Через годы, через расстояния

В том письме, что Яков придвинул к себе, было на два-три листа больше, чем в предыдущих, видимо, Ариадне было что рассказать. Он прошелся по комнате туда-сюда, чтобы немного размяться, и снова сел за стол. Мой милый мальчик, я непременно напишу сегодня о Кате, но все же начну обо всем по порядку. В тот календарный год, когда Эрна и Фриц поженились, мои визиты в Мейендорф ограничивались одной-двумя неделями. Но Эрна очень скучала по мне, а также, конечно, по Рихарду. И, начиная со следующего года, в конце весны или начале лета я уезжала к Мейендорфам и оставалась у них до конца августа или начала сентября. Но брат Эрнестины не мог так свободно располагать своим временем, как я, он мог проводить в Мейендорфе университетские вакации, праздники и несколько выходных. А ей ездить к нам и вовсе стало невозможным из-за маленьких детей и их ожидания. Первым через год после свадьбы Мейендорфов родился Теодор, которого окрестили в честь отца Фридриха и прадеда со стороны матери. А второго сына назвали Энгельберт, как Вы могли догадаться, в честь старика Вальтера, который был гораздо больше, чем названным дедом сначала Фрицу, а затем и Эрнестине. После свадьбы Фрица и Эрны Вальтер словно сбросил дюжину лет, хотя при нашей первой встрече мне показалось, что он, как говорят, был одной ногой на том свете. Наверное, это произошло с ним потому, что он так сильно хотел увидеть детей Фридриха и Эрнестины. Он очень любил мальчишек, но мечтал и о правнучке, и когда Эрна затяжелела в третий раз, сказал, что теперь точно будет девочка. Но узнать, был ли он прав, ему, к нашему огромному горю, было не суждено. Зимой наш дед стал чувствовать себя слабее, чем раньше, видимо, жизненные силы были уже на исходе, и он это понимал. И сетовал, что зимой хоронить несподручно, мерзлую землю копать тяжело, зачем доставлять людям лишние хлопоты своей кончиной, надо дотянуть до того, как потеплеет. Умер Энгельберт на следующий день после Пасхи. Мне кажется, он очень старался дожить до того, чтобы увидеть всех нас вместе еще раз. Эрна сидела у него на постели, Фриц, стоя на коленях, держал его за руку, мы с Рихардом стояли рядом. До самого последнего мгновения он сохранял ясность ума. Все старались не плакать, но слезы катились сами, помимо нашей воли. Эрна просила: «Дедушка, не умирай, тебе еще нужно увидеть маленькую Адель». А Энгельберт погладил ее по руке своими тонкими, чуть подрагивающими пальцами: «Я ее увижу, дорогая моя, с небес обязательно увижу. Как и вас всех. Потом. А теперь час мой настал. Господь призывает к себе. Любите и берегите друг друга». Обвел нас всех взглядом и закрыл свои добрые серые глаза. И мы все поняли, что навсегда. Из приходских записей мы узнали, что Энгельберт Детлеф Вальтер дожил до девяноста трех лет. Фриц тогда сказал, что правильно, что он помнил деда только в возрасте, ведь получается, что тогда ему было уже шестьдесят с лишним. Мы четверо, а также его домочадцы и ближайшие соседи проводили старика в последний путь, чтобы он, как и хотел, покоился рядом с любимой женой Этель. Возле захоронения Аделаиды* были еще один крест и могильный камень, под ними лежала Хильдегард Вальтер неполных пяти лет. Тогда я поняла, почему Энгельберт считал, что только взаимная любовь может сохранить брак супругов в полной мере, когда они потеряли единственного ребенка. Он сам прошел через это. После ужасной утраты он прожил со своей Этель в любви больше тридцати лет и столько же любил ее, когда она ушла к их маленькой дочери. Теперь и он присоединился к ним. Теперь я вернусь на несколько лет назад. На первую годовщину брака Фридриха и Эрны Энгельберт открылся нам, что роднее Фрица, а теперь и Эрнестины и нас с Рихардом у него никого нет. Его младший брат Вильгельм уехал из дома и поступил на военную службу, затем женился и стал отцом. Домой он не приезжал ни разу, даже на похороны родителей, как и вышедшая замуж Августа Мейендорф. Но Августа хоть редко, но регулярно писала родителям и брату, справлялась о их жизни и здоровье, о новостях, а его братец не отличался и этим, как и его сын. Когда родители были живы, письма приходили в основном на большие праздники, а затем раза два в год и были по сути ни о чем. Брат стал совершенно чужим человеком, все их родство состояло в том, что они были рождены одними и теми же родителями. Как жили Энгельберт с Аделаидой, его не интересовало, как и то, как обстояли дела в поместье. Однако, когда умерла Этель, Вильгельм выудил у него обещание отписать имение его сыну. Как честный человек, слово свое он сдержит, но только относительно поместья, то есть земли и дома, а то, что касатся остального — об этом он брату ничего не обещал, поэтому может распоряжаться этим на свое усмотрение, что и собирается сделать. А что до денег на счету в банке, так сумма некрупная, большая часть доходов от имения уходит на