Через годы, через расстояния

Яков посмотрел на по-прежнему довольно пухлую стопку бумаг, с которыми ему предстояло ознакомиться. Анны все еще не было, и он решил продолжить чтение, когда еще выдастся случай выделить для этого время. Яков, я остановилась на том, что моя матушка Полина Ильинична отошла в мир иной. С этого и продолжу. Мы с Павлом Яковлевичем сильно горевали. Я, конечно, безмерно тосковала по матушке, да и он, казалось, не меньше меня. Отношения матушки и отчима виделись мне как хорошие, спокойные, но без того, что называют страстной любовью, да и любовью вообще. Но однажды вечером, приняв пару стопочек наливки, он признался мне, что любил Полинушку, не так, как Натали, в которую без памяти влюбился, будучи молодым, а любовью зрелого мужчины. И Полины ему очень не хватает, ему все кажется, что она просто вышла куда-то и, бывает, он даже зовет ее, забывая, что она больше не откликнется. Судьба поступила с ним несправедливо — отняла две жены, каждую из которых он любил, хоть и по-своему. И он уж точно никогда больше не женится, хотя в его возрасте некоторые мужчины рассматривали бы и третий брак. Месяца два после похорон мы выезжали разве что на кладбище в Нарву, ездили туда вместе каждую неделю. Сначала мы заходили к моей к матушке, а затем к Наталье Анатольевне. Каждый раз после того, как мы проводили несколько минут у Натальи Анатольевны, Павел Яковлевич просил меня ненадолго оставить его с Натали наедине. Я принимала это как должное, ведь это была его жена, а мне Наталья Анатольевна была никем. Но однажды я стояла, как всегда, неподалеку, но то ли Павел Яковлевич говорил громче, чем обычно, то ли ветер подул в мою сторону и донес его слова до меня, но я услышала, что он говорил с Натали. Говорил, что вот и Полина оставила его как в свое время она, а ведь она тоже была его на много лет моложе, и тем не менее, ушла на тот свет так рано, за что же они, и Натали, и Полина с ним так поступили. Это показалось мне странным — говорить на могиле одной жены о другой, да еще вроде как упрекать обеих в их же смерти, но кроме этого, слава Богу, больше за отчимом странностей я не замечала. Тоска Павла Яковлевича по Полине Ильиничне была глубокой, и мне начало казаться, что она отнимала у него не только душевную бодрость, но и физическую. Отчим как будто враз постарел, а ведь он был далеко не в преклонных летах. На лице вроде как появилось больше морщин, хотя, возможно, такое впечатление создавалось оттого, что он часто был хмурым, глаза его стали тусклыми, а движения более замедленными. Через какое-то время он нехотя признался, что старые раны, которые его всегда немного беспокоили, теперь дают о себе знать больше, чем раньше. Еще он стал хуже слышать тем ухом, которое не пострадало на войне, стал чаще переспрашивать, и мне с прислугой приходилось говорить громче, чем раньше. Доктор из Нарвы, который пользовал матушку и отчима, не нашел никаких значительных ухудшений, объяснив все подавленным состоянием господина Штольмана. На раны он стал больше обращать внимания, так как почти ничем не занимался, а стал хуже слышать потому, что, возможно, ему хотелось как бы отгородиться от окружающего мира. Возможно, доктор и был прав, по крайней мере, насчет последнего, поскольку иногда то, что отчиму было важно или интересно, он слышал без труда. Большую часть времени Павел Яковлевич оставался в своем кабинете или же в комнатах покойной жены, хотя ранее заходил туда не так часто. После сороковин Павел Яковлевич предложил мне, чтобы я заняла матушкины комнаты. Он сказал, что раз я стала после нее хозяйкой дома, то и должна жить там, где она. Предполагаю, что он сделал это и по той причине, чтобы у него больше не было возможности постоянно заходить в них. Не знаю, часто ли он наведывался в комнаты Натали после ее смерти, возможно, и нет, так как это бы, вероятно, напоминало ему о том, в каких муках она отошла на тот свет, а вот в матушкиных он бывал каждый день и не по разу. И всегда выходил оттуда очень грустным. Умом я понимала, что, верно, мне следовало перебраться в комнаты матушки, а вот сердцем принять это поначалу у меня не получалось. Я согласилась, чтобы мои вещи перенесли в ее комнаты, я могла проводить там время, например, за шитьем, но ночевать в спальне матушки — на это я не могла отважиться какое-то время и по-прежнему спала у себя. Однажды, сидя на ее кровати и вспоминая о ней, я, на заметив того, задремала. Мне приснилось, что матушка, стоя у окна в спальне, раздернула шторы, и свет залил комнату, от этого я и проснулась, проснулась в ее кровати. Она сказала, что начался не только новый день, но и новая жизнь, а посему я должна и жить по-новому. На яву же я проснулась от того, что солнечный луч упал мне на лицо, проникнув в щель между портьерами, которые я сама или прислуга, должно быть, неплотно задвинули. Вечером я впервые решилась на то, чтобы спать в матушкиной кровати. Я боялась, что меня будут мучить нехорошие сны или кошмары, но этого не случилось. Мне приснилась матушка, которая с