Через годы, через расстояния

Павел Яковлевич, как и я, по-прежнему тосковал по Полине Ильиничне, кроме того, как я ни старалась утешить и приободрить батюшку после той ссоры с Платоном, в нем словно что-то надломилось. Я полагаю, что со временем он все же понял, что я пыталась оправдать Платона только в его глазах, а на самом деле его сын вырос в себялюбивого и неблагодарного человека, что, конечно, было тяжело признать. Мне он этого не говорил, но я не могла придумать другой причины, по которой он стал еще более замкнутым и угрюмым, а также безучастным к происходящему вокруг. Правда, не до такой степени, чтобы забросить все дела и пустить все в усадьбе на самотек. Он занимался усадьбой, но без того желания и рвения, что имел ранее. Да и здоровье его стало слабеть все больше, дошло до того, что он был вынужден ходить, опираясь на трость, а не используя ее в качестве атрибута, положенного дворянину. Платон изредка приезжал домой, и хотя Павел Яковлевич был рад его видеть, он уже, если можно так выразиться, не крутился вокруг него, как это бывало до той ссоры. Не думаю, что батюшка высказал Платону то, что думал про него, иначе бы он не появлялся в Вайваре, возможно, только посетовал, что сын в чем-то разочаровал его. Но несмотря ни на что, отец все так же давал Платону деньги на житье-бытье. Видимо, отказать сыну в содержании он не мог, ведь он сам приучил его к этому, да и родительская любовь была сильнее разочарования. Платон продолжал служить и, по словам батюшки, был на хорошем счету. А я больше не слышала, что он жаловался службу, которая была ему в тягость. Возможно, он немного смирился с ней, хотя мне самой с трудом верится в это, а, может, не говорил подобного, чтобы отец снова не завел речь о том, чтобы он возвращался в Вайвару. Судя по всему, жить вместе с батюшкой, пребывавшем в унынии и с пошатнувшимся здоровьем его не прельщало. Это была моя участь. Но я и не роптала, кто бы еще стал заботиться о батюшке, как не я. Несмотря на его угрюмость, он по-прежнему относился ко мне с теплотой. Возможно, если бы батюшка откровенно поговорил о том, что его беспокоило, так сказать, выплеснул то, что терзало его, он бы чувствовал себя лучше, но он носил это в себе, и мне казалось, это вытягивало из него силы, как червь, поселившийся в нем. Сама же отважиться на подобный разговор я не могла. Месяц сменялся месяцем, одно время года другим, но состояние Павла Яковлевича не улучшалось, наоборот, он стал время тот времени проводить в постели по несколько дней кряду, жалуясь и на слабость, и на беспокоившие его теперь раны, и на боль в суставах. Доктор сказал, что такие ранения, как у господина Штольмана не остаются без последствий и рано или поздно дают о себе знать. Павел Яковлевич уже не молод, и его организм стал хуже справляться с их проявлением, к сожалению, это закономерно. Батюшка расстраивался, что он, по его словам, стал превращаться в развалину вроде немощного старика, до которого по его годам ему должно быть еще далеко. Я его утешала тем, что он не был прикован к своему ложу, с постели он вставал сам, когда была такая необходимость, просто ему было тяжело ходить, а когда боли отступали, и вовсе чувствовал себя вполне удовлетворительно. В один из периодов улучшения здоровья Павел Яковлевич завел со мной разговор о том, что со мною будет, когда его не станет. Я сказала, что до этого еще очень далеко, но он тяжело вздохнул — к сожалению, у него нет в этом уверенности. И лучше подготовиться заранее, если такой час наступит. Он уведомил меня, что составил завещание, в котором отписал мне приданое из тех денег, что остались после продажи имения и не были никуда вложены, а хранились в банке, и распорядился о том, чтобы я могла жить в усадьбе до замужества, получая ежемесячно сумму на ведение хозяйства и для себя, как до замужества, так и после, только поменьше. Эти суммы будут выделяться из доходов предприятия, которое после него перейдет Платону, но не через Платона, а поступать непосредственно из банка. Платона, а также Альфреда Ферзена он назначил моими попечителями. Я думаю, исключить Платона он не мог, ведь тот являлся мои родственником, путь и через брак наших родителей, однако, он