Через годы, через расстояния

Яков взял очередное послание от Ариадны Андреевны, в котором было несколько страниц. Начиналось оно так: Яков, дорогой мой мальчик, раз Вы читаете это письмо, значит, не посчитали, что я не в себе, хоть и делюсь своими новостями и переживаниями с портретом моего ненаглядного сына, и готовы к моим следующим воспоминаниям. Платон приглашал нас с Рихардом в Вайвару, но пока я ожидала ребенка, и когда родился Кристиан, мы не ездили туда. Я носила дитя довольно тяжело, и рождение сына тоже далось мне нелегко. Потом Кристиан был еще мал для длительного путешествия. Мы хотели, чтобы ему исполнилось хотя бы три. Но он не дожил и до двух. Яков, как я говорила Вам, Платон бывал у нас раз в несколько месяцев. После смерти Кристиана он не беспокоил нас своими визитами чуть больше года, по-видимому, полагая, что лучше не появляться у нас во время траура. А когда за Эрнестиной уже ухаживал Мейендорф, он в письме спросил разрешения навестить нас, так как в то время был по службе на юге Везенбергского уезда, что было ближе к Дерпту. Мейендорф приезжал каждые две недели, а тут получилось так, что в ту неделю, когда он должен был навещать нас, ему понадобилось ехать в Пернау. Откладывать еще на неделю встречу с Эрнестиной он не хотел, а мы его заверили ранее, что он мог приезжать в любое время, как ему будет удобно, вот он и перенес свой визит на неделю раньше, на те выходные, когда должен был приехать Платон. Мне не особо хотелось, чтобы Фридрих и Платон встречались у нас, но поделать ничего было нельзя — отказать Мейендорфу в визите во внеочередные выходные было невозможно, как и Платону, которого мы уже пригласили. Мы полагали, что они появятся к ужину примерно в одно и то же время, но они пришли вместе. Оказалось, что они случайно встретились ранее на постоялом дворе, где оба остановились, и решили возобновить знакомство, точнее, сделать его более близким, нежели оно было, когда они учились в университете, и уже немного отметили это событие. Во время ужина мужчины в основном вспоминали свои студенческие годы. После ужина они перешли к Рихарду в кабинет, а мы с Эрной остались в гостиной, и она пошутила, мол, стоит появиться старому знакомому, с которым можно выпить коньяка и выкурить сигару, как кавалер забывает о своей возлюбленной, и, считай, вечер закончен. На что я ответила, что это лучше, чем когда появляется старая знакомая, с которой с коньяком все может только начаться. В тот раз Мейендорф ушел раньше, чем обычно, он хотел оставить нас с родственником, с которым мы долго не виделись. С Платоном беседовал в основном Рихард, мы с Эрной больше молчали. Эрна видела его раньше всего пару раз, а у меня не было желания разговаривать с ним. Я отметила, что Платон ни разу не упомянул Кристиана, словно его никогда и не было. Что же, как говорят, с глаз долой, из сердца вон, хотя, думаю, наш мальчик никогда и не был в сердце моего сводного брата, если у него вообще таковое имелось. Зато Платон и Рихард затронули вопрос, что в будущем, они, похоже, станут родственниками Мейендорфа. По лицу Платона я видела, что эта перспектива пришлась ему очень по душе. Эрна поняла его улыбку по-своему, она подумала, что он радовался за них с Фридрихом. А Рихард спросил, не подумывал ли о женитьбе он сам, на что Платон ответил, что поскольку из-за службы постоянно не бывает дома, то не хотел бы, чтобы жена все время была в одиночестве, поэтому матримониальных планов у него не имеется. Вскоре Эрна рассказала мне, что в пансионе среди девочек ходят разговоры о Платоне. Одна пансионерка видела Платона, когда мы провожали его на почтовой станции. Эрна была с нами, потому что сразу после этого Рихард должен был проводить ее в пансион. В