался доход, пусть и небольшой. Но и ей досталось от Платона, он заявил, что не нуждался в мнении безмозглой приживалки. Тем же вечером он собрал свои вещи и уехал в Дерпт. Матушке сделалось дурно с сердцем, не только потому, что она осознала, что теперь нам придется жить в довольно стесненных условиях, но и от боли и отчаяния, что Платон, которого она любила как родного сына, повел себя так жестоко, даже если и была причина для его недовольства. После этого от любого переживания матушке становилось нехорошо, особенно когда она сильно расстраивалась, а расстраиваться она стала по любому поводу, даже самому незначительному. Я видела, что ей было все труднее выходить из этого состояния, даже с помощью лечения доктора из Нарвы, и через год ее не (следующее короткое слово скрывали расплывшиеся чернила). Мы с Павлом Яковлевичем, которого с поступления Платона в университет я стала все время называть батюшкой, но, разумеется, не в присутствии его сына, остались одни. Одни и пытались справиться с горем. За год Платон не снизошел до того, чтобы появиться в доме, но тем не менее исправно получал от отца деньги на житье в Дерпте. Не приехал он и на похороны Полины Ильиничны, на что, собственно говоря, я не особо и рассчитывала, но для Павла Яковлевича это явилось еще одним ударом помимо смерти жены. На похоронах кроме нас с Павлом Яковлевичем присутствовала семья Толь, несколько других соседей (Ферзены тогда были в Лифляндии) и пара знакомых матушки из Нарвы. Матушку похоронили на православном кладбище в Нар… (конец слова был снова скрыт расплывшимися чернилами). Как мне потом сказал Павел Яковлевич, на нем была могила и его первой жены Натали. Кто знает, возможно, Платон не появился на похоронах Полины Ильиничны не только потому, что не любил ее и не признавал родительницей, но и потому, что ее последним пристанищем оказалось место, где покоилась его драгоценная маменька. После поминок наша служанка Авдотья, жившая в этом доме не один десяток лет, пытаясь утешить меня, сказала, что Господь прибрал Полину Ильиничну сильно рано, но она хоть отошла в иной мир спокойно, а не страдая, как бедняжка Наталья Анатольевна. Тогда я поняла, что не знаю, как умерла маменька Платона. Оказалось, что Наталья Анатольевна ушла в страшных мучениях, сильно отравившись рыбой. Павел Яковлевич повез Платона посмотреть на небольшой водопад в той же волости* и сказал жене, что к обеду они вряд ли смогут вернуться. Наталья Анатольевна приказала кухарке приготовить для нее рыбу, до которой была большая охотница. После обеда ей сделалось плохо. Когда Павел Яковлевич вернулся с сыном домой, он сразу послал за доктором в Нарву. К приезду лекаря его жене стало еще хуже. Организм то и дело извергал содержимое желудка всеми известными способами. Никакие врачевания бедной женщине не помогали. Наталья Анатольевна промучилась в такой агонии четыре дня, а на пятый уже была не в силах бороться за свою жизнь. От писаной красавицы не осталось ничего, в постели лежало осунувшееся, бесцветное тело, напоминавшее тень. Платона в первый же день, когда маменьке занедужилось, отвезли к Ферзенам, а привезли обратно уже после ее похорон. Павел Яковлевич решил, что сыну не следовало находиться в доме в столь неприглядной и пугающей обстановке. Прислуга ни на минуту не оставляла барыню, помогая ей во время приступов, а также пытаясь хоть ненадолго между ними приводить в приличествующий вид хозяйку и спальню. Когда Наталья Анатольевна покинула сей мир, Павел Яковлевич посчитал, что сына лучше оградить еще от одного потрясения помимо самого факта смерти его маменьки, и не позволил ему увидеть, во что она превратилась за несколько дней жестоких страданий, пусть в его памяти она останется красивой и цветущей. Павел Яковлевич не хотел говорить Платону истинной причины смерти матери, но, полагая, что он мог услышать что-то от прислуги, сказал ему, что она умерла, подавившись рыбной