его нужды, так что их и не очень жаль. Признаться, тогда мы не поняли, к чему был тот разговор, и не обратили на него особого внимания. Разумеется, у Вальтера было право поступать со своим имуществом, как ему хотелось, раз он был полноправным его владельцем. В тот раз он подарил Эрнестине кольцо и серьги с сапфирами, а Фрицу запонки с какими-то дымчатыми камнями. Энгельберт напомнил нам о той беседе, когда родился Тео. Первенец Мейендорфов получил серебряную погремушку, а молодые родители восхитительные позолоченные канделябры. Вальтер уточнил, что подсвечники предназначались для спальни, при их свете супруги будут казаться друг другу еще желаннее, а, значит, не пройдет много времени, когда ему нужно будет подыскивать подарок для еще одного маленького Мейендорфа. Эрна больше не смущалась шуткам названного деда и ответила, что канделябры определенно внесут свою лепту в увеличение их семьи, в этом он может не сомневаться. Вальтер сообщил, что намерен дарить украшения и другие ценные вещи, принадлежавшие семье, Фрицу с Эрной и мне с Рихардом. Правда, драгоценностей немного, но ценных вещей достаточно. Мы были в полном замешательстве и сказали, что семейные украшения и ценности должны принадлежать тому, кто является его наследником, то есть его племяннику. Но Энгельберт пояснил, что про это он и говорил ранее, что не намерен оставлять их непомнящему родства солдафону, который не сможет оценить их по достоинству и, скорее всего, просто продаст, чтобы получить деньги, совершенно не думая о том, как эти вещи были дороги ему самому и другим членам семьи. Пусть довольствуется тем, что заполучит землю и дом, даже если в нем останутся голые стены. Дом от имения отделить нельзя, а вот то, что в нем — очень даже можно. Он мог все это отписать Мейендорфам и Дитерихсам в завещании, но боится, что это создаст нам проблемы, так как Карл станет оспаривать его. Поэтому он и решил передавать нам то, что хотел завещать, при жизни, уж подарки-то у нас не отнять у него не получится. И твердым голосом произнес, что мы должны пройтись по всем комнатам, и если нам что-то приглянется, хоть из предметов искусства, хоть из чего другого, сказать ему об этом как на духу, без всякого стеснения, не взирая на цену предметов. Иначе может выйти так, что он подарит нам то, что нам вовсе не по душе, а то, что нам понравилось, достанется остолопу в военной форме. Мы переглянулись. Энгельберт заверил нас, что он не шутит, и что он в трезвом уме, несмотря на преклонные года. Если бы Карл сделал хоть какую-то попытку завоевать его расположение, он бы это оценил, но, похоже, он считает, что ему не нужно утруждать себя, поскольку ему все и так достанется. Так вот, не достанется. Он не собирается оставлять дорогие ему вещи постороннему человеку, который только обрадуется его кончине из-за наследства. Дом Вальтера был размером примерно с тот, что был в Вайваре, может, немного больше. Энгельберт предложил нам начать со второго этажа, где никто не жил, поскольку уже несколько лет он обитал на первом. После смерти Этель он ничего не менял, разве что обивку на мебели, где она прохудилась, да портьеры, какие сильно выцвели. У Мейендорфов мебель уж точно не хуже, чем в его доме, но мало ли, может, у кого-то на чем-то глаз и остановится. С нами он отправил экономку Ирмтрауд, которую звал Труди, она служила в доме лет сорок, со своей юности, начав с горничной. Еще в доме был камердинер, сильный и ловкий мужчина лет сорока пяти-пятидесяти, который не только следил за гардеробом хозяина и одевал его, но и помогал ему во всем, что тому было нужно. Вальтер обращался к нему Ахим, за исключением тех случаев, когда был недоволен им, тогда он использовал полное имя Иоахим, при этом растягивая все гласные, видимо, чтобы тот еще больше проникся виной от содеянного. Также были горничная и кухарка и, наконец, садовник и конюх, он же кучер. Энгельберт никуда не ездил, но все еще держал две упряжных лошади, просто потому, что любил их. Конюх по желанию хозяина приводил к дому то одну, то другую, и он кормил их яблоками и гладил их, он также разрешал гладить их маленьким Мейндорфам, которым нравились лошадки. Еще иногда, когда мы приходили пешком, он распоряжался заложить экипаж, чтобы отвезти нас домой, это было не только, когда уже становилось темно, или начинался дождь, но и в светлое время в погожие дни. Вальтер говорил, что лошадям нужно быть в упряжке время от времени, но старый-престарый хозяин, который дышит на ладан, не может больше ездить в коляске. Яков, извините, я отвлеклась от того, о чем писала ранее. Труди, судя по тому, что, проводя нас по комнатам, показывала то на один предмет интерьера, то на другой, тоже была не рада, что вещи ее любимого хозяина мог унаследовать незнакомец, который был совершенно равнодушен к старику. То ли дело внуки, хоть и не родные. В будуаре хозяйки она обратила внимание