Через годы, через расстояния

Яков уже узнал о появлении Кати у родственников, но про князя Ливена Ариадна еще не рассказывала. Он надеялся, что в следующем письме будет что-нибудь и о Дмитрии Александровиче. И надежда его не обманула. Его глаза выхватили из текста на новом листе имя Ливен, и он тут же принялся за чтение всего послания целиком. Мейендорфы поддерживали знакомство со многими в округе. Одни из их ближайших соседей проживали в основном в имении в Курляндии и в лифляндское наведывались нечасто. А после женитьбы сына и вовсе решили продать его, чтобы купить для него поместье поближе к своему. Покупателем имения оказался князь Александр Ливен. Старого князя видели только раз, когда он приезжал осмотреть имение перед подписанием купчей, это было где-то за полгода до того, как у Вальтеров появилась Катя. Других Ливенов не видели вовсе. Князей устраивало, что имение приносило доход и без их присутствия, под присмотром управляющего. Но однажды мы услышали, что в поместье прибыл молодой князь, мужчина лет тридцати, с мальчиком, которому на вид можно было дать лет восемь-девять. Весна в тот год была чудесная, апрель радовал теплом и солнцем, и когда мы с Рихардом были у Мейендорфов на Пасху, было решено, что я останусь у них. Мне и самой хотелось погостить подольше, да и Рихард работал над какой-то брошюрой, которую ему нужно было закончить к следующему месяцу. Ливены приехали через несколько дней после Пасхи. Прошло дня три-четыре, а Его Сиятельство мы так и не видели. Похоже, он не слишком спешил знакомиться с соседями. Кто-то предположил, что, возможно, князь недавно овдовел и решил уединиться с сыном в том имении, где его никто не знал и не стал бы докучать визитами. Как потом выяснилось, свой первый визит он нанес в поместье Вальтеров, с которыми жила его дальняя родственница Екатерина Ридигер. Мейендорфы были вторыми, кого князь Дмитрий Александрович почтил своим появлением. Его Сиятельство был очень высокого роста, немного выше Платона, имел прекрасно сложенную фигуру, и от этого не казался крупным. Черты лица Дмитрия Александровича были приятными, благородными, но чуть резковатыми, чтобы его можно было назвать по-настоящему красивым. В этом он уступал Платону Штольману. Но у него был такой шарм, особенно когда он чуть улыбался, что на него нельзя было не обратить внимания, и этим он выгодно отличался от других мужчин. Еще у него были очень выразительные глаза необычного цвета — с преобладанием зеленого, но с оттенком голубого. У похожего на Его Сиятельство мальчика, который оказался его младшим братом, а не сыном, тоже были зелено-голубые глаза, но у них голубой оттенок был выражен чуть больше. Одевался князь элегантно, а не броско и помпезно, чтобы подчеркнуть свое положение. В ношении украшений был весьма умерен. Бриллиантовый княжеский перстень он надевал далеко не всегда, а запонки и булавки с драгоценными камнями носил больше по особому случаю. Он старался не выделяться среди соседей, даже если у него и были на то возможности. Обращался он со всеми вежливо и уважительно, и это очень располагало. В один из первых вечеров, когда Дмитрий Александрович был у Мейендорфов вместе с братом, Эрнестина играла нам на рояле. Она в этом преуспела гораздо лучше меня. Нам всем нравилось слушать ее. Мы поинтересовались у князя, играл ли он. Он ответил, что у Павла Александровича больше талантов к музицированию, чем у него, и попросил брата исполнить что-нибудь на свое усмотрение. Павел предложил «Турецкий марш» Моцарта и Ave Maria Шуберта. Эрнестина согласилась, что выбор замечательный, но она не была уверена, сможет ли найти ноты. Павел заверил баронессу, что ей не стоит беспокоиться, ноты нему не нужны, знакомые, а тем более любимые произведения он играет по памяти. Яков, я не могла поверить, что ребенок мог исполнять так проникновенно, чувственно, одухотворенно. Господь несомненно одарил его талантом. Слушать его была истинная услада. Закончив выступление и получив ото всех слушателей