Через годы, через расстояния

Яков, я продолжу рассказывать о том, что мне известно об отношениях Кати с князем Ливеном. Однажды днем мы с Катериной сидели в беседке. Светило солнце, и вдруг откуда ни возьмись начался проливной дождь. Он был коротким, но, конечно, успел вымочить все вокруг. Мы сидели и ждали, когда солнце подсушит траву. И тут появился Дмитрий Александрович. В этот раз он был без Павла, поэтому экипажа не брал, а приехал верхом. Он подъехал к дому и спешился, поприветствовав нас. Обычно Катя подходила к нему, чтобы погладить коня и дать ему лакомство, которое передавал ей князь. Нужно сказать, что вороной конь у него был огромный, подстать хозяину и с норовом. К себе кроме Дмитрия Александровича и Павла он мало кого подпускал, а вот Катерину привечал. Катя извинилась, что не может сойти на траву, поскольку она мокрая из-за ливня, а она в туфельках. Дмитрий Александрович подошел к беседке и подхватил на руки Катю, стоявшую у края, она ойкнула и обняла его за шею. А он осторожно, бережно, словно она была из фарфора, понес ее на веранду. Он шел медленно, словно растягивая время с каждым шагом, а затем немного замешкался прежде чем опустить ее на крыльцо. Мне кажется, он жалел, что беседка была так близко к дому, он несомненно предпочел бы, чтобы она была в глубине сада. И не у Вальтеров. Затем Дмитрий Александрович предложил перенести и меня. Я ответила, что в том совершенно не было необходимости. Тогда он настоял на том, чтобы я взяла его под руку, чтобы не поскользнуться на мокрой траве. Он быстрым шагом пошел ко мне и поскользнулся сам, но не на траве, а на старых листьях, которые были в ней, так как на мгновение обернулся на Катю. Князь упал на бок и несколько секунд так и лежал. Мы обе подумали, он не мог встать, и кинулись к нему. Кате было совсем не до туфелек. Дмитрий Александрович не мог подняться, так как смеялся, смеялся от души, заразительно, так, что не смогли удержаться и мы. Мы посмеялись, а потом заржал конь, стоявший у крыльца. И нам снова сделалось весело. Дмитрий Александрович встал и отряхнул с сюртука листья. На его лице была широкая улыбка. Он покачал головой, правильно говорят «поспешишь — людей насмешишь». И не только их, но и лошадь. Катя с волнением спросила, не пострадал ли он. Князь, все так же улыбаясь, ответил, что у Екатерины Владимировны нет повода для тревоги, к счастью, пострадал только сюртук. И, возможно, немного его реноме, мол, он не недужный, не подшофе, а вот угораздило же. Но мне не показалось, что Дмитрий Александрович был хоть немного сконфужен тем, что произошло. А ведь упасть перед двумя дамами, да еще когда одна из них его обоже — тут бы мог сгореть от стыда за свою неловкость и неуклюжесть любой мужчина. А иной и подумать, что ему более не стоит ухаживать за барышней, которой довелось лицезреть его в таком нелепом, унижающем его достоинство виде. Князь же посчитал свое падение забавным, видимо, потому, что, даже упав, он бы не упал в глазах возлюбленной. Он лишь сказал, что хорошо, что он надел темно-зеленый, а не более светлый сюртук, на нем почти не видно пятна, да и камердинеру будет легче его чистить. А вот Екатерине Владимировне не следовало бежать и мочить свои ножки, хоть и лето, а с промокшими ногами можно захворать. Ей лучше переодеть туфли, пока он ставит коня в стойло. Катерина пошла в дом, а мы с князем направились к конюшне, и его лицо стало серьезным, словно он и не улыбался минуту назад. Он сказал, что ему жаль и туфельки, и Екатерину, которую дядя может упрекнуть в том, что она не бережет вещи, потому что как только стало накрапывать, нужно было сразу идти в дом. Хотя заботить его должно прежде всего здоровье и благополучие племянницы, а не то, что туфли могут быть немного испорчены, хотя это вряд ли случится, она в них по лужам не ходила. Я объяснила Его Сиятельству, что дождь начался внезапно, на небе появилась маленькая тучка и начался ливень. При всем желании Катя не успела бы добежать до дома. Дмитрий