Через годы, через расстояния

Яков посмотрел на стопку сложенных бумаг справа от него, она все еще была довольно большой, следовательно, ему предстояло еще много узнать из мемуаров Ариадны Андреевны. Он принялся за чтение очередного письма. Яков, как я и говорила Вам, я пишу так, как ко мне приходят воспоминания. Сегодня мне хотелось бы вернуться к некоторым событиям, которые имели место в первые годы моего брака. Наверное, Вы хотели бы знать, как обстояли дела у меня с Платоном, когда я вышла замуж. Платона мы видели редко. Он все также был в разъездах по службе. После свадьбы у нас в Дерпте он был один раз. Он приезжал в город всего на день и по отношению ко мне вел себя с любезностью, пусть и показной, в чем я не сомневалась. Но даже когда Рихард выходил пару раз из гостиной, Платон не менял своего тона и не замолкал, делая надменное лицо, как это бывало в Вайваре, когда там гостил Дитерихс. Возможно, поскольку квартира была небольшой в сравнении с домом, он опасался, как бы не попасть впросак. Как ни странно, в тот раз я не почувствовала себя напряженно в присутствии сводного брата. Быть может, не только по той причине, что Платон не был груб или высокомерен, но и оттого, что я была в своем доме, в нашем с мужем доме, а не в том, про который Платон постоянно напоминал мне, что в нем мне не место. На Рождество Платон пригласил нас с Рихардом в Вайвару. В усадьбе все было по-старому, разве что служанка Мария была теперь кем-то вроде экономки. Это я перед своим замужеством посоветовала Платону, на случай, если он не думал нанять кого-то для этой должности. Он тогда ответил, что поскольку он постоянно отсутствует дома, у той же Марии не столько работы, как раньше, то пойдет и она. Другого, собственно, я и не ожидала. Зачем платить лишней прислуге, если в ее услугах нет особой нужды? В доме было чисто, как и при матушке, и мне, не только там, куда бы мог зайти Платон Павлович, но и в комнатах матушки, которые позже стали моими, и моей детской. Несмотря на то, что я провела в этом доме несколько лет, причем, последние если не в качестве хозяйки, то домоправительницы, и в нем до сих пор были мои вещи, у меня появилось ощущение, что это — чужой дом. Знакомый до самого последнего уголка чулана, до маленькой трещинки на ящике буфета или комода, до еле заметного пятнышка на ковре гостиной, но чужой. Мне хотелось выйти в сад, но я смогла только увидеть его с крыльца дома, так как он был весь занесен снегом. Раньше там расчищали дорожки, и зимой в погожие дни мы гуляли там с батюшкой. Нынешний хозяин этого не требовал, и, полагаю, снег там лежал до того времени, пока сам не растаял от весеннего солнца. В последние годы садом занимался помощник садовника из Лангенхофа, о котором с Ферзеном договорился Павел Яковлевич, когда потерял деньги от вложений. При мне он исправно выполнял свои обязанности, работая в нашем саду два дня в неделю, с ранней весны и до поздней осени. Ему было по нраву это место, ведь над ним никто не стоял как в Лангенхофе. Больше всех меня была рада видеть кухарка Улита. Она расспрашивала меня про мою замужнюю жизнь, про нашу квартиру, интересовалась, хорошая ли сейчас у меня стряпуха. На что я ей ответила, что кухарки у нас нет, есть приходящая прислуга, которая бывает три дня в неделю, но больше мне и не нужно, поскольку мне самой хочется что-то делать по дому, в том числе, и иногда готовить, так как в Вайваре я не привыкла сидеть без дела, и проводить дни в праздности не по мне. Я призналась, что, разумеется, мои блюда не идут ни в какое сравнение с ее, но мой муж непривередлив в еде и никогда не высказывал, что ужин ему не понравился. Улита тогда рассмеялась: «Да разве любящий человек скажет об этом, даже если ему что и не по вкусу?» Этим она озадачила меня, может, Рихард, и правда, молчал потому, что просто не хотел меня огорчать? Но, подумав, решила, что вряд ли. Стряпня Минны была не намного лучше моей, но и к ней у хозяина не было претензий. Еще Улита сказала, что если мы все же надумаем взять кухарку, то она с радостью