Через годы, через расстояния

Яков продолжил читать длинное письмо Ариадны. Когда уже была Ида, в поместье приехали отставной майор Карл Вальтер с женой. Госпожа Вальтер была довольно милой женщиной, но ее супруга вряд ли можно было назвать располагающим к себе человеком. Он был совсем не похож на Энгельберта, которого мы все любили. Он был солдафоном, как и называл его за глаза дядя, приземленным, сухим, неприветливым. Как Энгельберт смог угадать натуру человека по нескольким письмам, для меня загадка, но он был таким, каким он описывал его нам. Говорить Карл Вальтер мог в основном лишь о том, что имело отношение к военной службе. Кроме того, он был недоволен тем, что из-за имения дяди ему пришлось выйти в отставку. Ладно бы дядька умер ранее, когда он был моложе, в небольших чинах, а тут до чина подполковника уже оставалось недолго. Не доверяя гражданским, он был вынужден оставить свой полк и переехать в Лифляндию, чтобы следить за поместьем и самому, помимо управляющего. В доме от былых интерьеров осталось довольно много, уж точно не голые стены. Правда, некоторые картины на стенах висели не те, что при старом Вальтере, а те, что были принесены с чердака и подошли по размеру, да и три дорогие вазы переехали в Мейендорф и были заменены опять же теми, что ранее пылились на чердаке. Но мебель в гостиной и салоне в последние пару лет по настоянию Эрны была перетянута и смотрелась весьма достойно. Майор Вальтер не оценил обстановку в доме, точнее, оценил только с точки зрения ее стоимости, а не того, насколько это делало дом уютным и красивым. Про одну картину он спросил, почему она дороже той, что гораздо больше ее по размеру, ведь на вторую пошло больше краски, да и рама там солиднее. После этого вопроса последняя толика неловкости относительно того, что Энгельберт передал нам столько подарков, куда-то ушла. Отношение к мужчинам у Вальтера во многом определялось тем, состояли ли они когда-либо на военной службе или, по крайней мере, были офицерскими детьми. Фридрих Мейендорф, сам никогда не служивший, как и его отец, был для него своего рода «потерянным» человеком. В один из своих визитов Платон познакомился с новыми соседями и сразу сошелся с Вальтером. В первую же встречу майор спросил его, не сын ли он Пауля Штольмана — фамилия-то не из распространенных. Оказалось, что майор Вальтер в дни своей молодости знавал Пауля Штольмана, Анатоля Таубе и его сына Антона. Платон неожиданно увлекся рассказами Вальтера. Ему было интересно слушать воспоминания отставного военного. Он много рассказывал о деде Платона, подполковнике Таубе, ореол героя которого создал его отец, но не упускал из повествования и Пауля Штольмана. Из его рассказов Платон понял, что отличным офицером и храбрецом был не только его дед, но и отец, который в силу своей скромности не любил распространяться о себе. Узнав своего батюшку немного в другом ракурсе, он немного изменил свое мнение о нем, ведь ранее, как мне кажется, в сравнении с дедом-героем он считал своего отца чуть ли не никчемным человеком. Вальтеру, которого Платон мог слушать довольно долго (я до сих пор не могу поверить в это), он приглянулся настолько, что тот, к всеобщему удивлению, предложил ему останавливаться у них вместо Мейендорфов, а Платон, чего опять же я от него не ожидала, согласился. Платон всегда стремился быть поближе к знати, а нетитулованному дворянину Вальтеру до барона было далеко, но он предпочел его дом. Фридриху он пояснил, что ему было бы неудобно отказать Вальтеру, который знал его близких родственников. Фриц нисколько не обиделся, для него желание Платона гостить в доме того, кто был однополчанином отца, деда и дяди, было вполне объяснимым. Но мне кажется, что такое решение Платон принял и по другой причине — в доме Вальтеров было гораздо тише, чем Мейендорфов. Дети Фрица и Эрны не находились постоянно в детских комнатах с няней, а частенько были с родителями в малой гостиной или утренней комнате и, конечно, и шумели, и плакали, и пару раз я видела недовольное лицо Платона. Но он не мог высказывать претензий хозяевам, ведь он хотел, чтобы его и дальше принимали у Мейендорфов. А тут подвернулась удача — он бы по-прежнему бывал в доме барона, но жил бы там, где ему не нужно было сдерживать свое раздражение. Вальтеру же, на