Александрович удивился — с той стороны, откуда приехал он, ливня не было, накрапывал только мелкий дождик при солнце. А затем он вздохнул, скорее всего, для Вальтера непогода не была бы оправданием. Он признался, что Катя рассказала ему, что по ее приезду баронесса Мейендорф заказала для нее платья, так как дядя посчитал это лишним. Она подумала, что если бы он приехал тогда, то, возможно, и не пожелал бы продолжить знакомство. А он ответил, что никогда бы не стал судить о человеке по его гардеробу, не узнав обстоятельств. Поношенная одежда может быть как от нехватки средств, так и от чрезмерного скупердяйства или же небрежного, равнодушного отношения ко всему. С ее добрым сердцем Екатерина не может быть скупой, как и не может быть и безразличной. Я сказала, что все так и есть, Катя не скаредная и не бесчувственная. И ей тогда было весьма неловко, что баронесса решила заказать для нее платья. Он поблагодарил меня, что мы с баронессой, да и Мейендорфы в целом, скрашивали безрадостную жизнь Екатерины у родствеников, что если бы не мы, ей бы жилось у них еще хуже. Я не смогла удержаться от того, чтобы не поинтересоваться у Дмитрия Александровича о других родственниках Кати, у которых она жила до Вальтеров. Он ответил, что знает совсем немного. Все они были со стороны ее матери, ни у кого со стороны Ридигеров она не жила. Ей даже не было известно, что она состоит в родстве с князьями Ливенами. Дмитрий Александрович ошеломил меня этой новостью. Я спросила, как такое могло получиться. Он пояснил, что батюшка Екатерины почти ничего не говорил о своей родне, впрочем, как и матушка. А когда ее родители погибли, родственники матери, у которых она жила, а это было три разных семьи, предпочли вообще не упоминать о Ридигерах и другой родне с их стороны, не то что рассказывать ей что-либо. Да и сам он о наличии кузины узнал только тогда, когда отец отправил его в это имение. Мол, нужно нанести визит барышне Ридигер, раз уж получилось, что она оказалась в соседях. Ранее из Ридигеров он видел только брата матери, да и то очень давно, еще в детстве. Катя же до гибели родителей не была знакома ни с кем из родственников, ни с той, ни с другой стороны. Поэтому он и старается, чтобы Екатерина чувствовала, что она не одна-одинешенька, ведь того, что Вальтеры стали ее семьей, сказать никак невозможно. Платон приехал к Вальтерам в середине июля, дня за четыре до того, как Рихарду нужно было возвращаться в университет. Мейендорфы всегда посылали за нами экипаж в Дерпт, если наш визит к ним был оговорен заранее, и каждый раз отправляли наc так же домой. Платону таких почестей не оказывали. В тот раз он подгадал с посещением Вальтеров так, чтобы вернуться на службу вместе с Рихардом. Уж воспользоваться их экипажем до Дерпта Мейендорфы бы ему не отказали, а там, кто знает, возможно, позволили бы и отвезти его и дальше, ближе к месту службы, а то и до него. Для Платона стало неожиданностью, что у Катерины появился поклонник, да еще такого ранга. Он пришел в Мейендорф на второй день к вечеру и был не в настроении. Ему определенно не нравилось, что Катя принимала ухаживания князя. Он сказал нам с Рихардом, что до добра это не доведет. У князя Ливена без сомнения была уйма любовных связей, и Катя — лишь одна из многих, за кем Его Сиятельство был готов приударить. Просто здесь, в деревне, Екатерина оказалась рядом, и он решил воспользоваться этим, чтобы вскружить голову неискушенной барышне. Катя явно простовата для него и вскоре ему наскучит, он ее бросит, разбив ей сердце, и тут же найдет более подходящую особу для нового любовного приключения. А сейчас, чтобы иметь возможность волочиться за ней, князь даже не гнушается тем, чтобы привозить с собой брата, а уж впутывать ребенка в амуры совсем негоже. Рихард ответил ему, что Дмитрий Александрович часто берет с собой Павла. В тот день с утра мальчик занимался у него. После занятий Ливены и заехали к Вальтерам по пути в свое имение. А то, что Его Сиятельство приезжает к ним