Через годы, через расстояния

Яков взял очередные листы, ему хотелось узнать, как жилось Ариадне после смерти Павла Яковлевича. Не пришлось ли ей выйти за Дитерихса потому, что Платон начал сживать ее со света. Яков, когда Фридль с родителями уехала в Лифляндию, мы стали писать друг другу чаще, чем прежде. Я от души радовалась, что ее отношения с Алексом Крейцем были по-прежнему замечательными. Граф Крейц регулярно бывал в их поместье, всегда был галантен, говорил ей комплименты и признавался в своих чувствах. Эльфрида доверилась мне, что они даже целовались пару раз, и это было очень приятно. Она считала, что Алекс будет прекрасным мужем. Подготовка к свадьбе шла своим чередом, об этом Фридль также писала с подробностями. Это было весьма кстати, поскольку у меня не было тем, которые могли бы быть ей интересны в предсвадебной суете. Писать ей о том, что я езжу в Нарву, чтобы получать деньги в банке и навещать могилы матушки, отчима и Натали мне казалось неподходящим, так же, как и упоминать Платона. Платон бывал дома то реже, то чаще, в зависимости от того, где в то время проводились межевые работы. Как ни странно, наши отношения не ухудшились даже после того, как он узнал, как Павел Яковлевич распорядился в завещании относительно меня. Мое приданое составило примерно четверть от той суммы, что была отложена после продажи имения в Витебской губернии и вложения в предприятия. Сумма, которую отчим наказал ежемесячно выделять мне из прибыли от вложений на личные нужды была небольшой, а после замужества должна была уменьшиться на три четверти, ведь предполагалось, что меня будет содержать муж. Я боялась, что Платон мог затеять скандал, обвинив меня в том, что я обобрала его, но он не предпринял ничего, может, потому, что теперь моим попечителем был и Ферзен, и он опасался, что я пожалуюсь ему. Я вела хозяйство, делая много сама, видимо, это его устраивало, так как не нужно было тратить лишние деньги. Так прошло несколько месяцев. И летом, чего я уж совсем не ожидала, у нас в усадьбе появился Рихард Дитерихс, о котором я не слышала несколько лет. Оказалось, что, вернувшись с двухгодичной стажировки в Германии, он стал экстраординарным профессором Дерптского университета, и Платон пригласил его к нам во время каникул. Он стал выглядеть солиднее, он уже не был таким худощавым, как тогда, когда приезжал к нам на Рождество и Пасху, и словно немного раздался в плечах. Рихард Фридрихович пробыл у нас почти неделю, на этот раз он проводил время не только с Платоном, но и со мной и стал оказывать мне знаки внимания как мужчина. Как человек он был мне приятен, он был интересным собеседником, умеющим поддержать разговор на любую тему, а вовсе не скучным книжным червем, каким мог бы быть университетский профессор. Но как мужчина он не волновал меня совсем, ведь у меня была сердечная привязанность к моему любезному другу. Его ухаживаниям я не придала значения, мало ли, может, он просто таким образом выражал признательность хозяйке дома, которой я являлась. Но в следующий свой приезд домой Платон объявил, что я зажилась в его доме, пора и честь знать. Нет, он не выгнал меня, ведь по завещанию батюшки я могла жить в нем до замужества, последним он и решил воспользоваться — выдать меня замуж и как можно быстрее. Но не за того, кого бы я могла видеть своим мужем. Относительно его Платон сказал, чтобы я выкинула его из головы. Моим мужем станет Дитерихс. Он сказал мне прямо, что раз Дитерихс положил на меня глаз и решил позариться, да и мое невеликое приданое, оставленное мне Павлом Яковлевичем, его устраивало, он был не намерен упускать возможность через этот брак породниться с баронами и графами, хоть какая-то от меня ему польза, коли он несет денежные потери. Так что Дитерихс будет моим мужем и со временем стерпится-слюбится. Думаю, Платон в какой-то мере решил отыграться на мне за то, что ему было отказано в ухаживаниях за Эльфридой. Иными словами, ему не дали шанса на счастье, и мне его тоже не полагалось. Это помимо того, что теперь он мог говорить, что его не