поедет к нам. Из этого я сделала заключение, что теперь ей не особо нравилось в Вайваре, хотя Платона Павловича почти никогда не было дома. Я ответила, что нам самим кухарка не нужна, но если понадобится кому-то из хороших знакомых Рихарда Фридриховича, я могу замолвить о ней словечко. Кухаркой мы так и не обзавелись, но когда я была в ожидании, и стал приближаться срок появления нашего малыша на свет, мы попросили Минну приходить каждый день. Также ежедневно она была у нас и когда родился Кристиан, которому она стала нянюшкой наряду с тем, что по-прежнему занималась домашними делами. И до рождения Кристиана, и после к нам приходили знакомые Рихарда, но реже, чем раньше. Кристиан хоть и был подвижным мальчиком, не был беспокойным, он редко плакал и не боялся других людей. К появлению нашего сына Платон внешне отнесся благожелательно, поздравил нас, приехав на крестины, и был у нас еще раза три, когда Кристиан был жив. Не могу сказать, что он хотя бы однажды повел себя по отношению ко мне так, что мне было больно или обидно. Он по-прежнему продолжал играть роль примерного зятя и брата. На похороны Кристиана он не приехал, лишь прислал письмо с соболезнованиями. Но, думаю, это было к лучшему. Мне кажется, что, будучи в душевном потрясении, я могла не сдержаться и высказать ему в лицо, что мне не нужны его фальшивые соболезнования, а также сочувствие, которое он так сильно старается изобразить. После смерти нашего сына нам с Рихардом, конечно, стало не до визитеров. У нас бывала Эрна, иногда с подругой из пансиона, у которой через пару месяцев после нашего Кристиана умерла сестричка, и которую она, как и нас с Рихардом, поддерживала всем сердцем. Сослуживцы мужа, выразив нам искренние соболезнования, нам не докучали. К нам изредка заходили супруги Баумгартнер, жившие неподалеку, у которых единственный сын, будучи уже подростком, также, как и наш Кристиан, внезапно заболел и скончался в считаные дни, это произошло задолго до нашего знакомства с ними. Они никогда не говорили об их утрате после смерти нашего мальчика, но я чувствовала, что они по-настоящему сочувствовали нам и переживали за нас. Еще у нас бывал профессор Фогт, друг Рихарда, который был первым, кого мне представил муж из его знакомых, приходивших к нему. В тот раз могло показаться, что господин Фогт был из дамских угодников, любивших флиртовать и раздавать комплименты, но таким он не был. Он лишь хотел дать мне понять, возможно, и не особо удачно, что он не какой-то ученый сухарь, общение с которым могло бы быть мне в тягость. На тот момент Отто Фогт, которому было около сорока, уже несколько лет был вдовцом, он не стремился ни к повторному браку, ни к романтической связи, считая, что женщины, равной его дорогой Гертруде, ему никогда не встретить, и уж тем более не искал утешения у дам, которые были замужем, особенно за теми мужчинами, с которыми он приятельствовал. Но тогда обо всем этом мне еще предстояло узнать. Отто Христофоровича, ставшего со временем другом и мне, мы попросили быть крестным нашему сыну. Будучи бездетным, он любил Кристиана как родного, а малыш любил дядюшку Отто, как и свою юную тетушку Эрну. Отто скорбел о нем также глубоко, как и мы. Он приходил к нам и когда Рихард был дома, и когда я была одна, и читал вслух что-нибудь из того, что могло хоть ненадолго успокоить сердце. Отто как-то принес нам неожиданный подарок, который получил от бывшего студента университета Герхарда Альбрехта. У молодого человека был несомненный талант к рисованию, а также исключительная память на лица. Он учился у Карла Августа Зенффа*, но не в рисовальной школе при университете, которую тот возглавлял, а беря у него частные уроки. Отец-стряпчий отправил его в Дерпт для получения образования в области правоведения, он считал увлечение сына рисунком и живописью блажью и не собирался потакать ему. Но Герд, будучи успешным студентом юридического факультета, нашел возможность совершенствовать свои умения, отказывая себе в развлечениях, свойственных молодым людям, находящимся