решил, так сказать, подстраховаться и включил в число попечителей Ферзена, потому что не сомневался в его честности и порядочности, доверял ему и был уверен, что он будет действовать в моих интересах. Из всего вышесказанного я сделала заключение, что Павел Яковлевич уже не особо доверял Платону, хотя никогда бы не признался в этом. О возможном замужестве Павел Яковлевич упомянул, поскольку, как мне видится, считал, что для этого были некие основания. Ко мне стал проявлять интерес младший сын новых соседей, он приезжал к нам проведать Павла Яковлевича и меня, а батюшка позволял нам проводить время вдвоем, разумеется, не где-то в укромных местах, а там, где нас могли бы видеть — в гостиной или на веранде, или у дома в саду. Постепенно я привыкла к тому, что он появлялся у нас пару раз в неделю и мы беседовали о том, о сем, он старался поднимать мне настроение, ведь я очень переживала за батюшку. Между нами возникла дружеская привязанность, которая незаметно, по крайней мере, для меня, переросла в романтические чувства. Нет, Яков, не подумайте плохого, кроме разговоров и нежных взглядов, от которых, мне кажется, я краснела, между нами ничего не было. Он лишь позволял себе целовать мне руку, хотя подобное и не практиковалось в отношении незамужних барышень. Но и это можно было рассматривать как ухаживания. Мне представлялось, что он не проявлял своих чувств более открыто, поскольку понимал, что из-за неблагоприятного состояния моего отчима мне было не до настоящего романа и уж, тем более, не до чего-то другого, а, кроме того, возможно, и потому, что был довольно ограничен в средствах. Однако, у него появилась возможность получить кое какое наследство, переехав на время к дальнему родственнику в Курляндию, чтобы помогать ему, а также скрашивать его одиночество. Мой сердечный друг сказал, что скоро мы будем в одинаковом положении — я ухаживаю за батюшкой, а ему придется делать это же в отношении престарелого родственника. И дал мне понять, что когда с ним все останется позади, он вернется, и мы сможем возобновить нашу нежную дружбу в Вайваре. А пока мы будем обмениваться письмами. Мой кавалер уехал в Курляндию, и мы с батюшкой остались одни, кроме прислуги, конечно. И, к моему огромному огорчению, настала пора, когда Павел Яковлевич уже не смог вставать с постели из-за слабости. Спустя некоторое время доктор прямо сказал мне, что нужно готовиться к худшему. Я отправила нашего слугу за Платоном в Везенберг, чтобы привезти его домой в Вайвару, ну, или, на худой конец, узнать, где в уезде он находился, и забрать его оттуда, разумеется, с разрешения его начальства. Платон оказался в городе и приехал домой на следующий день. Отца в таком состоянии он ранее не видел и был удивлен, что он на самом деле был очень плох. По-видимому, он осознал, что батюшка умирал, и, сменяя меня, сидел у его постели, правда, не ухаживая за ним как я, при нем это делала Авдотья. Мне казалось, что хоть в последние дни батюшка найдет успокоение. Но моим чаяниям не суждено было сбыться. Следующим утром, видимо, не уже не осознавая того, что в комнате кроме сына была прислуга, он стал просить у Платона прощения за все несчастья, которые принес ему, но Платон, который до этого был печальным и спокойным, резко ответил ему, что таких прегрешений он простить и забыть не сможет никогда в жизни, пусть его прощает Отец небесный, и быстро покинул спальню родителя. Авдотья поспешила за мной, чтобы рассказать о том, чему была свидетельницей, и привести к барину, которому, должно быть, от этого стало совсем худо. Я тут же побежала к батюшке, по его лицу катились слезы. Увидев меня, он с трудом, делая паузы между словами, произнес, что не заслужил такого отношения любимого сына, ведь он старался делать все для его счастья, пусть и совершая ошибки, и что теперь у него болит не только тело, но и сердце. Я пыталась успокоить его, говоря, что они с Платоном еще помирятся, но он ответил, что уже не надеется на это, так и отойдет в мир иной с неспокойной душой. Я вытерла его слезы, стала гладить его по руке, и он заснул. А, проснувшись через несколько часов, стал бормотать что-то неразборчивое на немецком языке, словно