комплименты, Павел вернулся к брату. Его улыбка сменилась чуть нахмурившимся выражением лица. Чуть позже я услышала, как Дмитрий Александрович тихо спросил его: — Паули, чем ты недоволен? Играл ты прекрасно. — Рояль у Мейендорфов немного расстроен, — вздохнул музыкант. — Не всем важно, насколько точно настроен инструмент, поскольку у них не такой тонкий слух, как у тебя. — Я понимаю. Просто я привык к другому. Старший брат произнес также тихо, но более строгим голосом. — Поумерьте свои запросы, князь! Вы в провинции, а не в Петербурге. — Да, конечно, Ваше Сиятельство, Вы правы, — смиренно ответил маленький князь. — Я постараюсь не показывать в следующий раз своего… разочарования. — Да уж извольте, Ваше Сиятельство! Отчего-то от этой сцены мне сделалось смешно. Не Петербург Вам здесь, Ваше Сиятельство, играйте на том, что есть под рукой, и не ропщите. А ведь для настройки рояля к Мейендорфам приезжал мастер из Феллина. Правда, это было давно. Когда мальчиков отправили в детскую к Тео, Дмитрий Александрович сказал нам, что Павел был любознательным ребенком и много времени, помимо музицирования, проводил с книгами, а также рисовал. Фридрих в тот день после отъезда гостей посетовал: «Дал же Бог родителям такого ангела! Книжки читает, рисует да на фортепьяно играет. Нашего-то Тео за учение только палкой загонишь, а то так и будет бегать как угорелый да шкодить на пару с Бертом». Надо сказать, что Фридрих немного преувеличил. Тео не противился учению, но он не отличался усидчивостью, как и его младший брат. Впрочем, все маленькие Мейендорфы были непоседливыми, включая самую младшую Магдалену, которую в семье звали Мадлен или Малин (как она сама себя называла). Да и в кого им быть тихими и спокойными, если ни Фридрих, ни Эрнестина такими не были. Застенчивым я помню Мейендорфа только в самом начале нашего знакомства. В июне приехал Рихард, я ему писала о князе Ливене, что он произвел на меня приятное впечатление, и он был рад встретиться с ним, у них завязалось хорошее знакомство. В одно из первых появлений князя у Мейендорфов при Рихарде, я видела, как мужчины что-то серьезно обсуждали. Муж пересказал мне их разговор после. Князь поделился с ним, что у наставника Павла очень тяжело заболела старая матушка, и все шло к тому, что она уже не оправится. Дмитрий Александрович отпустил его, сказав, что тот мог оставаться дома, сколько необходимо. Наставник был знающим и опытным и хорошо ладил с Павлом, князь ценил его. Ему не хотелось нанимать кого-то другого даже на время. Мейендорф предложил, чтобы Павел занимался у наставника Теодора, но Дмитрий Александрович признался Рихарду, что ему это не очень подходило. Учитель Теодора плохо говорил по-русски, а князь хотел, чтобы преподавание брату шло по возможности только на русском языке, за исключением иностранных языков, разумеется. Дело было в том, что он уговорил отца подать прошение на Высочайшее имя о поступлении Павла в Пажеский корпус, и оно было одобрено. Сначала, правда, Александр Николаевич противился, не считая младшего сына подходящим для такого учебного заведения, мол, слишком у него утонченная натура. Но он привел веский довод, если Павел после него сможет сделать удачную военную карьеру, тогда у него появится повод, так сказать, потягаться с Ридигерами. Грегор Эрик Ридигер вышел в отставку в чине генерала после войны 1812 года. Ранения, полученные в ходе войны, давали знать о себе все больше, и он скончался до того, как смог сам выдать дочь замуж, этим пришлось заняться ее брату Теодору. Ольга Григорьевна любила, почитала своего отца и гордилась им, в ее глазах Ливены, хоть и были князьями, уступали им в том, что их предки не смогли дослужиться до таких высоких чинов. Так, может, теперь Павел Ливен восполнит это упущение. И отец согласился, что ради этого стоит попробовать. Теперь его задача, чтобы Паули был подготовлен к поступлению как можно лучше. В отсутствие наставника Павлу, конечно, можно было устроить вакации, но он не хотел