тот же вечер подруга выспросила, кем тот красавец приходился Эрне, и, узнав, что это ее родственник, тут же поинтересовалась, женат ли он или есть ли у него невеста. Эрна сказала ей то, что услышала от Платона. А девица заявила, что такого великолепного мужчину не грех и ждать. Она бы так сумела. Она вздыхала о нем перед отходом ко сну недели две, надеясь увидеть его снова. Но где-то через полгода она вышла замуж за гораздо менее привлекательного мужчину. Еще несколько подруг Эрны были готовы влюбиться в красавца, которого знали только по описанию его кратковременной обожательницы, если бы он жил в Дерпте. Я подумала, что, слава Богу, в Дерпте Платон не жил. Видеть его раз в несколько месяцев еще куда ни шло, но чаще — это было бы слишком. А уж слушать Эрнестину, пересказывающую то и дело про охи и вздохи восхищенных дурочек, и подавно. Мне хватило и одного раза. Не только эта подруга Эрнестины не закончила пансион, выйдя замуж, но и еще с полдюжины, среди них и та, у которой умерла сестренка. Она вступила в брак за год до Эрны. Она переживала смерть маленькой сестры и очень хотела побыстрее выйти замуж, не важно за кого, лишь бы родить своих детей. Эрна пыталась увещевать ее, что не нужно так поступать, надо сначала найти подходящего мужчину, который мог бы стать хорошим мужем и отцом, а не идти за первого встречного ради рождения детей. Но подруга не послушала ее. Во время летних каникул ей сделал предложение сын знакомых ее родителей, и она, не думая, согласилась, в пансион она уже не вернулась. Ребенка она получила, и не одного, но вместе с этим и мужа, который был груб с ней и с детьми, особенно, когда излишне выпивал, ни во что ее не ставил и изменял ей. Эрна была сердечным человеком, но не тем, кто жалеет всех и каждого по любому поводу. Мне она сказала, что подруга сама виновата в том, в какое положение попала, заранее было понятно, что из такого брака ничего хорошего не выйдет, только полная дура побежит абы за кого, лишь бы обзавестись ребенком, а потом будет плакаться, какой муж негодяй. Что касалось их с Фридрихом, Мейендорф не торопился с помолвкой, как и просил Рихард, хотя всем, в том числе и самим влюбленным, было ясно, что он и Эрнестина — прекрасная пара. Руку и сердце барон предложил барышне Дитерихс зимой, за полгода до того, как ей предстояло закончить пансион. Ни для нас, ни для Эрны это не было неожиданностью, все к этому шло уже давно, дело оставалось лишь за формальностью, и она не стала делать вид, что была удивлена сватовством Фрица. Это произошло в начале декабря, и мы думали, что Мейендорф снова приедет в Дерпт на Рождество и проведет с нами праздники. Но он пригласил нас на Рождество в свое поместье, чтобы, если Эрна это одобрит, мы могли там отпраздновать и помолвку. Это предложение, в сравнении с тем, что Фриц предложил ей стать его женой, оказалось для Эрнестины неожиданным. Она думала, что увидит имение только тогда, когда станет баронессой фон Мейендорф, но никак не раньше. В имении Эрна стала подтрунивать над женихом, что он намеренно сделал ей предложение до того, как решил показать ей свои владения, а то вруг бы она отвергла его — мало ли, может, ей бы не пришелся по вкусу дом — не тот, о котором она мечтала, или сад, или пруд. На что Фридрих, также смеясь, парировал, что, разумеется, он просил ее руки до поездки в поместье по этой причине — чтобы она не отказала ему из-за того, что, рассчитывая на что-то другое, была бы глубоко разочарована тем, что увидела. Хотя зимой поводов для разочарования все же было меньше — о саде кроме его размера можно было мало что сказать, как и о пруде. А уж насчет дома он бы, наверное, сумел ее убедить, что он вполне подходит для семьи барона, а если