просто друг, а зять происходил из семьи с титулованными родственниками. Я решилась выйти замуж за Дитерихса, потому что понимала, что Платон не позволит мне спокойно жить, если я не соглашусь. К тому же мой кавалер, уехавший к старому родственнику в Курляндию, перестал отвечать мне. Много лет спустя я случайно узнала, что Платон написал ему, что я предпочла ему другого. Но тогда я предположила, что большое расстояние между нами охладило его чувства ко мне. Платон известил Ферзена о том, что его друг по университету просил моей руки, и Альфред Францевич где-то встретился с Дитерихсом. Рихард произвел на него превосходное впечатление. И Ферзен посчитал Дитерихса прекрасной партией для меня. Серьезный молодой человек, в его годы уже экстраординарный профессор, из хорошей семьи, имеющий, что немаловажно, знатных и титулованных родственников, как говорится, куда уж желать лучшего. Венчание в Дербте было скромным, на нем присутствовали Дитерихсы — родители Рихарда и старший брат с сестрой, Платон был шафером Рихарда — как же иначе. Эльфриды, точнее, уже графини Крейц, не свадьбе не было, поскольку она была в Лифляндии с мужем и уже ожидала первенца. Но приехал Альфред Францевич, он и вел меня под венец. Мы получили подарки от Дитерихсов, Ферзенов, Крейцев, от барона Менгдена и семьи графа Остермана. Что уж говорить, родственники Рихарда скупостью не отличались. Так что Платон и в этот раз мог похвастаться кому-нибудь, как удачно выдал замуж свою сводную сестру. В Дерпте мы поселились в наемной квартире недалеко от университета, в ней были гостиная, спальня и кабинет. В кабинете на письменном столе стоял небольшой портрет Елизаветы Сильвестровны, это была красивая дама с тонкими чертами лица, Рихард был чем-то похож на нее. Там же, на бюро была вышитая картина, о которой Рихард говорил мне много лет назад, о чем я и сказала ему. Он был рад, что я помнила такие подробности нашего короткого разговора. Портретов родителей или других родственников Рихарда не было. Я предположила, что он не был слишком привязан к ним, и не стала на этом заострять внимание. Рихард сказал мне, что если у меня есть портрет родителей, я могу поставить его, где хочу. Я призналась, что у меня был портрет, где были запечатлены матушка и отчим, но это был карандашный рисунок, выполненный художником из Нарвы в одну из годовщин их бракосочетания. Сначала он был у матушки в покоях, а затем, после ее смерти, в комнатах у отчима. Я не стала говорить мужу, что Павел Яковлевич убирал этот портрет в ящик стола, когда Платон был дома. Последний раз я доставала его для него в то утро, когда, позже, произошла его ссора с Платоном. Когда батюшка умер, я забрала рисунок себе и спрятала, я не хотела, чтобы Платон в гневе уничтожил его. Рихард сказал, что неважно, что портрет не написан маслом, как его бабушки, а выполнен карандашом. Главное, что на нем родители, которых я любила. Я оглядела кабинет и сказала, что, если он не против, я бы поставила его на бюро, где была вышитая картина, что и сделала. А он переместил портрет Елизаветы Сильвестровны со стола на то же бюро и поставил около портрета четы Штольманов, таким образом дорогие нам люди оказались рядом. Я объяснила новоиспеченному мужу, что не намерена нарушать тот образ жизни, к которому он привык. Но мне нужно знать, как себя вести, чтобы не причинять ему неудобство в его доме. А то ведь я могу сделать что-то, например, по хозяйству, что ему будет не по нраву. Рихард ответил, что дом не его, а наш, общий. И теперь его образ жизни в любом случае будет другим, поскольку он женился. Он не из тех мужчин, кто желает подмять жену под себя, указывая ей ее место. Что касается дома, он мог убедиться по тому, какой порядок и уют был в усадьбе, что я прекрасная хозяйка, и он хотел бы, чтобы я вела его так, как мне будет угодно. У него нет никаких особых предпочтений или требований, разве что в кабинете на столе не убирать книги, журналы и записи, даже если они будут лежать в беспорядке. Что же касается книг в шкафах, я могу брать любые, только