вдали от дома. Больше всего он любил пейзажи, которые как писал маслом на холсте, так и рисовал на бумаге, а также портреты, их он выполнял карандашом или акварелью. Свои способности Герд Альбрехт оценивал довольно скромно, он считал, что добиться такого мастерства как у профессора Зенффа, автора портретов фельдмаршалов Барклая-де-Толли и Витгенштейна, он не сумеет никогда. По окончании университета Альбрехт подарил профессору Фогту его карандашный портрет. На нем профессор был запечатлен дома, в своем любимом кресле с книгой в руках. Герд бывал несколько раз и у нас, мы также встречали его в городе. Услышав от кого-то, что наш сынок отправился на небеса, он решил, что непременно должен переправить нам рисунки, которые сделал когда-то. Но послать прямо нам он не решился, а отослал их Фогту, с которым был ближе знаком. Мы открыли папку, и я обомлела. Впервые в жизни я поняла, что значит выражение «как живой» по отношению к изображению человека, и другое — «дар от Бога». На рисунке был маленький мальчик, он был не просто похож на нашего сына, он был им. И был как живой. Наш кудрявый ангелочек от души смеялся, глазки его сияли, на щечках были ямочки. Мне даже послышался звонкий смех нашего сыночка, так я была впечатлена. Господь наделил Герда не только талантом точно воспроизводить лица, но и даром вдыхать в них жизнь. Создать такое, просто водя по бумаге карандашом в умелой руке, невозможно. Душа и сердце — это они рисовали линии, которые превращались на листе бумаги в чудо. Кроме этого рисунка в папке были и другие. На втором портрете Кристиан улыбался, он мне понравился также сильно, как и первый. На третьем наш мальчик выглядел удивленным, а на следующем нахмурившимся, ну, совсем как Рихард. Был еще один рисунок, на нем были изображены все мы трое. Рихард держал сына на коленях, а тот, улыбаясь, тянулся к игрушке, которая была у меня в руке. На всех рисунках Кристиану было около полутора лет. Возможно, когда он немного подрос, его личико стало интересным Герду, и он запечатлел его на бумаге. Но он никогда не делал при нас набросков, даже не доставал карандаша, он рисовал по памяти после встреч с нами. И, скорее всего, он никогда бы не показал нам этих рисунков, ведь он делал их без нашего ведома и согласия, для себя самого. Но, узнав о нашем горе, не мог оставить их у себя, понимая, как много для нас они могли значить. Мы поместили портрет улыбавшегося Кристиана, а также рисунок всей нашей семьи в рамки под стекло и поставили рядом с портретами Елизаветы Сильвестровны и моих родителей. И случилось чудо — острая боль от утраты стала понемногу ослабевать, ведь если не на яву, то хотя бы на рисунке наше дитя все еще было с нами, и мы могли каждый день видеть его. Не знаю, как Рихард, но я поначалу каждый день брала в руки портрет сына и рассказывала ему обо всем, что произошло за день. Через какое-то время я поняла, что рассказывать Кристиану было почти нечего, каждый следующий день был похож на предыдущий, и ему могло стать скучно слушать одно и то же, поэтому я потихоньку стала заниматься то тем, то другим, чтобы у меня были новые истории для него. Спустя несколько месяцев в нашей жизни настали перемены, о которых, разумеется, я сообщила Кристиану. В нее вошел барон Фридрих фон Мейендорф. Рихард знал Мейендорфа давно, еще с той поры, когда они оба учились в университете, но тогда они почти не общались. Но однажды, когда он забрал Эрнестину на выходные, что позволялось в пансионе, мы встретили барона фон Мейендорфа, который был в Дерпте по делам. Рихард не придал этому событию значения, однако, Мейендорф стал наведываться в Дерпт, притом непременно к выходным. Он останавливался на постоялом дворе недалеко от нашего дома и как бы случайно выходил из него в то самое время, когда мы проходили мимо. Он шел с нами несколько минут, неважно, в каком направлении мы двигались, а затем раскланивался, сославшись на дела. После третьего такого променада Рихард сказал мне, что это уже не случайность, а закономерность. Если бы Мейендорф искал встреч