с братом, это само собой разумеется, Павел Александрович приходится Екатерине Владимировне таким же родственником как и его старший брат. Было бы негоже, если бы он все время оставлял мальчика дома, когда рядом есть родственница, пусть и дальняя. Павел воспитывается у Дмитрия Александровича, поскольку в отличие от их родителей он больше времени проводит в Петербурге, где есть возможность дать младшему брату лучшую подготовку для поступления в Пажеский корпус. Судя по тем знаниям, что показывает Павел, его наставник весьма знающий и опытный, кроме него у мальчика есть учитель музыки. Дмитрий Александрович также поощряет его интерес к рисованию, фехтованию и другим занятиям и для этого тоже приглашает учителей. Учение, разумеется, прекрасно, однако, общения с родственниками маленькому князю недостает. Отец постоянно в разъездах по имениям, мальчик видит его крайне редко, как и мать. В этом случае общение пусть и с дальней родней несомненно идет ребенку на пользу. Платон согласился, что коли так, то, конечно, не брать с собой брата было бы неправильно. Но Кате нужно быть осмотрительней, хоть князь и ее родственник. Рихард с Платоном уехали, а роман князя Ливена с Катериной продолжался. Дмитрий Александрович по-прежнему был влюблен в Катю, как и она в него. Он баловал Катерину, но не роскошными подарками, как это делал бы князь в отношении своей пассии, а в основном сладостями и безделушками. Если кто-то из нас был у Вальтеров, когда он приезжал с конфетами, то он отдавал их при всех, и мы чаевничали вместе. Конфеты были, честно скажу, одними из лучших, что мне доводилось пробовать за мою долгую жизнь. Возможно, князь привозил свои подарки из Пернау, куда, как мне известно, ездил пару раз, или же другого города, куда он также отлучался ненадолго раз или два. Помнится, что после одной поездки Дмитрий Александрович подарил Кате сборник стихотворений. Катя читала его, когда мы с Эрнестиной пришли к Вальтерам. Книга была мне знакомой — такую же годом ранее мне подарил Отто Фогт. Катя разрешила мне пролистать книгу. В двух местах были чудесные серебряные закладки в виде меча с ножнами и щита с гербом Ливенов. Катерина пояснила, что Дмитрий Александрович заложил страницы со своими любимыми стихотворениями, чтобы прочесть для нее, а потом забыл забрать закладки, нужно будет ему отдать их в следующий раз. Полагаю, что следующий раз был не позже, чем через пару дней, так как князь Ливен бывал у Вальтеров часто, а отставной майор не препятствовал его встречам с Катериной. Он даже позволял Дмитрию Александровичу брать Катю на прогулку в экипаже, как с Павлом, так и без него и не ограничивал во времени. Мне известно, что Катерина была и в имении Ливенов во время таких долгих прогулок. Конечно, Дмитрий Александрович возил ее в свой дом на правах родственницы, но признаюсь Вам, Яков, что тогда я вспомнила слова Платона, что Кате нужно быть осмотрительней. Любовь несомненно является светлым чувством, но ее проявление вне брака все же бросает тень на влюбленных, даже если они состоят в дальнем родстве. Невольными свидетелями последнего мы стали ближе к концу лета. Эрна однажды издалека увидела, как князь и Катерина дарили друг другу приятные мгновения. Дмитрий Александрович сидел на траве у ног Кати, положив голову на ее колени, а она гладила его по волнистым волосам. Как-то и я, идя по саду к дому Вальтеров, случайно увидела Ливена и Катерину на скамье под большим деревом. Князь одной рукой слегка обнимал ее, а другой перебирал пряди ее распущенных волос. Он целовал ее, но не пылко, а нежно в висок или щеку и называл мое счастье и моя любимая. Я хотела незаметно отойти в глубь сада и выйти с другой стороны, но только скрылась за большим пышным кустом, как наступила на сухую ветку, и она громко хрустнула. Катя вздрогнула: «Митяша, что это?» А Дмитрий Александрович прижал ее к себе как ребенка и стал гладить по спине, приговаривая: «Катенька, родная моя, ну, что ты? Это всего лишь старое дерево, mein Herzchen». Эта