чтобы брат расхолаживался, и сам учил его, как говорят, чему-нибудь и как-нибудь. Но, похоже, на преподавательской стезе ему не особо удалось блеснуть. И Рихард, понимая, в каком положении оказался Ливен, предложил себя в качестве учителя для маленького князя. Сказал Дмитрию Александровичу, что точные и естественные науки он бы вряд ли взялся преподавать, а языки, литературу и историю вполне. Он мог бы заниматься с Павлом два, возможно, три раза в неделю, если Его Сиятельство это устроит. По словам Рихарда, князь сначала был смущен его предложением, ведь он просто рассказывал, что происходило в их с братом жизни, без всякого потайного смысла. Но затем признал, что упустить шанс, чтобы Павел хоть недолго учился у университетского профессора, было бы непростительно. Он предложил привозить брата к Мейендорфам, когда Дитерихсу будет удобно. Так и повелось, что пару-тройку раз в неделю Дмитрий Александрович приезжал с Павлом к Мейендорфам. Иногда он был с нами, но чаще оставался ненадолго, а затем уходил у Вальтерам. Нетрудно догадаться, что князь навещал не старого служаку, а юную особу. Также он останавливался у них на обратном пути в свое имение вместе с братом. Бывало, и мы с Эрнестиной составляли ему компанию. Яков, я должна сказать, что Дмитрий Александрович не оказывал Екатерине Владимировне никаких знаков внимания, которые могли бы быть истолкованы как недостойные или сомнительного свойства, и в этом отношении он ее не компрометировал. На людях все было чинно-благородно. Только по взглядам молодых людей можно было догадаться о том, что между ними были чувства. Князь смотрел на Катю, я бы сказала, с обожанием, а она, глядя на него и, скорее всего, сама того не осознавая, начинала улыбаться. Не открытой улыбкой, а чуть заметной, и тем не менее в этом было разительное отличие от печальной барышни, какой по большей части она была в доме родственников. Помню, в один день вместе с князем к Вальтерам пошла только я, поскольку у Эрнестины были какие-то дела. Он предложил покачать нас с Катей на качелях, тех самых, которые Энгельберт распорядился повесить у дома для нас с Эрной и детей. Когда Дмитрий Александрович раскачивал Катерину, он искренне и задорно улыбался. И я впервые увидела у Кати широкую улыбку и сиявшие глаза. Было понятно, что она была счастлива, что рядом с ней был мужчина, к которому она имела чувства. Правда, в какой-то момент она словно очнулась от своего счастливого забытья и произнесла: «Дмитрий Александрович, благодарю Вас, Вы уже довольно покачали меня. Теперь очередь Ариадны Андреевны». Мне тогда хотелось придумать какой-нибудь предлог, чтобы пойти к Агате Генриховне и оставить Катю с князем. Но Дмитрий Александрович сказал: «Вы правы, Екатерина Владимировна, мне нужно уделить внимание и другой даме». Князь отвел Катю на скамью около качелей и пригласил меня присоединиться к развлечению, я немного замялась, а Катерина подбодрила меня: «Ну, же, Ариадна Андреевна, Дмитрий Александрович раскачивает, на жалея сил. Позвольте ему проявить себя еще раз». Что сказать, это было действительно весело, не только мне, но и князю, и Кате, которая, смотря на нас, точнее, больше на Дмитрия Александровича, снова стала улыбаться. Больше меня князь не качал, как и Катю при мне. Зато в другой раз ее раскачивал Павел Александрович, которому старший брат позволил поухаживать за барышней. После качелей Катерина с Павлом перешли к беседке и встали у стола, на котором он оставил несколько книг. В одной я узнала одну из тех, что Рихард выбрал у Энгельберта. Ее он и стал показывать Екатерине Владимировне, перелистывая страницы и, скорее всего, пересказывая ей содержание. Катя слушала внимательно, видимо, Павел был хорошим рассказчиком. Я подошла немного ближе, каюсь, мне было любопытно послушать Павла. Но он сказал, что остальное Екатерина Владимировна может прочесть сама, господин Дитерихс позволил, чтобы он оставил ей книгу, раз он сам ее уже закончил. Но отдаст ей, только если она его