с ним, он бы не вел себя так странно. Скорее всего, он хотел видеть Эрнестину. Возможно, он опасался выглядеть назойливым. Или же считал, что его интерес к барышне мог отпугнуть ее. Или же, что ее брат мог не одобрить их дальнейшего знакомства. Я спросила мужа, был бы ли он против последнего на самом деле. Рихард ответил, что он не слишком хорошо знал Мейендорфа, чтобы дать на мой вопрос однозначный ответ. Мейендорф — барон, живет в своем имении в Лифляндии, в университете учился больше для саморазвития, чем для приобретения знаний для дальнейшего применения. Не пустоголовый, по характеру дружелюбный, но не особо общительный. Про то, что Мейендорф участвовал в гульбищах и попойках он не слышал, как и про то, что он волочился за женщинами. Конечно, все это характеризовало его с положительной стороны, но этого было мало для того, чтобы решить, подходит ли он Эрнестине. Я тогда покачала головой, мол, слишком уж далеко он зашел в своих рассуждениях. Рихард сказал, что выяснить это возможно, лишь предприняв какие-либо шаги, раз сам Мейендорф не решался этого сделать, и мы намерились пригласить его на ужин в следующую будто бы случайную встречу. Мейендорф был удивлен нашим приглашением, но не отказался от него. На следующий вечер он пришел к нам с цветами, которые вручил мне как хозяйке дома. Ужин был приятным, к его концу барон уже не так смущался, возможно, в этом ему помогла пара бокалов вина. Он даже стал заговаривать с Эрнестиной, на которую в начале ужина только смотрел. Эрна также преодолела свою робость в отношении мужчины, впервые посетившего наш дом, и поддерживала беседу с ним. После ужина он пробыл недолго, вероятно, считая, что не стоит слишком задерживаться в первый раз. Но когда при прощании Рихард предложил ему снова отужинать у нас во время следующего визита в Дерпт, он тут же ответил, что собирался приехать в город будущие выходные и, если это не будет неудобно, с удовольствием бы навестил нас. Через неделю Мейендорф появился у нас и на этот раз остался подольше. Он признался, что чувствовал себя неловко с малознакомыми людьми. Но когда начинал узнавать их, его скованность проходила, если он испытывал к ним расположение. Я подумала, что человек, который открыто говорил о своем недостатке, был честным и не старался приукрасить себя. А Эрнестина спросила, знает ли он, почему так сталось. На мой взгляд, вопрос был довольно странный и не совсем подобающий для того, чтобы барышня задавала его мужчине, но Мейендорф не узрел в нем ничего особенного. Всю жизнь, за исключением лет, проведенных в университете Дерпта, он прожил в имении, где все друг с другом знакомы, как и в самом поместье, так и в округе. В Дерпте ему было не очень уютно — слишком много людей, как он выразился, разного толка, и от многих лучше держаться на расстоянии. Ему спокойнее, когда вокруг люди, от которых знаешь, чего ожидать, конечно, предпочтительнее те, кому можно доверять. А Эрна ответила, что понимает его, она сама чувствовала себя более непринужденно со знакомыми людьми, заслуживавшими доверия. Мне показалось, что мы в чем-то были схожи с Мейендорфом. Я была довольно бойкой с теми, кого хорошо знала — теми же Ферзенами, а вот в Нарве в общении с малознакомыми людьми чувствовала некую напряженность. Возможно, если бы мы с матушкой остались жить в Нарве, это было бы по-другому. Но, переселившись в Вайвару, мы общались с ограниченным кругом людей — несколькими соседями и их домочадцами и не видели других людей неделями, а то и месяцами. Это в Дерпте я научилась общению с разными людьми благодаря Рихарду, который меня с ними знакомил. Мы ходили в гости к его знакомым, однако, если по какой-то причине мне было с кем-то неуютно, муж никогда не настаивал на дальнейшем знакомстве, ведь он и сам был разборчив относительно тех, с кем приятельствовал. Хотя то обстоятельство, что к нам приходили и профессора, и студенты могло создать впечатление, что он рад всем и каждому. Однако, были случаи, когда кто-то, появившись у нас один раз, больше никогда не переступал