желательно ставить их на то же место. Когда он жил один, к нему заходили сослуживцы и студенты, и он был бы признателен, если бы это было возможно и впредь. Они не будут беспокоить меня своим присутствием, проходя сразу в кабинет. Обычно они приходят по одному, редко, когда двое или трое, а больших компаний не бывает и вовсе. Однако, он должен предупредить меня, что в ходе жарких дискуссий кто-то может быть слишком эмоционален, тогда может быть шумно. Но подобное случается редко. Кроме того, он более не намерен тратить на эти дебаты часы по вечерам или выходным, как тогда, когда у него было достаточно свободного времени. Сейчас же он хотел бы проводить его со мной, если у меня будет на то желание. Я была согласна со всем, что предложил Рихард. В первый месяц посетители были у мужа несколько раз, и он проводил их прямо в кабинет, они также старались незаметно удалиться. С одной стороны, это действительно не причиняло мне никакого беспокойства, с другой, создавалось впечатление, что его университетские знакомые вроде как сторонятся меня. Хотя к чему ученым мужам было мое общество. Но однажды эта ситуация поменялась. Рихард привел в гостиную господина средних лет и представил его как профессора Фогта, большого любителя немецкой словесности. Это был первый раз, когда муж решил познакомить меня с кем-то из университета. Профессор с улыбкой поприветствовал меня и приложился к моей руке. И я спросила его, не хотел бы он выпить с нами чаю. Он с радостью согласился. После чая мы говорили на разные темы, в том числе, и о поэзии, он прочел несколько стихотворений, как и Рихард, и признаюсь, общение с ними доставило мне удовольствие. Прощаясь, профессор Фогт лукаво произнес: «Ох, Рихард Фридрихович, ну, и горазды Вы вводить всех нас в заблуждение. Говорили, что жена Ваша еще не привыкла, что у Вас много знакомых, и может быть смущена их визитами. А, оказывается, не такая она и застенчивая. Похоже, Вы просто решили скрывать от нас Вашу очаровательнейшую жену как можно дольше. И в этом я не могу Вас винить, я бы, думаю, тоже старался оградить ее от нашего брата, ведь среди нас попадаются и те, кто помимо наук интересуется и прелестными созданиями». Рихард ответил ему серьезно, что его жена на самом деле очаровательная женщина, но не знакомил он ее с визитерами по той причине, что те, кто бывал ранее, настолько поглощены науками, что только утомляли бы Ариадну Андреевну, которая в силу своего воспитания и доброго характера, терпела бы их заумные рассуждения о том, о чем не имеет ни малейшего представления, или же нескончаемые монологи. Другое дело он, Фогт, Рихард был уверен, что жена не сочтет его скучным или навязчивым, поэтому и представил ей. С этого времени он стал знакомить меня с теми людьми, чье общество могло бы мне понравиться. Рихард был добрым, приятным человеком, но для меня этого было мало, чтобы быть счастливой в браке с ним. Днями у нас все было довольно хорошо, мы с ним ладили, а вот ночами… Простите, Яков, что касаюсь этой темы, но это часть супружеской жизни, так вот, она оставляла желать лучшего. Как мужчина Рихард не был страстным, он был нежным и ласковым, и он надеялся, что со временем у меня появятся к нему ответные чувства, но этого не происходило. Однажды, примерно через полгода после нашего венчания, он спросил меня напрямую, в чем причина того, что я безразлична к нему как к мужчине, ведь он старается быть мне хорошим мужем. Может, в нашем браке было что-то, что мне не нравилось, но я не отваживалась ему это сказать. Если так, то я не должна этого скрывать, а сказать ему все, как есть. Я ответила, что мне трудно относиться к нему больше, чем с подобающим супруге уважением, когда мое сердце еще до свадьбы было отдано моему кавалеру. Рихард был обескуражен. Он сказал, что Платон никогда не говорил ему, что у меня был поклонник. Друг заверил его, что я все время ухаживала за его отцом, и мне было не до амуров. После смерти Павла Яковлевича возникла ситуация, которую он должен был разрешить. С одной стороны, оставаться мне в одном доме