нет, то она бы, вероятно, прислушалась к мнению брата и невестки. Поместье называлось Мейендорф, семья владела им на протяжении нескольких поколений. Дом напомнил мне Лагненхоф, но не внешним видом, он хоть и был также большим двухэтажным, но выглядел совершенно по-другому, а, если можно так выразиться, своим духом — основательностью, солидностью, совершенно без претензии на то, чтобы произвести впечатление. Внутреннее убранство было элегантным, но не кричащим о богатстве владельцев. В нем была красивая мебель, приятные глазу ковры и портьеры, изумительные предметы искусства, но все было в меру и к месту, для того, чтобы обстановка в доме была по душе хозяевам, а не для того, чтобы поразить кого-то роскошью. И все, что мы смогли увидеть в имении помимо дома, было ухоженным, как у Ферзенов. Рихард рассказал мне, что когда в Дерпте завел речь о приданом Эрны, Фридрих сказал, что его не интересует размер приданого Эрнестины, он бы женился на ней и без всякого приданого. Он в состоянии обеспечить жену и детей. Он не кутила, не игрок, содержанок не имеет, поместье не заложено, дает приличный доход. Если Рихард нуждался в соответствующих бумагах, он был готов их предоставить. И подписать брачное соглашение, чтобы Дитерихсы были уверены, что Эрнестина ни в чем не будет ущемлена в своем замужестве. Не знаю, было ли такое соглашение подписано, даже если Мейендорф был честным и положительным человеком, нас тогда прервали, а после к этой теме мы не возвращались. Рихард лишь успел сказать, что видит, что Мейендорф — прекрасный и рачительный хозяин. Помолвка была тихой и скромной, на ней были только родственники и несколько соседей Мейендорфа. Из Дитерихсов кроме нас с Рихардом присутствовал лишь отец Эрны. Жена Генриха была в ожидании первенца, и он остался дома, как и их мать, которая передала через супруга, что тоже не могла поехать, вдруг роды у снохи начнутся раньше срока. Они потеряли первого внука, нельзя допустить, чтобы это случилось при рождении второго, тем более, от старшего сына. Эрну расстроило не столько то, что матушка не приехала, сколько то, что, похоже, для нее наш Кристиан был просто внуком номер один, которого теперь можно было заменить другим, к тому же имеющим большее значение. Она не была злопамятным человеком, но теперь припомнила и то, что произошло за пару лет до этого. Свадьба Генриха была через три месяца после того, как не стало Кристиана. Мы с Рихардом на нее не поехали, отказалась ехать и Эрнестина. Она написала матери, что она, как и мы, в таком состоянии, что ей не до веселья. Доротея Теодоровна ответила, что у Эрны есть обязанности по отношению к семье. Свадьба планировалась за много месяцев, никто не предполагал, что Кристиан умрет, она тоже скорбит о внуке, но жизнь продолжается, и Генриху с невестой нужно оказать уважение. Эрна зачитала нам эти строки, а затем высказалась прямо: «Что бы сказала матушка, если бы внезапно умер не Кристиан, а Улле? Тоже бы говорила, что жизнь продолжается, что свадьбу запланировали задолго вперед, и Генриху нужно оказать уважение? Или же все было бы совсем по-другому? Генриху бы сказали, что со свадьбой нужно подождать, что теперь не время для подобного торжества… Почему-то мне кажется, что второе…» Мы с Рихардом все же уговорили Эрнестину поехать, чтобы не ссориться с родителями. Правда, когда она вернулась, она сказала, что, по-видимому, не только она посчитала, что эта свадьба сродни пиру во время чумы. Женился старший сын Дитерихсов, их наследник, на свадьбу пригласили множество гостей, но ни дядя Георг, ни Остерманы не приехали, найдя очень веские причины для своего отсутствия, тогда как у нас с Рихардом на венчании они не были не потому, что не хотели. Барон фон Менгден