догонит. Правда, убежать он не успел. Катя обняла его, думаю, как сделала бы это старшая сестра, и пошутила, что не след барышне бегать за кавалером, даже если он князь. Павлу не оставалось ничего, как отдать книгу Кате, победившей и без соревнования. Мне было приятно видеть, что Катерина была расположена к маленькому князю и находила радость в общении с ним. Наконец она стала проявлять эмоции в доме дяди и тети, правда, не в их присутствии. Павел Ливен был немного старше Теодора, внешне разница в возрасте была не очень заметна, а вот по поведению Павел казался взрослее и, скажем так, разумнее. Я однажды видела, как Тео подбивал Павла на проказы, а тот посмотрел на него, словно он был дитя малое, мол, ему уже не пристало заниматься подобными глупостями. Нет, он не был маленьким взрослым, он вел себя и как мальчишка, как тогда с Катей, правда, в отличие от маленьких Мейендорфов к шалостям был не склонен. Он любил игры вроде серсо, в которых нужно было показать сноровку и точность, любил ездить на своем пони. И уже в свои столь юные годы умел хорошо фехтовать. Это выяснилось в присутствии нас и Катерины, которая в этот раз была у Мейендорфов без тетки. Мы ожидали на веранде, когда нам подадут чай, и Тео стал хвалиться, что батюшка учил его фехтовать. Не хотел ли Пауль сразиться с ним. Наши мужчины, словно сами были детьми, поддержали эту затею, и вместо чая были принесены шпаги. Когда начался поединок, сразу стало понятно, что у Теодора не было никаких шансов на победу. Но Павел не стал пользоваться этим, чтобы показать, насколько Тео было далеко до него, он предложил перемирие. Мы думали, что на этом все закончится, но Павел обратился к Мейендорфу, не желал ли он пофехтовать с ним. Сначала мы сочли это шуткой, но Павел был серьезен. И Тео попросил отца: «Папенька, ну, давайте». Фридрих вопросительно посмотрел на Ливена, а тот сказал: «Барон, на Ваше усмотрение». А Павел добавил: «По-честному, без поблажек». Фридрих развел руками — ну, что же, видимо, придется. В этом бою мы увидели, каково на самом деле было мастерство маленького князя. Быстрый, ловкий, он орудовал шпагой так, словно она была продолжением его руки. Мне казалось, что он состязался с Мейендорфом на равных. Фридрих предложил закончить поединок полюбовно. На вопрос, как ему удалось так преуспеть, Павел ответил, что решительно захотел научиться фехтованию, когда они с братом прочли роман «Три мушкетера» французского писателя Дюма. Сначала фехтовать его учил Дмитрий, а затем в Петербурге нанял для него учителя. Ему даже сшили настоящий мушкетерский плащ, но, к сожалению, он остался в столице. Тео засомневался насчет плаща, и Павел, нахмурившись, посмотрел на него: «Теодор, ты считаешь, что я солгал? Я мог бы вызвать тебя на дуэль. Но не стану». Не знаю, какая возжа попала под хвост Дмитрию Александровичу, но он сказал: «Зато я могу вызвать Мейендорфа. Это Вы, барон, воспитали сына, который берет под сомнение слова честного человека». На секунду я заволновалась, не взаправду ли князь Ливен хотел устроить дуэль с Мейендорфом, посчитав своего брата оскорбленным, а Катерина, которая сидела рядом со мной, аж побелела от испуга. Хорошо, что этого не видел Дмитрий Александрович. Но, слава Богу, за этими словами последовала усмешка князя, как и Фридриха, который сразу понял, что это просто был повод скрестить с ним шпаги. В этом, третьем поединке стало ясно, в кого пошел Павел своими успехами в фехтовании, в старшего брата. Его Сиятельство владел шпагой мастерски и при своем высоком росте очень быстро двигался. Мейендорф начал уставать от такого темпа. И объявил, что победа достается князю. Павел был горд за брата, а Тео немного расстроился. Ему объяснили, что бой был понарошку, только чтобы мужчины могли поупражняться. Тогда он сказал: «Зато мой батюшка, верно, бегает быстрее». А Фридрих пошутил: «Ну, разве что от такого как Ливен, который не даст пощады». И мужчины обнялись, похлопав друг друга по спине. Яков, могу сказать, что тот день был