разговаривая с самим собой, и на мои обращения к нему больше не отзывался. А после снова уснул и уже не проснулся. Сообщить Платону о том, что батюшка умер, я не смогла и попросила об этом Авдотью. Павла Яковлевича похоронили на том же кладбище, где лежали обе его жены. Но не рядом с Полиной Ильиничной, а с Натали. Я не стала настаивать и ссориться с Платоном из-за этого, все же Павел Яковлевич был его отцом, и он имел право решать, где тот будет погребен, тем более, что он переживал смерть батюшки. Он плакал и когда узнал, что батюшки больше нет, и до похорон, и во время них. На похоронах с одной стороны его поддерживал Эвальд Толь, а с другой стороны я, и он даже не противился этому. Его скорбь была искренней, а не на публику, мне кажется, он осознал, что остался круглым сиротой. И мне бы очень хотелось надеяться, что он корил себя за то, что не дал батюшке прощения. Платон уехал в Везенберг вечером после похорон и поминального обеда. Мне было не с кем кроме прислуги разделить боль утраты отчима, которого я считала своим отцом. И стало немного легче, когда недели через три после похорон Павла Яковлевича на свою мызу приехали Ферзены. Ферзены тут же заехали выразить мне свои соболезнования и попросили не стесняться, если мне будет что-то нужно. Фридль утешала меня, как могла, проводила со мной много времени либо у нас, либо приглашая меня к ним. Немногим позже, может быть, месяца через полтора-два межевая контора начала проводить какие-то замеры в нескольких часах езды от Вайвары, и Платон использовал близость к дому, чтобы приезжать хотя бы раз в неделю в усадьбу, полноправным хозяином которой он теперь был. Эльфрида, которая раньше выглядела моложе своих лет, повзрослела и расцвела неброской, но притягательной красотой. И Платон, заметив, как преобразилась моя подруга, увлекся ей не на шутку. Таким я его никогда не видела. Я и представить не могла, что у него могли быть чувства к кому-нибудь… кроме себя самого. Но это произошло. Фридль была смущена его вниманием и стала больше приглашать меня к себе, чем появляться у нас. Платон даже снизошел до того, что просил меня приглашать ее к нам. На что я ответила, что я не могу повлиять на решение Фридль. Тогда, приезжая домой, Платон стал наносить визиты и в имение Ферзенов. Однако Альфред Францевич не одобрил проявлений его романтических чувств и попыток ухаживания, не говоря уж о большем. Платона и далее принимали в Лангенхофе, но только на правах соседа. Ни о каких отношениях с его дочерью Ферзен не хотел и слышать. Свою позицию он обосновал тем, что Эльфриде еще рано иметь поклонников. На самом же деле одна из причин была в том, что в качестве кавалера Платон Штольман пришелся, как говорят, не ко двору — он был не только внуком уважаемого Ферзеном Таубе, но и сыном непонятно откуда взявшегося безземельного Штольмана, который не только не приумножил то, что получил в браке, но даже не смог сохранить это и не оставил Платону почти ничего. В сравнении с тем, какое приданое Альфред Францевич мог дать за дочерью, Платон Штольман был гол как сокол. Если бы Фридль была благосклонна к нему, возможно, Ферзен и дал ему шанс на ухаживания, даже при его незавидном положении. Но она была безразлична к Платону и воспринимала его только как моего сводного брата, не питавшего ко мне никаких теплых чувств. Кроме того, Ферзенам стало известно, точнее, до них дошли слухи, что из-за опрометчивых поступков Павла Яковлевича его отношения с ним стали весьма натянутыми, и что Платон не простил его даже перед смертью. Несмотря на совершенные Павлом Яковлевичем ошибки, на смертном одре он все же заслуживал прощения сына. Все Ферзены, Альфред Францевич, его жена и Эльфрида видели в этом поступке Платона жестокосердие и отсутствие христианской добродетели. А то, что Платон во время траура по родителю пытался увиваться за барышней, Альфред Францевич посчитал кощунством. Правда, о последнем мне стало известно в следующий приезд Ферзенов, когда Фридль проговорилась мне, что случайно услышала разговор родителей, уже будучи в Лифляндии, куда отец увез ее, чтобы не давать Платону Штольману возможности видеть ее. То, следующее появление Ферзенов в Лангенхофе произошло