с ним, без других родственников было опрометчиво, так как это могло подтолкнуть людей к пересудам, ведь мы не были родными братом и сестрой, с другой — большую часть времени я жила одна, только со слугами, что тоже негоже для барышни. Рихард признался, что почувствовал ко мне интерес и симпатию еще в наши первые встречи в Рождество и в Пасху много лет назад, но ничем не дал мне этого понять, так как я была совсем девочкой. Он не раз вспоминал обо мне, особенно в далекой Германии, где ему было одиноко несмотря на то, что он целиком и полностью был сосредоточен на учебе. Поэтому он и решил по возвращении оттуда не просто встретиться где-то с Платоном, а сделать так, чтобы друг пригласил его в усадьбу, где бы он смог увидеться со мной. Увидев, какой я стала за эти годы, он еще больше заинтересовался мной, а за проведенные вместе дни понял, что его чувства ко мне были не просто увлечением. И он посчитал, что лучшим выходом из того положения, в котором я оказалась после смерти родителей, будет женитьба на мне. Я поняла, что Платон попросту обманул Дитерихса. Но Рихард с его добрым сердцем решил, что его друг действовал из благих побуждений, чтобы обеспечить мне прочное будущее с мужчиной, в котором был уверен, раз мой поклонник не сделал мне предложения. Я не стала пытаться разубеждать его, так как посчитала это бессмысленным, ведь он знал Платона совсем с другой стороны, нежели я. Рихард также сказал, что какими бы ни были обстоятельства, связавшие нас перед Богом, мы должны постараться сделать наш брачный союз наиболее приемлемым для обоих. Он для этого приложит все усилия, и ему очень хотелось бы надеяться, чтобы я хоть как-то помогла ему в этом. После того разговора что-то переменилось в моем отношении к нему. А затем возникла симпатия и привязанность. Следствием появления теплых отношений между нами стало рождение нашего сына Кристиана. К нашему огромному горю, наш малютка умер, не дожив и до двух лет. Других же детей Господь нам не дал. Со временем я полюбила Рихарда как человека, но, к сожалению, так и не смогла по-настоящему влюбиться в него как в мужчину, но он стал моим самым близким другом. Кто знает, если бы Платон не выдал меня за него замуж, когда я все еще имела чувства к моему поклоннику, а приняла его ухаживания сама, без давления на меня, когда мои чувства к одному кавалеру прошли, и я была готова дать шанс другому, возможно, мое отношение к Рихарду было бы иным. Об этом я думала не раз, и это меня беспокоило. А что, если… Когда умер наш сынок, мне в голову пришла мысль, не было ли это наказанием за то, что наш брак был заключен не по обоюдному желанию, а на основе моего принуждения и его обмана, поэтому нам и не суждено было стать семьей. О последнем я никогда не говорила Рихарду, не потому, что он бы сказал, что это глупость, а потому, что не хотела расстраивать его еще больше, ведь он также как и я безмерно горевал по нашему сыну. Родителей Рихарда и его старшего брата Генриха я видела всего несколько раз, включая наше венчание и крестины нашего сыночка. В имение Дитерихсов ни у мужа, ни у меня большого желания ехать не было, и дело было отнюдь не в дальней дороге. За все годы мы были там не больше количества пальцев на руке. Не потому, что свекры не приняли меня, нет, они не испытывали ко мне никакой антипатии, наоборот, они приветствовали то, что их второй сын женился. Но в первую же поездку мне показалось, что мы были там лишними. У них была своя жизнь, как Рихард и сказал мне много лет назад, и казалось, что мы были там не более чем гостями. Доротея Теодоровна все так же значительную часть дня проводила с Улле, который уже был взрослым мужчиной, но по-прежнему был под ее опекой. Генрих был с отцом, решая дела поместья. Уже после того, как умер наш Кристиан, он, наконец, женился и, к радости родителей, обзавелся детьми. Тогда Доротея Теодоровна стала делить свою заботу между Улле и внуками. А вот младшую сестру Эрнестину мы видели довольно часто, поскольку она все же приехала учиться в пансион в Дерпте. Вскоре мы с ней стали