мой взгляд, было лестно, что он предпочел его дом дому барона. Из-за занятости на службе Платон приезжал к Вальтерам раза четыре в год с короткими визитами в пару-тройку дней. Яков, я упустила из одну важную деталь, Платон в доме Энгельберта был всего дважды, и старик тогда не приглашал нас в большую гостиную, мы были только в салоне, который остался почти без изменений. Тогда я не придала этому значения, а потом поняла, что наш дед, похоже, видел в Платоне что-то, из-за чего не доверял ему, поэтому и не хотел, чтобы он знал, что в доме происходили перемены. А сами мы не распространялись, что Энгельберт делал нам подарки, не потому, что хотели утаить это, а потому, как мне кажется, что всем нам было совестно брать у него дорогие вещи, хоть он и дарил их от души. Несмотря на то, что Карл Вальтер был малоприятным человеком, в отличие от доброго, душевного Энгельберта, в какой-то мере благодаря ему Платон стал немного лучше относиться ко мне. Однажды Платон, видимо, под воздействием момента, посетовал, что после смерти его маменьки отец привел в дом новую жену, да еще с дочерью, а потом оставил ей приданое, что был бы жив его дед, он бы такого не допустил. Но Вальтер, чего Платон не ожидал, возразил ему, что в случае смерти дочери Таубе, наоборот, хотел бы, чтобы зять не страдал по ней до скончания века, не упивался своим вдовством, а попытался продолжить жить полной жизнью ради себя самого и детей и спустя приемлемое время женился вновь. Это он слышал от самого подполковника Таубе, когда у одного из офицеров дочь умерла при родах. Так что Пауль Штольман все сделал правильно, как и хотел того его тесть — погоревал вдоволь о любимой жене, а затем постарался наладить свою семейную жизнь. Он, похоже, нашел женщину, которая подходила ему по всем статьям — как хозяйка, как любовница и мачеха для его сына. Того, что он привел ее в дом первой жены, было не избежать. Но Платону повезло, что у нее был только один ребенок, а могло быть несколько, и еще несколько родиться в браке со Штольманом, и тогда ему противостоять этой ватаге было бы весьма затруднительно. Еще Пауля могла окрутить хитрая и алчная дамочка, которой было выгодно выйти за небедного героя войны с единственным сыном. Она могла вертеть мужем, тратить его деньги как ей заблагорассудится, а также уговорить его отослать сына в военное училище или пансион и нарожать ему кучу своих. А Штольман, будучи под влиянием жены и видя рядом только детей от нее, стал бы близок с ними и отдалился от Платона, а потом распределил наследство совсем не в его пользу, как это было в семье одного его знакомого. Или же, став вдовцом и оплакав жену, спустя какое-то время Пауль мог начать искать утешения у любовниц, на утехи с которыми не жалел бы средств. И находя отраду в сладких объятиях одалисок, не особо беспокоился бы об осиротевшем сыне. В общем, у Платона Павловича все сложилось не так уж плохо. Похоже, тогда Платон впервые посмотрел на брак отца глазами взрослого мужчины. Он признал, что могло быть гораздо хуже. Полина Ильинична была хорошей хозяйкой, при ней в доме всегда был порядок, вкусная еда на столе, а дети ухожены. И Вальтер точно подметил, что одна сводная сестра несомненно лучше целой оравы. После этого разговора Платон и стал относиться ко мне ровнее, мы даже стали с ним иногда беседовать, к чему ранее не стемились ни я, ни он — если рядом не было кого-то еще. Не подумайте, что Платон сам рассказал мне о том, что стал воспринимать женитьбу отца на Полине Ильиничне менее болезненно, чем раньше. Нет, это я случайно подслушала сама. Я пришла к Вальтерам и села на скамью около окна салона, где мы иногда сидели с Энгельбертом, чтобы обождать, когда Агата Генриховна выйдет на веранду. Вальтер и Платон выпивали в салоне, хозяйка поставила им графин довольно крепкой наливки, и, похоже, у Платона, как говорят, развязался язык. Окно было приоткрыто, и я услышала то, что не предназначалось для моих ушей. Я потихоньку сошла с крыльца и присела на качели, которые по распоряжению Энгельберта устроили для маленьких Мейендорфов и нас с Эрной. Старый Вальтер не покидал дома, но выходил на веранду и недалеко в сад, чтобы посидеть на одной из скамеек или кресле, которое выносил для него Ахим. Он любил смотреть и на небо, и на деревья в цвету, и