месяца через три-четыре. Сначала я не поняла, почему они вернулись в Вайвару так быстро, если Альфред Францевич был обеспокоен тем, что Платон сильно заинтересовался Фридль. Но этому было простое объяснение — Эльфрида была помолвлена с графом Алексисом Крейцем. Она выглядела счастливой и стала еще более привлекательной. Алексис был влюблен в нее, она отвечала ему взаимностью. Молодой человек был красив, имел легкий характер и веселый нрав, и это в нем нравилось Эльфриде. Ферзены дали графу согласие, когда он посватался к их дочери. Я была очень рада за подругу, желала ей счастья с ее избранником, единственное, что меня беспокоило, так это то, что Фридль переживала, что на свадьбу, назначенную через полгода, граф не хотел приглашать меня, так как я, по его мнению, была «не их круга», а на торжестве будут представители нескольких титулованных фамилий Остзейского края. Я заверила подругу, что хотя, разумеется, я хотела бы побывать на ее свадьбе, я бы чувствовала себя неловко среди титулованных аристократов, так что для расстройства причины не было. Платон в то время проводил измерительные работы в другой части уезда, поэтому бывал дома гораздо реже, чем в предыдущий приезд Ферзенов, и смог увидеть Фридль только один раз. В тот день он вернулся домой мрачнее тучи, совершенно подавленным, таким, что казалось, небо рухнуло на его голову. Видимо, он наконец осознал, что Эльфрида никогда не будет его. Яков был ошарашен — его официальный отец был в молодости влюблен в Эльфриду Ферзен?! И даже имел относительно ее серьезные намерения?! А у него самого много лет спустя был первый в его жизни роман с молодой женщиной, которая была ее дочерью… Что ж, ему безусловно повезло больше, чем Платону Павловичу. Елизавета Алексеевна была к нему благосклонна и приняла его ухаживания, а затем стала его любовницей, пусть и ненадолго, всего на каких-то два-три месяца. Конечно, он не мог сейчас не принимать во внимание, какие мотивы изначально скрывались за ее согласием… желание ее мужа получить законного наследника от своего незаконного сына… Но об этом он узнал недавно, а тогда, много лет назад он верил, что приглянулся Елизавете Алексеевне как мужчина… Да и сейчас верил, что у Лизы появились к нему искренние чувства… тем более, что, по словам Павла, она очень переживала и плакала, когда Дмитрий Александрович разлучил их… Якову было нехорошо от того, что Платон не простил отца даже перед смертью. Интересно, мучила ли потом совесть Платона Павловича. Хотя, к чему этот вопрос, судя по всему, совести у Платона Штольмана не было. Ведь, как ни крути, получается, что во многом из-за него сначала заболела и умерла мачеха, а затем то же самое случилось с его отцом. Ну, ладно, Полину Ильиничну Платон не любил, считал, что отец навязал ему мачеху с дочерью. Но отец, хоть и со всеми его недостатками, был тем, кто дал ему жизнь и старался, пусть и не всегда удачно, чтобы она была ему в радость. Что бы убыло у Платона, если бы он сказал, что простил отца, даже если на самом деле все еще имел на него обиду? Пусть это была бы ложь, но в данном случае, ложь во благо, не стоившая Платону и полушки. И что он для себя этим выгадал? Да ничего. Наоборот, это ему снова аукнулось. Ведь своим жестоким поступком он, быть может, даже разрушил свое благополучие, которое мог бы иметь, если бы до Ферзенов не дошли слухи об этом. Как знать, если бы не это, возможно, ему бы удалось очаровать Фридль, даже если она знала от Ариадны, что он не был добр к своей сводной сестре. Это вполне могло объясняться детской ревностью Платона, которую он не смог побороть в старшем возрасте. Сумел же он очаровать Дитерихса, получить благосклонность графа Остермана, возможно, смог бы добиться и расположения Эльфриды, если бы ему удалось убедить ее в своих чувствах и вызвать ответные. Например, через жалость к нему из-за смерти любимого батюшки, по которому он убивался, и о котором все время со слезами на глазах говорил с Фридль, поскольку только она с ее золотым сердцем могла хоть немного унять боль. Кто знает, может, Эльфрида не только проявила бы сочувствие к нему, но и стала благосклонна. А Ферзен в этом случае и пошел на поводу у дочери. Хотя, даже