подсвечником в руке пришла пожелать мне спокойной ночи. Слуги приняли меня как новую хозяйку так, словно это само собой разумелось. Я научилась у матушки, как вести дом, во многом помогая ей ранее, а что-то подмечая и запоминая. Павел Яковлевич сказал, что если бы он не знал, что Полинушки не было с нами, он бы и не понял, что что-то изменилось. Конечно, думаю, он немного преувеличил, но в целом я справлялась хорошо. В доме по-прежнему было чисто, уютно, Улита, как всегда, готовила очень вкусно, вот только аппетита у Павла Яковлевича не было. Мне иногда чуть ли не обманом приходилось уговаривать его съесть что-нибудь существенное. На крепкие напитки он не налегал, выпивал вечером стопку-две, это, по-видимому, расслабляло его, поскольку он, бывало, засыпал прямо в кресле. Видеться Павел Яковлевич не хотел ни с кем, даже с соседями, только мечтал о том, чтобы увидеть сына. Платон появился где-то через месяц после похорон Полины Ильиничны, всего на один день, но и этого Павлу Яковлевичу хватило, чтобы чуть приободриться. Но приезжал он, думаю, не затем, чтобы как-то поддержать батюшку, а, скорее всего, по той причине, чтобы тот не прекратил его содержание. Наши доходы в тот год, когда сгорела мануфактура, и в начале следующего были невелики, поэтому Павел Яковлевич не мог выделять для Платона столько, сколько раньше. Но на следующий, уже после того, как умерла матушка, дела наши пошли на лад, поскольку второе предприятие, в которое вложился Павел Яковлевич, стало не то что бы процветать, но давать весьма неплохую прибыль, позволившую увеличить сумму, которую он мог предоставлять Платону. И хотя она не равнялась той, что была ранее от двух вложений сразу, все же была достаточной, чтобы жить прилично. Павел Яковлевич, можно сказать, считал дни, когда Платон вернется домой, закончив университет. Но Платон не вернулся в Вайвару. Он получил место в уездной межевой конторе в Везенберге*. Павел Яковлевич узнал об этом, когда это уже свершилось. Это, разумеется, сильно расстроило его, но, тем не менее, он был горд тем, что его сын смог выдержать экзамен, который требовался для получения места даже после окончания университета, и стал чиновником. Он говорил, что мечтает о том, чтобы Платон дослужился до губернского землемера, тогда бы он стал членом Эстляндского губеренского правления. Эта призрачная мечта грела его сердце в разлуке с сыном. Он также был рад, что сын не уехал слишком далеко и мог хоть изредка бывать в родном доме. В один из приездов Платона, который имел место спустя несколько месяцев после того, как он поступил на службу, я случайно услышала, как он ссорился с отцом. Всего разговора я не слышала, слышала только, как он на повышенных тонах выговаривал батюшке, что он мог бы быть помещиком, если бы тот не лишил его имения. А теперь он был вынужден измерять чужие земли, что было неимоверно унизительно. Ему приходилось наступать себе на горло, чтобы получать жалкое жалование, поскольку то, что посылает ему отец, сущие гроши. Павел Яковлевич предложил ему уволиться со службы и вернуться домой. Сказал, что мы сможем жить вполне достойно, тем более, если Платону не нужно будет тратиться на жизнь в уездном городке. А если дела на предприятии пойдут хуже, то Платону можно будет стать, например, наставником в Нарве. Там всегда есть спрос на образованных людей. С аттестатом университета он сможет найти себе место в семье, которая будет платить ему приличное жалование. Это совершенно вывело Платона из себя. Он заявил, что не для того учился, чтобы быть чуть выше уровня прислуги как Толь или как Дитерихс, мечта которого — вдалбливать латынь в глупые головы недорослей. При теперешней службе он хотя бы имеет уважение — он занимается важным и ответственным делом, межевая контора все же подчиняется Межевому департамену Сената, а наставник полностью зависит от милостей родителей учеников. Да и не уйти ему с нее, даже если бы и хотел, ведь на это место он попал не только благодаря сданному экзамену, но и протекции графа Остермана, дяди Дитерихса, у которого были знакомства в Ревеле. Разумеется, это было совсем не то место, о котором он мечтал, но не согласиться на него он не мог, как не мог и оставить его сейчас. Так что он, как говорится, попал в западню — застрял на этой службе, по крайней мере, на время. Та ссора, безусловно, очень опечалила Павла Яковлевича, ведь до этого он был уверен, что Платон поступил на службу, чтобы сделать карьеру, а не для того, чтобы, по его словам, получать жалование, чтобы сводить концы с концами. Еще ему было не по себе, что на это место его сына, оказывается, пристроил родственник Рихарда Дитерихса, и, по-видимому, из-за того, чтобы не выглядеть неблагодарным в глазах Дитерихса и графа, он был вынужден продолжать служить там, где ему, судя по всему, не особо и нравилось. Я пыталась утешить батюшку, мол, многим людям помогают получить должность знакомые, а что касается того, что Платону его место было не особо по душе, так редко когда бывает, когда служба приносит только