на клумбы, и на нас, когда мы веселились, как с детьми, так и одни. Теперь же дети в доме Вальтеров не резвились, а мы с Эрной ходили в него больше потому, что нас тянули туда воспоминания об Энгельберте. Хотя и общество фрау Вальтер нам было довольно приятно, несмотря на то, что она находилась под влиянием своего мужа. Я была несказанно удивлена, когда у Вальтеров появилась юная родственница Агаты Генриховны. Она рассказала нам с Эрнестиной, что матушка Кати Аделина была ее троюродной сестрой, ее муж Владимир служил каким-то чиновником в Ревеле. Они оба погибли, когда затонуло судно, на котором они отправились к знакомым на остров Нарген*. В пятнадцать лет Екатерина осталась сиротой. Больше года она жила то у одних родственников, то у других, и вот теперь они с мужем забрали ее к себе. Нам было безмерно жаль девочку, которая, судя по всему, так и не могла оправиться от горя. Мы с Эрной приезжали к Вальтерам раза два в неделю, и каждый раз в салон Агата Генриховна приводила Катерину. Катя, которая всегда была печальной, недолго сидела с нами, опустив голову, а затем, испросив разрешения у тетки, удалялась к себе в комнату. Мы отметили, что некоторые платья барышне были маловаты, видимо, она была бедной родственницей, и ранее ее родня не считала нужным тратиться на нее, чтобы одевать ее, как подобало. Мы думали, что у Вальтеров она носит эти вещи, пока ей не сошьют новые. Но за месяц ничего не изменилось, Катя так и была в старом. Я предположила, что помимо всего прочего, Катя стеснялась нас, она носила Бог знает что, а мы обе были одеты прилично, особенно баронесса, у которой были красивые и элегантные туалеты, несмотря на то, что она была в ожидании дитя. Тогда Эрна предложила, что когда в следующий раз к ней приедет модистка из Феллина, мы можем заказать для девочки несколько платьев, это их с Рихардом не разорит. Пусть сирота, которая живет в доме Энгельберта, подарившего нам столько всего, хоть немного порадуется, раз Вальтеры не могут позволить себе нескольких добротных платьев. Вполне возможно, что для Вальтеров покупка сразу нескольких предметов гардероба для племянницы была накладной, ведь счет в банке, оставленный Энгельбертом племяннику, и правда, был невелик. Старик завещал деньги Карлу, за исключением небольших сумм, отписанных всей домашней прислуге, из которой немного больше других получили Ирмтрауд и Ахим. Труди осталась в доме Вальтеров, так как старый хозяин просил ее об этом, как конюх и садовник. Ахим и кухарка получили места у Мейендорфов, а горничной, которая иногда любила посплетничать с прислугой из других домов, они нашли хорошее место в соседнем уезде. Оттуда же они привезли горничную, которую затем порекомендовали Вальтерам, мол, теперь приличной, честной прислуги днем с огнем не сыскать. А кухарку Вальтеры нашли сами, в Феллине. Яков, Вам может показаться, что я уделила ненужное внимание слугам, но кое кому из них мы будем обязаны тем, что узнаем от них подробности некоторых событий, имевших место в будущем. Сейчас же я вернусь к тому, что Эрнестина хотела заказать для бедной сироты несколько платьев. Она предложила это фрау Вальтер, а та вся пошла красными пятнами. Оказалось, что у Екатерины Ридигер было наследство, хотя сначала небольшое. Она переезжала от одних родственников к другим не потому, что была неимущей, а потому, что ее родители не общались с ними долгие годы из-за скандала, которым сопровождалось их вступление в брак. Владимир и Аделина были безумно влюблены друг в друга, но родственники ни с той, ни с другой стороны не сочли их избранников достойными партиями. Владимир Ридигер был небогат, и родня Аделины обвиняла его в том, что он намеренно соблазнил барышню из-за приданого, кроме того, он был православным, что также очень не нравилось им. Ридигеры же заявляли, что девица сама навязалась ему и вынуждала жениться на ней, поскольку их пылкие отношения возымели последствия. Ситуация, когда молодые люди, и так намеревавшиеся создать семью, познали друг друга еще до венчания, не такая уж уникальнная, и чаще семьи стараются скрыть сей факт, поскорее устроив нетерпеливым влюбленным венчание, пока дело не дошло до скандала. Но в случае с Ридигером и Аделиной было по-другому. Их родные, по какой-то причине не могли остановиться и только