порог нашего дома. Конечно, то, о чем я написала, относилось к нашему периоду жизни до смерти Кристиана. Барон фон Мейендорф стал первым, кого мы пригласили не из близких людей после того, как потеряли нашего мальчика. С того раза, о котором я упомянула ранее, барон стал нашим постоянным гостем. Он приезжал в Дерпт раз в две недели на выходные и оба вечера проводил у нас дома. Чем дальше шло время, тем более непринужденным и живым в общении становился Мейендорф. Но он по-прежнему скрывал, что истинной целью его визитов было желание видеть Эрнестину. И только месяца через три с того времени, как он стал у нас бывать, он сказал Рихарду, что хотел бы поговорить с нами на следующий день, а это был понедельник, когда Эрнестина была в пансионе. И Рихард, и я подумали одно и то же, что Фридрих Мейендорф, наконец, решился на то, чтобы испросить у Рихарда разрешения ухаживать за его сестрой. Мейендорф начал издалека. Он сказал, что какое-то время назад случайно встретил в Дерпте знакомого, с которым вместе учился в университете, и тот поведал ему про нескольких бывших студентов, в том числе, и про Дитерихса. О том, что он теперь профессор в университете, женат, а его сестра, очаровательнейшее создание, обучается в пансионе. Когда он случайно столкнулся с нами, Эрнестина понравилась ему с первого взгляда, что с ним никогда до этого не случалось. В имении все его мысли занимала Эрнестина Дитерихс, и он стал приезжать в Дерпт, чтобы увидеть ее, даже если у него там и не было насущных дел. Однако, он не знал, как завязать знакомство, поскольку с Дитерихсом был знаком очень поверхностно. И начал подстраивать вроде бы случайные встречи. Барон открылся нам, что мечтал встретить барышню, с которой можно было бы пройти по жизни не только как с супругой, но и как с другом и верным спутником. Для которой семейная жизнь не ограничивалась бы тремя К — Kinder, Küche, Kirche, как это наряду с послушанием ей вдолбили в голову с помощью недалекой гувернантки. Хотя, конечно, он хотел бы, чтобы у них с женой были дети, чтобы она была хорошей хозяйкой, и они могли вместе посещать церковь. Но также хотел бы, чтобы жена была образована, могла без боязни высказывать свои суждения по разным вопросам, имела здравый ум, в его отсутствие могла бы, по возможности, сама решить какие-то небольшие проблемы не только в доме, но и имении, а не впадать в ажитацию из-за любой ерунды. Но в то же время чтобы она была способна на настоящие чувства, отличалась добросердечностью, душевностью и живым, легким характером, а не была кисейной барышней. Ему казалось, что найти такую особу почти невозможно, что у него слишком высокие требования к той, кого бы он хотел видеть своей женой, баронессой фон Мейендорф. Но когда он встретил Эрнестину, он понял, что это именно та барышня, которая предназначена ему судьбой. Главное, что у нее доброе сердце и чистая, светлая душа, и даже если окажется, что у нее, возможно, есть и не все качества, которые были для него важны, теперь это не имеет значения. По отношению к Эрнестине у него самые серьезные намерения, но он понимает, что несмотря на то, что она, как он представлет, рада видеть его как знакомого, он может быть ей не по сердцу как мужчина. Он был намерен просить разрешения ухаживать за Эрнестиной, но хотел знать наше мнение, был ли у него шанс завоевать ее сердце, поскольку менее всего он желал бы, чтобы Эрнестине, не дай Бог, было не по себе от его ухаживаний. Мы с Рихардом переглянулись — по-видимому, в сердечных делах Мейендорф был не особо опытен, раз до сих пор не понял, что нравился Эрнестине не только как знакомый, но и мужчина. Хотя, с другой стороны, кавалеров у Эрнестины не было, кокеткой она не была, откуда ей было знать, как намекнуть мужчине, что он ей приглянулся. Кроме того, это мы знали и понимали Эрну, а Мейендорфу предстоял еще долгий путь в этом направлении. Сейчас же было важно, что он думал о том, чтобы Эрнестине не было неловко с ним, а не о том, что его титул и имение были гарантией того, что Эрна примет его, каким бы он