подругами. Несмотря на свой юный возраст, она была необычайно чутким и сострадательным человеком и оказала мне неоценимую поддержку, когда мы потеряли нашу кровиночку. Барон Фридрих фон Мейендорф, знакомый Рихарда, также смог увидеть и оценить ее прекрасную душу, а не только прелестную внешность. Сразу после окончания пансиона Эрна вышла замуж за барона и уехала к нему в поместье. Имение находилось в Лифляндии, в Феллинском* уезде, к северу от уездного города, всего в каких-то семидесяти верстах от Дерпта. Мейендорфы приглашали нас с мужем в поместье, и нам нравилось бывать у них. Рихард поощрял мое общение с его сестрой и зятем, и я стала подолгу гостить у них. Когда у Эрны и Фрица появились дети, моя боль от потери сына стала понемногу утихать, так как я могла отдавать свою нерастраченную материнскую любовь четверым милым маленьким племянникам. Старшей дочке Дитерихсов Иде помимо тетушки я еще и стала крестной. Рихард также любил племянников, но у него еще и были студенты, некоторых из которых он особенно выделял и относился к ним с братской, а позже и с отеческой привязанностью. Несколько из них были в его жизни до последних его дней. Яков сложил листы и поместил их на верх той стопки, слева от себя, которая увеличивалась по мере того, как он продвигался в чтении воспоминаний Ариадны Андреевны. Вот, значит, как получилось, что Ариадна стала женой Дитерихса — по воле ее сводного брата, а не по своей собственной. Яков обратил внимание на то, что в завещании Павел Яковлевич распорядился выделять Ариадне, когда она вступит в брак, ежемесячно лишь четверть суммы, которая полагалась ей как девице. Даже если речь шла о небольших деньгах, их можно было сэкономить, выдав сводную сестру побыстрее замуж. Приданое ей все равно придется отдать, об этом бы позаботился Ферзен, а вот насчет первого — это было в руках Платона. Скорее всего, Дитерихс как-то, сам того не заметив, дал понять, что испытывает интерес к Ариадне, и Платон решил воспользоваться этим. Действительно, если уж он несет финансовые потери, должна же ему быть хоть какая-то выгода от замужества сестры. Сосед, который уехал в Курляндию за призрачным наследством, ему в качестве зятя не подходил, судя по всему, наследство не было бы значительным, а кроме того, выйди Ариадна за него замуж, молодые, скорее всего, остались бы жить рядом, а это Платона Штольмана соверешенно не устраивало. То ли дело Дитерихс — увезет сестру в Дерпт, обеспечив ему через брак родство с баронами и графами. Да и никто не скажет, что он поступил скверно, решив отдать сестру за такого во всех отношениях достойного жениха. Это ведь не распутный старик, позарившийся на прелести барышни, и не вдовец с кучей детей, у которого было бы немного шансов найти себе подходящую жену, и не кутила, который бы женился на ней только ради приданого. Даже Ферзен одобрил Дитерихса, разумеется, считая, что Ариадна сама выбрала себе жениха. В том, что Платон принудил ее к замужеству, а ее будущего мужа обманул, Ариадна бы не призналась Альфреду Францевичу, даже если бы у нее и была такая возможность. Да и Эльфриде, которая вышла замуж по любви, тоже. И мужу рассказать о том, что выдавая ее за него замуж, брат преследовал свои цели, поэтому и обманул его, она не решилась, думая, что он не поверит ей. Хорошо, что Дитерихс оказался порядочным, сердечным человеком и несмотря ни на что решил сделать их брак таким, чтобы Ариадне не было в нем плохо. Конечно, было печально, что Ариадна не смогла полюбить его как мужчину, но жить в вынужденном брачном союзе с лучшим другом гораздо лучше, чем с ненавистным мужчиной. Самым горьким из того, что было написано в этом отрывке, было то, что Дитерихсы потеряли единственного сына. Судя по всему, супружеские отношения у них продолжались и после этой трагедии, только другого ребенка у них так и не появилось. Однако, Ариадне повезло с золовкой и ее мужем, и благодаря им она стала любимой теткой их детям, а также крестной. Дитерихсы могли стать и приемными родителями ему, но Платон Павлович не позволил им этого…