сломал ногу, упав с лошади, иначе бы он непременно прибыл на свадьбу любимого внука своей матушки, а граф и графиня были тогда в Петербурге. Но мне это, если можно так выразиться, было на руку, мне хотелось, чтобы на венчании присутствовало как можно меньше людей, ведь я выходила замуж не по своему выбору и боялась, что кто-то из присутствовавших мог об этом догадаться, даже если я старалась не показывать своих чувств. И вот теперь Эрна, которую раньше по сути заставили приехать на свадьбу к брату, когда она пребывала в трауре по любимому племяннику, заметила, что, оказывается, проявлять уважение к жениху и невесте можно далеко не всегда. Для матушки более важным было находиться возле снохи, которой до родов была еще пара месяцев, и при которой был и муж, и куча прислуги, одна из которых раньше была повивальной бабкой, и до доктора было совсем недалеко. Конечно, помолвка — это не свадьба, но все же событие важное, кроме того, ее женихом был барон, а не какой-нибудь нетитулованный безземельный дворянин. Ей было не по себе, что кто-то мог подумать, что будущая теща Мейендорфа была не особо рада, что ее дочь собиралась выйти за него. Я постаралась поднять ей настроение, сказав, чтобы она лучше думала о том, что на свадьбу непременно соберутся все, кто будет приглашен, и уж тогда никаких ненужных предположений ни у кого не возникнет. Что касалось жениха, то на помолвке с его стороны из родственников был только кузен из Курляндии, приятный мужчина постарше его, единственный, с кем тот поддерживал связь, основанную на семейных узах. Отец Фрица Теодор умер еще до того, как он уехал учиться в Дерпт, а матушка Эмма за полтора года до того, как он познакомился с Эрнестиной. Я думаю, то, что Фридрих тосковал по обоим родителям, особенно о матушке, боль от утраты которой была еще довольно свежа на тот момент, а Эрнестина горевала о маленьком Кристиане, могло оказаться одним из тех моментов, что сблизили их. У Фридриха была сестра Августа на много лет старше его, он почти не знал ее, так как она рано вышла замуж, когда он был еще совсем мал, и уехала сначала туда, где служил ее муж, а затем еще дальше — в Симбирскую губернию. С ней Фридрих обменивается формальными письмами несколько раз в год. Он сообщил ей о своей помолвке, но ожидал от нее ответа не ранее января. Остальные родственники были дальние, и Фриц не видел смысла приглашать их, так как хотел праздновать помолвку, чтобы сделать Эрне приятное, а не затем, чтобы собрать на ней как можно больше гостей. Ближайшим соседом Мейендорфов был Энгельберт Вальтер. До его дома, если не было распутицы, можно было дойти пешком. Вальтер был дряхлым, совершенно седым стариком и еле-еле ходил по дому. Фриц не знал, сколько ему лет, но говорил, что когда он был маленьким, Энгельберт уже был старым. Сначала он бывал у него с родителями, а затем бегал к нему сам. Вальтер просил Фрица называть его дедушкой, ни своих внуков, ни детей у него не было. Был лишь племянник, военный, но он служил где-то далеко и в имении не появлялся. Семью после смерти жены ему в какой-то мере заменили Мейендорфы. Фриц очень хотел бы видеть на своей помолвке названного деда, но это было невозможно, Энгельберт бы вряд ли смог осилить даже короткую поездку. Он предложил, чтобы мы направились к нему, должен же он увидеть, на ком он собрался жениться. И в сочельник Фридрих с Эрной, а также мы с Рихардом — Мейендорф настоял на том чтобы мы присоединились к ним, отправились к Вальтеру. Сосед Фридриха сразу сказал, чтобы мы не вздумали называть его господин Вальтер, а то он обидится, только Энгельберт и, если кто-то из нас захочет, дед, поскольку родственники и друзья Фрица ему не посторонние люди. Он был счастлив, что Фридрих