подливали масла в огонь, раздувая свару больше и больше. Тогда молодые, презрев мнение негодовавших родственников с обеих сторон, обвенчались без их благословения и переехали в Ревель. Чета Ридигеров была счастлива в браке, заключенном подобным образом, счастлива без пресловутого приданого, но с чудесной дочкой, которую оба обожали. Катя была очень привязана к любимым родителям и была полностью раздавлена горем, вызванным их трагической гибелью. Агата Генриховна призналась, что хотела взять Катю к себе раньше, однако ее муж согласился на это только тогда, когда двоюродная бабка Аделины, под конец своих дней ставшая более снисходительной и сентиментальной, решила оставить ее несчастной осиротевшей дочери весьма неплохую сумму. Так что деньги у Катерины были, вот только Карл был больно прижимист, не хотел тратить их на то, без чего можно обойтись. Ладно бы платья для выезда в свет или хотя бы для посещения кого-то, но дома она пока может донашивать те, что есть. Баронесса фон Мейендорф, не стесняясь, высказала свое мнение, что барышне негоже и дома ходить в том, что давно пора отдать бедным или старьевщику или, на худой конец, перешить для прислуги. И хотят они того или нет, она закажет для Екатерины четыре платья, три для дома и одно для прогулок, забрав ее на следующей неделе для этого в Мейендорф на день. Эрнестина говорила настолько уверенно, что фрау Вальтер не смогла перечить ей. Тогда Катя и появилась в Мейендорфе в первый раз. Ей было крайне неловко, что баронесса хотела приодеть ее. Она сказала, что у нее есть деньги, только она совсем не может распоряжаться ими без позволения дяди Карла. С двадцати одного года ей должно выдаваться некое содержание, и с него она, разумеется, возместит баронессе все расходы. Эрнестина всплеснула руками, мол, это неслыханно, чтобы за подарки потом рассчитывались. У нее пока всего одна дочка, еще совсем маленькая, а ей не терпится, когда она подрастет, чтобы можно было одевать ее как барышню. А тут как раз в соседях появилась юная барышня, которую она могла облачить так, как хотела бы, будь Ида уже в ее возрасте. Она не думала, что ее намерения настолько дерзкие и бесцеремонные, что могут подтолкнуть к мысли указать ей на это, сославшись на финансовую сторону вопроса. Не знаю, как Эрне пришло в голову сказать подобное, хотя она никогда за словом в карман не лезла. Но это возымело действие, и Катерина заверила баронессу, что она ни в коей мере не считала, что в ее стремлениях было хоть что-то непочтительное. Просто, возможно, они не недопоняли друг друга. Эрнестина, сказала, что, конечно, тогда это всего лишь недоразумение. Через две недели у Катерины появились приличные, сшитые по ее фигуре платья, которые были ей очень к лицу. Нам с Эрной показалось, что девочка даже стала чуть менее печальной, хотя, разумеется, наряды не могли помочь уменьшить боль утраты дорогих родителей. Но хоть Вальтеру, похоже, стало не по себе, что баронесса проявила свою благотворительность подобным образом, и разрешил заказать для Кати еще несколько платьев, на этот раз с оплатой из ее наследства. В тот первый раз Эрнестина провела Катю по нескольким комнатам дома. Увидев немецкие фарфоровые статуэтки, Катя сказала, что у нее тоже есть три, доставшиеся ей после матушки. В следующий свой визит к Вальтерам Эрнестина попросила Катерину показать нам фигурки, и Катя пригласила нас в свой будуар, где они стояли на комоде. Эрна поставила на него коробку, которую принесла, и извлекла из нее три статуэтки, из числа тех, что ей отдал Энгельберт. Мне она потом сказала, что посчитала правильным, чтобы вещицы вернулись в дом, где находились ранее, но к тому человеку, который бы их оценил, как она была уверена, посчитал бы наш дед. Карл Вальтер не имел ничего против того, чтобы у него в доме появлялись мы с Эрнестиной (Фридрих и Рихард у него бывали очень редко), а вот в Мейендорф отпускал ее неохотно. Возможно, он боялся, что таким образом он станет терять влияние на нее. У Мейендорфов ей нравилось, и она хоть немного оживлялась, когда была там без тетки, особенно, когда играла с детьми Фрица и Эрны. Но, к сожалению, в большинстве случаев она приходила только вместе с фрау Вальтер, и тогда она была обычно такой же грустной, как и в доме дяди и тети. Платон впервые увидел