из тех, что запомнились мне больше всего, когда Ливены были в своем имении. О других событиях я расскажу Вам в следующем письме. Яков мысленно прошелся по содержанию этого отрывка мемуаров. Вспоминая слова Фридриха Мейендорфа, он с горечью подумал, что родителям-то Господь ангела дал, только он им был совсем не нужен. И Мейендорфы не знали Павла, когда он, живя в отдаленном имении на попечении дворни и нерадивого гувернера, был предоставлен сам себе и, по мнению отца Александра Николаевича, совсем отбился от рук, и тот видел только один способ приструнить сына — порку. И Дмитрий решил спасти маленького брата от жестоких наказаний отца, которым ранее регулярно подвергались два его других брата, коим пансион со строгими правилами казался раем, и взять его себе. До того времени, как мальчику по велению отца придется отправляться в военное училище. Яков полагал, что именно Дмитрий вместе с новым радетельным наставником привил Паули дисциплину и желание учиться. Яков помнил, как Павел сказал, что одна мысль о том, что отец хотел отдать его в военное училище, нагоняла на него страх. А Дмитрий успокоил его, что до поступления в него пройдет еще несколько лет. Похоже, Дмитрий Александрович постепенно подводил младшего брата к осознанию того, что ему все же суждено стать офицером, и, используя мальчишеские интересы, способствовал его подготовке к поступлению в военное заведение. Для Паули фехтование было игрой — он представлял себя одним из мушкетеров. А для Дмитрия Александровича — способом развить у брата, отдававшего предпочтение искусствам, физическую силу, быструю реакцию, ловкость, стойкость, храбрость — то, чем непременно должен обладать офицер. Странно, что когда они с Павлом в разговоре упомянули «Три мушкетера», тот не сказал, какое влияние на его жизнь оказала книга. Хотя, скорее всего, в детстве герои романа ассоциировались у него не с военными, состоявшими на службе у короля, а с баловнями фортуны, чья жизнь была полна приключений, и фехтование, как и езда на лошади, было одним из умений, позволявшим им выходить победителями в разных переделках. Якову было ясно, что для Дитерихса Дмитрий Александрович немного изменил историю. Младшего сына Александр Николаевич считал не утонченным, а имевшим девчачьи склонности, которые хотел, чтобы из него выбили. Он нашел способ убедить отца отдать Павла в Пажеский корпус, наступив на больную мозоль отца — амбиции и желание не сравняться с Ридигерами, которых он определенно считал ниже князей, пусть и с высшими военными чинами, а, по возможности, поставить на место жену, когда лишний для нее сын мог утереть нос Ридигерам. Павел говорил, что отец не особо интересовался им, однако, он не приминул поиздеваться над ним, сказав, что тот бы мотался с женой по гарнизонам, иными словами, ничего существенного в его глазах он на тот момент не достиг. Но Павел никогда не упоминал, что служил вне Петербурга. Скорее всего, старый князь хотел видеть сына непосредственно при Императорской фамилии, например, в качестве адъютанта одного из Великих князей, а этого не случилось. Когда он поступил в охрану Императора, Яков не знал. Если это произошло при жизни его отца, то тогда он был лишь одним из офицеров в составе ее. Заместителем начальника охраны и доверенным лицом Императора он стал позже. Впрочем, Павел, видимо, все же не слишком разочаровал отца, если Александр Николаевич оставил ему имение, в котором он жил в раннем детстве. Для Якова было новостью, к тому же очень неожиданной, что Ридигер был генералом. Павел никогда не говорил об этом, и он представлял графа обычным помещиком-аристократом. Павел упоминал только о предке из Ливенов, кто был на военной службе. Возможно, потому, что, как он думал, Ольга Григорьевна его и сыном не считала, он как бы, как некоторые выражаются, открестился не только от нее, но и от родственников с ее стороны. К Дмитрию она хоть и не питала нежных чувств, но испытывала уважение как с старшему сыну и наследнику, следовательно, повода