привел к нему свою невесту: «Ну, наконец, мой внучек определился, нашел себе хорошую девочку в жены, теперь можно и помирать». И картинно схватился за сердце. Эрнестина подбежала к старику: «Да что Вы удумали? Вам еще правнука надо дождаться». На что Вальтер усмехнулся, и на его лице появилось еще больше морщин, хотя казалось, что больше уже некуда: «Так мне, значит, недолго ждать?» Эрна покраснела, она поняла в чем была шутка названного деда жениха. Фриц только покачал головой и тоже не всерьез: «Дед, ты в своем амплуа. Нечего смущать мою невесту своими шуточками, она тебя в первый раз видит. Вдруг еще разобидится и не станет моей женой, так без правнуков и останешься». После этого я подумала, что Вальтер был так стар только внешне, а внутри он все еще оставался молодым или, по крайней мере, намного моложе, чем выглядел. Мне, как и Рихарду, не говоря уж об Эрне, он понравился сразу. И мы с удовольствием ходили к нему почти каждый день, и когда гостили в Мейендорфе на Рождество, и на Пасху, и на свадьбе летом. Венчание Фридриха и Эрнестины было запланировано на время каникул Рихарда, чтобы мы с ним могли подольше пожить в Мейендорфе. Эрне хотелось, чтобы любимые брат и сестра (с самого начала Эрнестина стала называть меня сестрой, а не невесткой) были с ней и в последние дни перед ее замужеством, и в первые недели после. На свадьбу приехала чета Фридерихс, правда, одна, без Генриха и его жены, а также барон фон Менгден, с которым я познакомилась на крестинах Кристиана. Георг Теодорович был похож на свою матушку Елизавету Сильвестровну, в то время как его сестра, видимо, пошла в отца. Графа и графиню фон Остерман я увидела впервые. Они были безмерно рады за племянницу, что у нее был во всех отношениях достойный жених. На свадьбу был приглашен и Платон, и уж, конечно, он не упустил случая повращаться среди Остзейской знати. Он произвел прекрасное впечатление на графа. К слову, Платон дал Остерману дельный совет насчет того, как можно попытаться уладить тяжбу между знакомым графа и его соседом, претендующим на часть его леса. Остерман был благодарен ему за подсказку и сказал, что, как видит, не зря составил ему несколько лет назад протекцию на место в межевой конторе, из него явно вышел толк. На что Платон ответил, что это место поистине было для него благословенным, ведь оно давало возможность хоть изредка видеть батюшку, уже не отличавшегося крепким здоровьем. И хоть его сестра и была с ним постоянно, он не мог не беспокоиться о нем. Это я слышала своими собственными ушами. Это был еще один пример того, что Платон умел выставить себя в выгодном свете, так, чтобы ему верили. Эрнестина очень хотела, чтобы я была подружкой невесты, но девочки из пансиона вынудили ее дать слово, что, когда она будет выходить замуж, выберет одну из них. Эрне не хотелось нарушать обещание, как не хотелось и огорчать меня. Я ей сказала, что я нисколько не расстроена. И даже лучше, что подругой невесты будет одна из барышень, с которыми она провела несколько лет, а теперь их пути-дороги разошлись. Венчание было в церкви Святого Иоанна в Феллине. Эрнестина была прекрасна в своем подвенечном платье, Фридрих выглядел очень представительно. Они оба все время улыбались, всем было понятно, что они счастливы друг с другом и венчаются по любви. Там же в Феллине был небольшой свадебный обед для тех, кто хотел поздравить молодоженов, но или не был приглашен в Мейендорф, или не мог туда поехать. После венчания мы с Рихардом поехали прямо в имение, чтобы еще раз удостовериться, что все было подготовлено к торжественной встрече барона и баронессы фон Мейендорф, а также свадебному ужину. Все прошло лучше некуда, и Эрна, и Фриц говорили, что ни у кого не было такой