удовлетворение. По крайней мере, он считает, что пользуется на ней уважением, а это уже что-то значит. Кроме того, у Платона, возможно, были какие-то сложности на службе, у кого их нет, вот он и сорвался. Если бы все было так уж плохо, он бы нашел причину, чтобы уволиться с нее и вернуться домой, несмотря на то, что туда он попал с помощью графа Остермана. Например, ту, что здоровье его отца стало ухудшаться, что было правдой. Павел Яковлевич принял мои объяснения, должно быть, для него было облегчением, что я нашла какие-то оправдания поведению Платона. Мне кажется, он сам искал их, но не мог придумать тех, что казались бы вескими в его глазах. Я же, честно говоря, сделала это только для того, чтобы Павел Яковлевич не терзался постоянно той ссорой, а, как говорится, отпустил ее. Яков мысленно покачал головой. Если верить тому, что написала Ариадна, а не верить ей у него не было оснований, Платон не проявлял сострадания по отношению к отцу, лишь использовал его для того, чтобы получать денежное довольствие, причем, даже когда поступил на службу. Да и на службе он оказался не из стремления сделать карьеру, как многие молодые люди, а, скорее всего, по другой причине. Яков предположил, что Платону, как говорится, аукнулись его стенания о том, что отец потерял сначала имение, а затем большую часть капитала, а потом и присоединенные к ним слезливые новости о вдовстве отца и его пошатнувшемся здоровье из-за стольких свалившихся на него бед, и его собственной несчастной судьбе. Дитерихс посочувствовал ему и попросил своего дядьку каким-то образом помочь оказавшемуся в столь затруднительном положении другу, имевшему хорошие успехи в учебе, получить место, желательно не так далеко от дома, поскольку господин Штольман нуждался в поддержке сына. Ничего лучшего, чем место в уездной межевой конторе графу Остерману для Платона Штольмана найти не удалось. Хотя, возможно, он не очень и пытался. Просить за незнакомого ему человека, пусть и по протекции племянника, какой ему в этом интерес. Граф мог лишь поинтересоваться у своих знакомых о наличии свободных должностей в уезде, ему и сообщили о месте в межевой конторе. Конечно, то, что за Штольмана замолвили слово, могло сыграть свою роль, но если бы он не обладал знаниями, чтобы сдать экзамен (в чем, видимо, Дитерихс убедил родственника), вряд ли он получил бы и его. А отказаться от этого места Платон никак не мог, это бы выглядело крайне подозрительным и для Дитерихса, который старался для него, и, тем более, для графа Остермана. Человек, на самом деле оказавшийся в сложной жизненной ситуации, не может позволить себе привередничать, он с благодарностью принимает то, что ему поспособствовали получить. Таким образом, желание выгадать от хорошего отношения к нему Рихарда Дитерихса, принявшего на веру его сетования на горькую судьбинушку, обернулось против него. И, как сказал сам Платон, он оказался в ловушке — он был вынужден служить там, куда его пристроил благодетель. Яков не помнил (а, возможно, и не знал), где служил Платон Павлович, он помнил только о том, что тот часто отсутствовал дома. Что, если он остался в межевой конторе на долгие годы (причины для этого могут быть разные) и сделал какую-никакую карьеру землемера. Это могло иметь значение, когда князь Ливен решил определить его в Училище правоведения, ведь землемеры межевого ведомства состояли в ведении Министерства юстиции. Землемер Платон Штольман хотел, чтобы сын посвятил себя служению Отечеству на юридическом поприще, это весьма понятное желание родителя, не всем же землемерам мечтать о службе сыновей исключительно в межевой конторе. Как недавно выяснилось, прекрасное образование он получил благодаря тайной помощи князя Ливена. Яков Штольман был в числе лучших студентов и не удивился, когда после окончания Училища его оставили в Петербурге. И даже если Дмитрий Александрович приложил к этому руку, карьеру он сделал сам, как говорится, потом и кровью, начав с низов и без всяких послаблений, и уж тем более, не находясь на содержании князя, который при желании мог бы и далее находить варианты, как утаивать от отца некие суммы и передавать их своему незаконному сыну. Но Яков был благодарен Дмитрию Александровичу, что он не сделал этого. Не только потому, что, по его мнению, это было бы крайне унизительным, но и потому, что считал, что так и должен был поступить настоящий отец. Дать сыну то образование, которое мог себе позволить, а затем предоставить ему возможность самому вершить свою судьбу и строить карьеру, а не зависеть от родителя, от его возможностей составить ему протекцию, пристроить на непыльное и хлебное место, оказывать содействие в получении следующего чина и более солидной должности. И приличным чином, и должностью в Петербурге он был обязан самому себе, он достиг всего сам, без покровительства князя Ливена, и, как он сейчас признался себе, ему хотелось надеяться, что он оправдывал чаяния отца… хотя бы до того момента, когда ему пришлось распрощаться с должностью чиновиника по особым поручениям…