ни был. Рихард ответил, что, насколько он знает сестру, Мейендорф пришелся ей по душе, и она не стала бы противиться его ухаживаниям. Однако, у него есть условия уже сейчас, до того, как все могло начаться. Если между ним и Эрнестиной все сложится удачно, о браке не может быть и речи, пока она не закончит пансион. И даже помолвка не может быть быстрой. Мейендорф не только согласился с этим, но и заверил нас, что и сам не хотел бы, чтобы было по-другому. Так у нашей Эрны появился поклонник, а у нас с Рихардом новый друг, ставший в дальнейшем нашим дорогим родственником. Этой радостью тем же вечером я поделилась с Кристианом, и мне показалось, что он улыбался больше, чем обычно, наверное, от надежды на то, что Эрна будет счастлива с Фридрихом. С годами я стала говорить с сыном не так часто, в основном я рассказывала ему о событиях, которые были значимыми или произвели на меня впечатление, и не раз мне виделось, что его лицо на портрете немного менялось. Этот портрет Кристиана, как и остальные, все еще со мной. Яков, признаюсь, что, узнав, что Вы оказались живы, я тут же рассказала об этом моему мальчику. И я снова увидела, что он радовался вместе со мной. Вы можете считать меня выжившей из ума старухой, но мне кажется, что через портрет я каким-то образом общаюсь с моим дорогим Кристианом и получаю от него своеобразные отклики. Быть может, в одном из моих следующих писем я напишу про один из таких случаев. А сейчас я закончу это послание Вам. Яков с уверенностью мог сказать, что, судя по тому, как ясно Ариадна Андреевна излагала свои мысли и как хорошо помнила события, произошедшие несколько десятилетий назад, из ума она определенно не выжила. А насчет того, что ей казалось, что портрет Кристиана откликался на ее рассказы, то дело, скорее всего, было в том, что она была очень чувствительным человеком и свои эмоции переносила на восприятие портрета умершего сына. В этом не было ничего необычного. Некоторые люди видят одни и те же вещи и события по-разному в зависимости от настроения. Когда настроение хорошее, и хмурое небо выглядит не таким серым, и на какой-нибудь пустяк можешь не обратить внимания, в то время как тогда, когда уже чем-то расстроен, это же может оказаться последней каплей… Каждый по-своему пытается справиться с горем, и хорошо, если есть что-то, за что человек может ухватиться, чтобы хотеть жить дальше. Для Ариадны Дитерихс тем, что вытянуло ее из бездонной тьмы к свету, стали «живые» портреты ее умершего сына. Действуя по наитию, Ариадна начала рассказывать портрету их мальчика о каждом дне своей жизни. Но они были похожи один на другой, как капли воды, и, опасаясь, что сыну может стать скучно слушать раз за разом одно и то же, она решила, что должна разнообразить свои повестования, но для этого было необходимо, чтобы в ее жизни стало больше событий. Якову бы хотелось взглянуть на портреты маленького Кристиана. Он считал, что Ариадна не преувеличила таланта Альбрехта, даже если и была под огромным впечатлением от его работ ввиду своего эмоционального состояния. Он встречал такого художника в Петербурге по службе. Чиновнику по особым поручениям Штольману было отписано дело о дерзком ограблении сановника, возвращавшегося от любовницы, мужем которой был генерал из Военного министерства. Он получил приказ провести расследование с максимальной деликатностью. Среди свидетелей был художник. Самого преступления, когда грабители, угрожая господину ножом, отобрали у него золотые часы, золотой перстень с бриллиантом и портмоне, он не видел. Но видел двух мужчин, выбежавших из-за угла навстречу ему в то самое время. Он описал их в мельчайших деталях, хотя и видел их не больше минуты. Штольман засомневался в точности его показаний, тогда свидетель нарисовал фигуры мужчин. Первый был постарше, погрузнее, на его лоб был надвинут картуз. Второй был моложе, выше и стройнее, его короткие волосы были взлохмачены. Затем он крупно нарисовал их лица. Подозреваемые были как живые — с дикими от радости столь крупной наживы глазами один и с до