костью. Я поняла, почему Платон никогда не удил и не ел рыбу, это напоминало ему о смерти маменьки. Рыба, собственно, и была причиной кончины Натальи Анатольевны. В начале на рыбу не грешили, ведь она была свежей, а кухарка никогда бы не приготовила ее плохо. Но позже доктор сказал, что рыба была заражена, от этого и оказалась ядовитой, и госпожа Штольман отравилась ей так сильно, а ее организм не смог справиться с вредоносной субстанцией, распространившейся в нем. Яков, эта история поразила меня в самое сердце. Молодая, красивая женщина, любящая и любимая жена и мать умерла в таких страшных мучениях, притом не от затяжной болезни, не при родах, а от какой-то дурной рыбы, случайно попавшей на ее стол. Я была с матушкой до ее последнего вздоха, держала ее за руку, когда Господь забрал ее, а Платона даже не допустили попрощаться с маменькой. (После этого абзаца и перед другим было высохшее пятно.) Когда мы с Павлом Яковлевичем поехали на девятый день на кладбище, я предложила, чтобы мы принесли цветы и на могилу Натали. Из надписи на могиле я узнала, что Наталья Анатольевна Штольман прожила всего двадцать восемь лет. Вторая жена Павла Яковлевича скончалась, когда ей было почти сорок. С того времени каждый раз, когда я ездила на могилу матушки, я заходила и к Наталье Анатольевне. Яков, дорогой мой мальчик, сегодня я не в состоянии более писать. Столько лет прошло, более полувека, а сердце все равно болит, слезы сами наворачиваются на глаза, когда я вспоминаю о смерти матушки. Вы уж не обессудьте, я продолжу завтра. Яков понимал, как сильно переживала Ариадна Андреевна, когда делилась с ним воспоминаниями о смерти любимой матери. Ничего удивительного, что слезы застилали глаза старой женщины. Она сочувствовала и Наталье Анатольевне, которая умерла так рано. Но и ее матушка не дожила до преклонных лет, а почила, когда была только на десяток лет старше, чем первая жена Павла Штольмана. Она сдала всего за год. Сначала известие о том, что муж продал поместье, потом о том, что большая часть вложенных денег была потеряна, и, наконец, боль от того, что ее пасынок, которого она считала за сына, оба раза закатывал скандалы, а потом не хотел даже видеть отца. Да, повод, безусловно, был, по крайней мере, с точки зрения Платона. Из-за отца он лишился сначала имения, а затем и значительной части наследства, и что, быть может, самое обидное, даже не из-за внешних обстоятельств — последствий восстания или возможных военных баталий с целью его подавления на территории Витебской губернии, которыми еще можно было оправдать поступок Павла Яковлевича, поскольку ему они казались весомыми. А из-за того, что он слепо доверился нечистым на руку людям, которые обвели его вокруг пальца и по сути обобрали. Не мудрено, что от всего этого у Полины Ильиничны стало болеть сердце, в какой-то момент оно просто не выдержало, и она умерла. Яков постарался припомнить, как же было у него самого, когда умерла его матушка. По весне, как только начал таять снег, она сильно простудилась и заболела. Матушка не вставала с постели, и он приходил проведать ее. Иногда Агаша позволяла ему оставаться около матушки подольше, иногда только зайти пожелать ей хорошего дня. В последний раз к ней его привел отец. Он стоял за его спиной, когда матушка провела слабой рукой по его щеке и сказала, что скоро отправится к Боженьке на небо и оттуда будет любить его так же, как и когда была подле него. После этого тяжело заболел он сам, и многие воспоминания детства, в том числе и о матушке, исчезли из его памяти на многие годы. Яков попытался напрячь память — нет, он не помнил, был ли на похоронах матушки. Скорее всего, не был. Наверное, Платон Павлович, как и в свое время его отец, решил, что ребенку незачем присутствовать при погребении матери. Но, вероятно, он, в отличие от своего приемного сына, хотя бы во взрослом возрасте все же бывал на ее могиле, как это делала его сводная сестра.