Екатерину Ридигер, когда ей было семнадцать, и тут же заинтересовался ей. Теперь он не только беседовал с майором Вальтером, но и с большим воодушевлением делил время с Катей, правда, в присутствии ее тетки. Платон никоим образом не выказывал своей симпатии, но для меня по одним его мимолетным взглядам на Катерину было понятно, что он был увлечен ей, а не составлял ей компанию просто из вежливости. У Платона были пассии, у такого привлекательного мужчины не могло их не быть. Но я ни с одной из них не была знакома. И никогда не слышала о том, чтобы у Платона когда-либо возникало намерение жениться. Возможно, потому что после того, как отец Эльфриды отказал ему, он боялся очередного поражения. Но одно дело — женщины для любовных утех, и другое — юная, невинная барышня. Я деликатно намекнула ему, что Катя — почти ребенок, а он в два раза ее старше. Конечно, и подобные союзы бывают удачными, но надеяться, что это так непременно и будет, довольно опрометчиво. На это Платон ответил, что у меня в голове творится Бог знает что, если я допускаю подобные мысли. У него же нет никаких далеко идущих намерений по отношению к барышне Ридигер, тем более, что ее опекун рассчитывает на более выгодную партию для племянницы, которая приходится родственницей, пусть и дальней, графам. Мне показалось, я поняла, чем Катя привлекла Платона — тем, что напоминала ему Эльфриду Ферзен в юности. Обе девушки имели светлые волосы и голубые глаза, хотя черты лица были разные. Обе были невысокого роста и хрупкого сложения. Но главное, Катя была тихой, застенчивой барышней, как и Фридль до ее помолвки с графом Крейцем. Не Эльфрида, с которой у него ничего не вышло, так Екатерина. Яков, как я и обещала, я написала Вам немного о Вашей матушке. Свой рассказ я продолжу завтра или послезавтра, поскольку и рука, и глаза сегодня уже устали. Да, Ариадна выполнила свое обещание. Она написала о том, как Катерина появилась в доме Вальтеров, и о том, что предшествовало этому. Яков тяжело вздохнул. Без сомнения, гибель обоих ее родителей сразу была для Кати огромнейшим ударом и потрясением. А скитания по родственникам, которым она была не нужна, добавляли страданий к уже имевшимся. Не ее вина, что ее родители приняли решение не знаться с родней, которая подняла бучу из-за того, что молодые люди намерились вступить в брак по любви, пусть и нарушив определенные нормы поведения в обществе. К сожалению, у Вальтеров Кате тоже жилось несладко, притом, что при наличии средств, она не была нахлебницей. Но Карл Вальтер был скуп до того, что предпочел, чтобы племянница поначалу ходила в обносках, лишь бы не тратить деньги, даже не принадлежавшие ему. Наверное, попрекал ее всем без разбора. Каким, однако, проницательным был старый Энгельберт, что по письмам понял, каков был его племянник — жадный и бессердечный. Не зря он решил отдать украшения и ценные вещи своим названным внукам, которые любили его, и вовсе не за то, что получали от него подарки, а за то, что он стал им всем, не имевшим кровных дедушек и бабушек, родным дедом. Да и Платона Штольмана, возможно, он тоже раскусил, ведь он не стал приглашать его дальше салона, куда был вхож любой визитер. Карл Вальтер и Платон Штольман, похоже, были два сапога пара, поэтому, как говорится, и спелись. Интересно, обратил ли бы Платон Павлович внимание на Катю, если бы она выглядела у Вальтеров как приживалка, будучи по-прежнему в старых платьях, которые были ей малы, а он не подозревал о размере ее приданого? Вопрос Якова был риторическим. Яков отметил, что он правильно предположил, что до романа Кати с князем Платон Штольман не был у ее родственников в фаворе как возможный жених. Он также вспомнил, как Анна рассказывала ему о своем видении, в котором Штольман сообщил князю Ливену о том, что Яков — его сын. Он сказал, мог бы простить жене измену, раз та не любила его, но простить рождение сына от другого мужчины не мог. Но если бы мальчик был похож на нее, вероятно, смог бы принять его. Однако, видеть перед собой копию Ливена было выше его сил. Яков подумал, а что, если Платон Павлович считал, что он мог бы попытаться внушить себе, что голубоглазый светловолосый мальчик был не от жены, изменившей ему с князем, а от Эльфриды Ферзен, о которой он мечтал, и которая так и не стала его.