смерти испуганными глазами второй. Художник сказал, что у него создалось впечатление, что молодой убегал не только с места преступления, но и от того, кто был в картузе. По этим портретам и опознали злодеев. Первый оказался матерым разбойником, которому все было нипочем, а второй рабочим, потерявшим свое место на фабрике, он пошел на дело впервые, думая, что они только уведут кошелек, и струхнул не на шутку, боясь, что лиходей прирежет господина, а потом и его самого. Когда это выяснилось, Яков Платонович подумал, как точно отразил на своих рисунках их сущность свидетель. Похоже, и у Альбрехта был такой дар — передавать с помощью карандаша и кисти суть человека, так, что даже неискушенным в искусствах людям это было видно с первого взгляда. Скорее всего, Альбрехт был о себе не очень высокого мнения, поскольку Зенфф, у которого он учился, был столь известен. Яков как-то читал о работах Зенффа в журнальной статье, в ней был и портрет Барклая-де-Толли, о котором упомянула Ариадна. Там было написано, что прижизненный портрет фельдмаршала был настолько популярен, что его копировали не менее шести раз художники из разных стран. А также отмечалось, что гравированный портрет, выполненный Зенффом, послужил оригиналом для создания англичанином Доу портрета фельдмаршала в полный рост, который был размещен в Военной галерее Эрмитажа. Куда уж было Альбрехту, по его мнению, до таких высот. Но именно его работы спасли Ариадну Дитерихс. Якову хотелось верить, что Ариадна Андреевна написала Альбрехту о том, как его рисунки вернули ее к жизни. По его мнению, помощь людям в горе и беде была не менее важна, чем известность, которая, к тому же, могла быть кратковременной, в отличии от того, как долго искренняя благодарность могла согревать сердце. Яков был рад за Ариадну, что теперь Платон вел себя с ней лучше, чем когда она жила в Вайваре, хоть и делал это для того, чтобы Дитерихс не узнал его настоящего отношения к сестре. Но даже в такой ситуации был положительный момент — его присутствие теперь не вызывало у нее таких негативных эмоций, как раньше. Хотя она признавала, что могла не сдержаться и высказать ему все, что он нем думала, что он приехал на похороны их сына только за тем, чтобы в очередной раз быть хорошим другом и родственником в глазах Дитерихса. Яков не исключал и того, что, потеряв самообладание, она бы припомнила Платону, что он не был на похоронах мачехи, относившейся к нему как к сыну, а перед смертью не простил отца, ускорив тем самым его кончину. И как знать, как бы на это мог отреагировать Дитерихс, поверил бы жене и принял ее сторону или же посчитал, что она помешалась рассудком от горя или же обвиняла брата во всех смертных грехах просто потому, что он подвернулся под руку для того, чтобы таким образом выплеснуть свои страдания? Возможно, Платон Штольман не приехал на похороны племянника именно по той причине, что опасался, что нелюбимая им сестра в этот раз могла наговорить лишнего и тем самым изобличить его перед Дитерихсом… Рассказав о трех с лишним или даже четырех годах своего замужества, Ариадна упомянула только об одном визите в Вайвару. Не исключено, что были и другие, но о них было нечего сказать, а этот стоял особняком, потому что в тот раз Ариадна почувствовала, что дом, в котором она прожила многие годы, стал ей чужим. Возможно, поскольку Платон постоянно говорил ей, что дом только его, в глубине души она и не считала его своим, просто призналась себе в этом, когда у нее появился свой собственный дом, с мужем, пусть и в виде наемной квартиры. Яков задался вопросом, если они с Анной когда-то доедут до Вайвары, шевельнется ли у него что-то в душе, когда он увидит этот дом? Или же он воспримет его не как свой, хоть и бывший, а как принадлежащий князю Александру Ливену, позволившему им посетить свои владения? Даже если было бы верно последнее, пожалуй, когда-нибудь он все же хотел бы увидеть его и показать Анне, где прошло его детство, о котором только сейчас, в столь зрелом возрасте, у него начали появляться воспоминания.