замечательной свадьбы, как у них. Я чуть не забыла написать, что по дороге с венчания домой молодые заехали к Вальтеру, чтобы он полюбовался на невесту, точнее, теперь уже жену названного внука. Как говорила Эрна, Энгельберт даже заплакал, так он был растроган. В подарок от него Эрестина получила серьги и колье его матушки с изумрудами, а Фридрих — шпагу его отца, которая была украшена драгоценными камнями. Энгельберт объяснил, что выбрал эти подарки потому, что хотел, чтобы они принадлежали тем, кто стал его семьей, как он бы передал их своим родным внукам, будь они у него. Мы с Рихардом были в Мейендорфе две с лишним недели. Это было замечательное время. Мы проводили его как с молодыми супругами, так и только вдвоем с Рихардом. И с ними, и одни мы несколько раз навещали Энгельберта. Подошла пора профессору Дитерихсу возвращаться в Дерпт. Но Эрна решила упросить брата, чтобы я осталась хотя бы еще на недельку. Сказала, что одной, без нас с Рихардом, пусть и с любимым мужем, ей будет иногда не по себе. Хоть в пансионе ее и подготовили к тому, как управлять домом, она все еще боялась наделать ошибок, а я могла подсказать ей, если что-то не так, ведь я была хозяйкой дома, пусть и не такого большого как Мейендорф. Он заверила брата, что у него не будет повода для беспокойства, как я доберусь до Дерпта, она отправит меня в экипаже Мейендорфов, не только с кучером, но и с лакеем. На что Рихард рассмеялся: «Быстро же ты, сестренка, вошла в роль баронессы Мейендорф». В один из последних дней я пошла к Вальтеру, чтобы попрощаться с ним. Энгельберт сказал, что будет ждать моего следующего визита в Мейендорф и скучать, хотя теперь кроме Фрица его навещает и Эрнестина. Фрицу повезло с Эрнестиной, о другой жене он бы для него и не мечтал. Все при ней — и привлекательная внешность, и острый ум, и добрый характер, а, главное, любит его, любит как мужчину, а не барона с поместьем, как и я Рихарда, вовсе не за то, что он из знатной семьи и на солидном месте. Я сказала, что насчет Эрны все так и есть. А вот насчет меня — не совсем. Он вопросительно посмотрел на меня. Не знаю, почему я разоткровенничалась, но я промолвила, что так и не смогла влюбиться в Рихарда, так как меня выдали замуж, когда мой кавалер надолго уехал. На что Вальтер ответил, что влюбленность — это совсем не главное в отношениях, она может пройти, притом достаточно быстро, как и страсть, и только любовь остается навечно. Как знать, сколько бы продлилась моя влюбленность, если она вообще была, в поклонника, если бы мы и далее были вместе. Возможно, она бы ушла быстрее, чем я могу себе представить, а настоящая любовь так и не наступила. Тот молодой человек, вероятно, умел красиво ухаживать и говорить красивые слова, и многие барышни могли быть сделать такого героя предметом своих грез. А Рихард, насколько он понял, другого склада, поэтому мне и кажется, что у меня нет к нему чувств как к мужчине. Я тогда ответила, больше из вежливости, нежели потому, что разделяла его мнение, что, быть может, он и прав. Скорее всего, по выражению моего лица Вальтер понял, что я сомневалась в истинности его слов. Он поохал, покачал головой, а затем произнес, что хоть он и подслеповат, но видит, что я люблю своего мужа, только, по-видимому, не понимаю этого. Он не хотел затрагивать печальной темы, но, похоже, по-другому объяснить мне не получится. Мы с мужем прошли через самую страшную трагедию, которая только может произойти у супругов — потерю ребенка, и что еще ужаснее, единственного ребенка. Но не отдалились, не стали чужими друг другу. Мы до сих пор вместе и продолжаем супружескую жизнь, и не потому, что у Дитерихса есть на это право, а потому что хотим быть друг с другом. Ни привязанность, ни