на статуэтки немецких фарфоровых мануфактур и сказала, что их собирала госпожа Аделаида, и что хозяин точно бы не хотел, чтобы они были распроданы. Эрне они понравились, как и весенний пейзаж. Он пришелся по душе и мне — цветущий сад в белой и розово-лиловой дымке, такой, каким был весной сад Вальтера. Эрна, видя это, махнула рукой — забирай. И мы с ней рассмеялись, мол, как люди говорят, мы с ней делим шкуру неубитого медведя. Я рассудила вслух, что этот пейзаж больше подойдет для их с Фрицем дома, у нас его негде повесить, и комнаты не такие большие, да и в доме профессора такой пейзаж, возможно, будет смотреться немного легкомысленно. На что она ответила, что тогда он будет для наших с Рихардом комнат в Мейендорфе. Я забыла написать, что нам с Рихардом отвели комнаты, где раньше жила сестра Фридриха Августа. Это предложила Эрнестина, а Фриц согласился, брат с женой должны жить в комнатах семьи, а не в гостевых. Кое что из мебели там оставили как было, но кое что заменили, в том числе поставили большую кровать. Для бывшего будуара Августы Эрна и присмотрела пейзаж. А я для нашего дома выбрала осенний пейзаж с рекой, который тоже был удивительно хорош. Когда мы перешли на первый этаж, в салоне, так называла малую гостиную покойная фрау Вальтер, мне приглянулся столик для рукоделия со множеством ящичков, а Рихарду высокий узкий секретер в библиотеке, который прекрасно вписался бы в проем между окном и стеной в его кабинете, и, конечно же, книги. Фриц остановил свой выбор на ломберном столике, не потому, что он был так хорош, а потому, что за ним они с дедом играли в шахматы, когда тот получше видел. Ирмтрауд зачитала хозяину список, и он покачал головой. Я уже, было, подумала, что он решил, что мы потеряли всякий стыд и навыбирали то, что стоило баснословных денег, как те пейзажи, о цене которых я не имела представления. Но он качал головой по другой причине — он решил, что мы, наборот, из чрезмерной скромности намеренно отметили то, что было из более дешевого, ведь в доме были и дорогие вещи вроде картин или ваз в гостиной. Фриц ответил за нас всех, что мы отобрали вещи по вкусу, не зная их стоимости. Тогда Энгельберт сказал, что все, что мы выбрали, могут тут же отвезти в Мейендорф, если Фриц и Эрна будут не против, а оттуда мы с Рихардом сможем забрать свои подарки, когда нам будет удобно. Что касается книг, то Рихард волен отобрать любые, какие посчитает нужными ему. Вряд ли солдафон умеет читать, а если и умеет, то читал что-то помимо военного устава. Со временем Рихард выбрал много книг, часть из них мы увезли в Дерпт, а часть оставили в Мейендорфе, где он мог читать их, приезжая туда. К книгам Вальтер буквально навязал Рихарду пару замечательных книжных шкафов, которые в отличии от секретера и столика для рукоделия мы так никогда и не перевезли из Мейендорфа домой. Если можно так выразиться, Энгельберт тогда закинул пробный шар насчет подарков. Он дарил нам еще вещи, которые были дороги ему. Нам с Рихардом на годовщину свадьбы дедушка подарил серебряный чайный сервиз, который на десятилетие брака приобрел для Этель. Как мы с Рихардом не отнекивались от него, у нас не получилось. Он сказал, что подарил бы его Мейендорфам, да зачем им еще один, нам он пригодится больше, а солдафону он и вовсе ни к чему — еще помнет такое изящество своими ручищами. Эрнестина получила украшения, когда родила Берта. Мне Вальтер подарил жемчужные серьги Этель, которые я, бывает, надеваю до сих пор. Были и другие подарки и Мейендорфам, и нам, но о них я опущу, чтобы перейти к другому. Через несколько месяцев после кончины Энгельберта последовало радостное событие — у Мейендорфов родилась дочка. Тут я хочу отметить, что у Эрнестины и Рихарда были схожие черты лица, не так чтобы очень, но в них без труда можно было увидеть родственников, только у Эрны были более темные волосы и карие, а не серо-голубые глаза, как у брата. Волосы Фридриха были немного светлее, чем у жены, а глаза были серые. Тео походил на Фридриха, а Берт был, как говорят, серединка на половинку. Когда родилась девочка, мы посчитали, что она больше похожа на мать, хоть глаза у нее серые в отца. Но Эрна с нами не согласилась: «Нет, помяните мое слово, она будет в Рихарда». Рихард тогда махнул рукой — ну, кажется женщине, что ее новорожденное дитя будет похоже на любимого брата, пусть. Время покажет. Как Эрнестина смогла разглядеть в малышке Рихарда, для меня до сих пор непостижимо. Аделаида, которую мы звали чаще Ида, чем Адель или Этель, как нарек ее Тео, не сумевший выговорить длинное трудное имя, когда ему представили сестренку, немного подросла. И однажды, когда она засмеялась, у меня по телу пошли мурашки — в тот момент она была похожа на Кристиана! Нет, она не была его копией, но в ней было что-то от нашего мальчика, наверное, то, что сумела увидеть Эрна сразу же после ее появления на свет.