если бы Фридль и принимала бы ухаживания Платона, Ферзен мог заподозрить, что их цель была в том, чтобы через брак с ней получить значительное приданое, а затем и мызу Лангенхоф. После этой мысли у Якова появилось нехорошее подозрение, а были ли вообще у Платона Штольмана романтические чувства к Эльфриде Ферзен? Или же он только разыгрывал их, да так, казалось бы, убедительно, что в это поверила даже его сводная сестра, но не поверил немолодой и умуренный опытом Ферзен, назвавший проявление интереса к барышне во время траура конщунством? Или все же Платон был влюблен в Эльфриду и решил совместить, так сказать, приятное с полезным — заполучить и барышню, к которой был неравнодушен, и то, что брак с ней мог ему принести. Возможно, в других письмах Ариадна напишет что-нибудь по этому поводу. Яков мысленно вернулся к ситуации, что Платон не простил отца, и сравнил с той, в которой оказался сам. Когда они с Анной в Петербурге пришли в квартиру, оставленную для них Дмитрием Александровичем, она увидела его дух. Рассказала, что князь сидел в кресле, смотрел на них и улыбался, сказал, что рад увидеть его, и не одного, а затем попросил у него за все прощения. Он не знал, что делать, и спросил у Анны, и она ответила, что он должен сказать, что прощает, если так чувствовал. Когда он узнал, что его настоящим отцом являлся князь Ливен, он был в ярости. Но к тому моменту он уже остыл. В оставленном ему письме князь говорил о взаимной любви его и Кати и о том, чтобы Яков не осуждал свою матушку за то, что она, будучи замужем, провела с ним единственную ночь любви, после которой появился он. А также советовал ему не повторять его ошибок и связать жизнь с любимой женщиной, Анной. Просил у него за все прощения. И подписался «твой отец Дмитрий». Конечно, ему все еще было горько, что рядом с ним не было отца, который дал ему жизнь, а отцу, давшему ему свою фамилию, он был не нужен, но по отношению к Дмитрию Александровичу у него не было ни ненависти, ни злобы. Князь искренне сожалел о том, что совершил в жизни ошибки. И он заслуживал прощения. Тогда, в гостиной ему показалось, что на мгновение он увидел в кресле старика, похожего на него самого. И Яков простил его, назвав князя отцом и пожелав покоиться с миром. Простил, не просто произнеся эти слова, а простил от души, потому, что поверил в то, что Дмитрий Александрович любил его матушку, а также потому, что он просил его не судить ее. И еще потому, что князь хотел, чтобы Анна была его женой… Яков задался вопросом, что было бы, если бы он узнал о том, что князь Ливен был его отцом, когда тот еще был жив, а он сам не находился в бегах. Павел нашел бы его и рассказал ему об этом, а затем попросил навестить Дмитрия Александровича, чтобы тот увидел своего сына в последний раз. Скорее всего, сначала он был бы в ярости, наговорил Бог знает что и отказался куда либо ехать. Но Павел Александрович умеет уговаривать, и, вероятно, нашел бы доводы, чтобы он изменил решение и направился к умирающему князю. А там и сам Его Сиятельство рассказал бы ему о своей любви к Кате и о том, как получилось, что его кровный сын носил фамилию Штольман, а не Ливен. И попросил прощения. Смог бы он простить Дмитрия Александровича, все еще пребывая в растерзанных чувствах? Яков на секунду задумался, а затем решил, что, вероятно, смог бы. Возможно, на тот момент не от души, а потому, что так было необходимо сделать. Хотя бы по той причине, что он не хотел бы, чтобы из-за его отказа в прощении князю могло сделаться совсем дурно, и он умер бы, да еще, не дай Бог, на его глазах. Быть даже косвенно виновным в смерти человека — это тяжкое бремя, для того, у кого есть совесть. И, разумеется, ему не хотелось бы доводить до этого. Кроме того, раз уж пришло время человеку покинуть этот мир, все же лучше, если он отойдет со спокойным сердцем, а не в страданиях от того, что так и не смог исправить то, что натворил. Чего-чего, а уж предсмертных мук мужчине, любившем его матушку, он бы точно не желал, даже если тот и не женился на ней и прижил от нее сына, которого не мог назвать своим законным наследником и которому даже не отважился дать знать о своем существовании до последней минуты.