вроде как забыть о своем родстве с Ридигерами из-за матери у него в отличие от младшего брата не было. Нужно будет в следующую встречу спросить Павла о генерале Ридигере, если, разумеется, он захочет с ним об этом разговаривать. А то вдруг ему будет неловко говорить об этом, поскольку он все еще был подполковником. Хотя вряд ли, для Ливена служение Императору и Отчизне было гораздо важнее чинов… Яков усмехнулся, хотелось бы знать, как Александр Николаевич реагировал бы на то, что младший, ненужный им с женой сын, входил к Императору без доклада и называл его по имени и отчеству… Якову было приятно читать, что в обществе Дмитрия и Павла Катя стала радоваться жизни. После потери родителей они стали для нее близкими людьми, в отличие от кровных родственников. И у них могла бы быть семья, на что надеялись не только Дмитрий и Катерина, но и не знавший материнской любви и ласки Паули. Могла, если бы не Александр Николаевич со своими представлениями о невесте для старшего сына… Но в то время, про которое рассказывала Ариадна, между влюбленными все было хорошо, они, конечно, не предполагали, что все могло закончиться так печально и трагично, и получали радость от каждого мгновения вместе. Ариадна отмечала, что князь смотрел на Катю с обожанием. От этого ему было одновременно и радостно, и грустно, ведь ему было не суждено видеть, как его настоящий отец с обожанием смотрел на его матушку. Он помнил, что в отрывке дневника, который переписал для него Саша, Дмитрий Александрович писал о том, что когда он впервые целовал Катю, его сердце затопила нежность, какой он не знал прежде. Нежность, верно, была и в том обожании, которое, как ни старался, не мог скрыть Дмитрий при посторонних. Катя была искренней и впечатлительной барышней, она испугалась не на шутку, когда подумала, что Дмитрий вызывал Мейндорфа на дуэль. Это были только слова, что прекрасно понял барон. Но настоящие дуэли у князя были, вроде бы четыре, и, по-видимому, основания для них имелись серьезные. Похоже, Дмитрий Александрович не был из тех, кто хватается за шпагу из соображения «я дерусь, потому что дерусь» как Портос. Возможно, после того поединка с Мейендорфом Катя спросила Дмитрия, были ли у него взаправдашние дуэли, и он ответил, что были, но он отделался парой порезов и царапин, так что не стоит беспокоиться. Но Катя была встревожена тем, что все могло закончиться гораздо плачевнее. И потом не стала сообщать Дмитрию, что после единственной ночи с ним у нее появился сын, в том числе и потому, что боялась, что возлюбленный и муж поубивают друг друга. Вероятно, она думала про дуэль, где, скорее всего, Дмитрий победил бы Платона Павловича в честном бою, до первой крови, но Штольман, будучи человеком без чести, мог нанести ему потом удар и исподтишка. А Дмитрий бы этого не снес, и все могло бы закончиться трагедией. Этого, слава Богу, не произошло. Но годами позже князь, отменно владевший клинком, получил злосчастное ранение, когда хотел помочь поверженному сопернику встать, а тот подло нанес ему укол в пах. Но Кати тогда уже не было на этом свете… Яков обратил внимание на одну казалось бы совсем незначительную деталь — ту, что Вальтер привез Катерину через полгода после того, как князь Ливен купил имение. Карл Вальтер, вероятно, согласился на то, чтобы Катя жила у них не только потому, что она получила наследство, но и потому, что имение рядом теперь стало принадлежать князьям. По-видимому, он надеяся пристроить племянницу жены за титулованного аристократа, пусть и не князя, на это он вряд ли тогда замахивался, но, возможно, одного из гостей Ливенов, какого-нибудь графа или, на худой конец, барона. Поэтому потомственный дворянин Платон Штольман, хоть и был его приятелем, не подходил на роль жениха, ведь можно было поймать рыбу и покрупнее. Но Ливены не только не приглашали в поместье гостей, но и не жили в нем. А когда там наконец появился молодой князь, серьезно увлекшийся Катей, Вальтер, возможно, сделал ставку на этот роман.