симпатия, и уж тем более ни обязательства не сохранили бы брака в полной мере в столь трагических обстоятельствах, а только любовь и любовь взаимная. Теперь уже покраснела я, как Эрнестина, когда Вальтер пошутил насчет возможного скорого прибавления у них с Фридрихом. Энгельберт сказал о таких глубоко личных вещах, что я была смущена. Он был прав в том, что супружеская жизнь у нас Рихардом продолжалась, точнее, со временем возобновилась. Это произошло как-то само собой, не потому, что Рихард настоял на этом, или потому, что так должно было быть у мужа и жены, а, как мне представлялось, потому мы с Рихардом были нужны другу другу, нужны во всем… Но Вальтер говорил о взаимной любви. Тогда его суждение мне виделось так: он считал, что поскольку за свою долгую-предолгую жизнь повидал множество пар, как супружеских, так и не состоящих в браке, то ему казалось, что он был способен определять, какие у них на самом деле отношения. Я не стала с ним спорить, просто поблагодарила за его мнение. И сказала, что подумаю насчет него. Но тогда я решила, что мало ли что может показаться со стороны, никто не знает меня лучше, чем я сама. Насколько раз за свою жизнь, уже будучи в возрасте, я вспоминала разговор с Энгельбертом Вальтером, в том числе когда Рихарда уже не стало. И думала, а что, если старик Вальтер действительно имел о моих чувствах более правильное представление, чем я сама? Что я любила Рихарда как мужчину, но не понимала того? Что, возможно, я нафантазировала себе, какой должна быть любовь — когда думаешь о возлюбленном всегда, даже когда это неуместно, а когда увидишь — сердце замирает или, наоборот, пускается в пляс, когда он кажется самым красивым, самым-самым великолепным во всем… У меня же по отношению к Рихарду сердце никогда не плясало, красавцем я его не считала — до Платона ему было далеко, насчет его великолепия — в нем не было ничего, из-за чего бы я побежала за ним, сломя голову, на край света, он был мужчиной, каких много. Однако, Рихард был единственным мужчиной, который был значим для меня, но не потому, что мы были повенчаны. Потому что, положа руку на сердце, с другим позже я не могла себя представить. Вокруг были мужчины красивее, куртуазнее, да что уж там, ослепительнее Рихарда, но они меня не интересовали, не волновали, ни один. Я никогда никем не увлекалась и, тем более, не влюблялась. Может, и правда, я на самом деле не разобралась в своих чувствах к Рихарду, принимая за дружбу и любовь к близкому человеку то, что другая женщина бы посчитала любовью к мужчине, спокойную, можно даже сказать, обыденную, без романтических грез и их воплощений, без страсти, но все же любовь? Яков, Вам, верно, кажется, что я слишком растекаюсь мыслью по древу, рассказываю Вам о многом в ненужных подробностях, а до главного все никак не могу добраться. Обещаю Вам, что в следующих моих записках я напишу хоть немного о Катеньке, Вашей матушке. Яков подумал, как знать, может, старый Вальтер на самом деле увидел то, чего не осознала Ариадна — что она любила своего мужа. Любовь бывает разной, для каждого она своя. Она бывает как наваждение, как одержимость. Как всепоглощающая волна. И как тихий, безветренный вечер, который приносит покой и умиротворение. Такой, возможно, и была любовь Ариадны, а она, не понимая того, ждала ураган, который должен был захватить ее, но он так и не появился… Какой была его любовь к Анне? Яков хотел найти для нее много определений, но почему-то ему пришло на ум только одно слово — всеобъемлющая. Наверное, потому, что оно включало в себя и все остальное. Он решил, что подумает об этом, как и многом другом, после, поскольку ему не терпелось узнать, что Ариадна расскажет про Катю в следующем письме.