сцена показалась такой сокровенной, что я смутилась больше, чем если бы застала их за проявлением безудержной страсти. Но так вольготно они вели себя, только когда считали, что их никто не видел. Я тогда подумала, что, возможно, тихой и застенчивой, какой мы знали ее несколько лет, Екатерина стала после смерти родителей, и это усугубилось тем, что она жила у вечно хмурого, недовольного существованием вне военной службы дядьки, а до этого была бойкой и жизнерадостной, и когда встретила Дмитрия Александровича и полюбила его, былые свойства ее натуры стали возвращаться к ней. Возможно, Катя позволяла Дмитрию Александровичу вольности не только потому, что влюбилась в него, но и, скорее всего, полагая, что раз они любят друг друга, то непременно поженятся. Ведь ее родители обвенчались несмотря на недовольство их родных. Вот только она не учла, что ее отец был лишь небогатым графским родственником, а Дмитрий Ливен — князем. На этом письмо обрывалось. Может, Ариадна хотела продолжить его, но забыла. Или же не решилась рассказать что-то еще. Сцены, которые она описала, уже говорили о многом… По его недавним воспоминаниям у матушки было несколько красивых фарфоровых статуэток помимо танцовщицы, которую он забрал с собой из дома. Одной из ее любимых вещиц была та, где кавалер сидел у ног барышни, положив ей голову на колени, а она гладила его по волосам. Яков допускал, что некоторые статуэтки, в том числе и эту, Катеньке мог подарить Дмитрий Александрович, с которым они, возможно, вот так же сидели вдвоем. Теперь из письма Ариадны Андреевны он узнал, что матушка и князь действительно дарили так друг другу ласку и нежность. Еще он помнил, как в свою первую встречу с Павлом тот, помимо прочего, рассказал ему о том, что перед смертью брат поделился с ним подробностями об отношениях с Екатериной Ридигер. Он посетовал, насколько враждебно отец воспринял его желание жениться на Кате, и пригрозил ему, что в случае женитьбы на ней лишит его всего и отдаст Гришке. И что он знает, что Дмитрий задумал — что он решил совратить девицу, и после этого ему как честному человеку нужно будет с ней обвенчаться, а семья будет вынуждена с этим смириться. Но даже если Дмитрий обесчестит Катю, жениться ему он все равно не позволит, пусть она остается опозоренной. Александр Николаевич сказал такую гнусность и смеялся в лицо сыну. Яков тогда был поражен, до чего должен дойти мужчина, чтобы у него появилась такая дурная мысль как намеренно лишить чести любимую, чтобы ему позволили на ней жениться. И ему на ум пришла фраза Дмитрия из сна Анны «Нам не дадут быть вместе. Даже после всего…», которую он, будучи в брюках и расстегнутой рубашке, произнес, поправляя на Кате платье. Тогда эти слова можно было принять и за подтверждение того, что у Дмитрия Александровича, и правда, были… своеобразные намерения. Но потом Александр прислал ему переписанный им отрывок из дневника Дмитрия Александровича про нежность к Кате, когда у него зародилось чувство к ней. С нежностью он относился к Катеньке и далее. Свидетели романа князя и Екатерины видели именно это, а не что-то другое. Яков снова представил сцену, описанную Ариадной Андреевной, и почему-то от нее у него защемило сердце. Он не мог сердиться на Дмитрия, давшего Кате, пусть и вне брачного союза, теплоту, участие, заботу, то, чего ей так не хватало после смерти родителей у родственников. Дмитрий Александрович был так трепетен с возлюбленной, что вряд ли, даже пылая от желания, посмел проявлять настойчивость. Сейчас Яков очень сомневался в том, что князь и Катя когда-либо предавались ласкам, свойственным любовникам. Да, во сне Анны они были в комнате наедине, Дмитрий был не совсем одет и приводил в порядок туалет Екатерины. Возможно, после того, как целовал ее плечико. Но проявление чувств и подобным образом по отношению к невинной барышне могло восприниматься им как-то, что он назвал «после всего». Это только в представлении Александра Николаевича, который сам немало распутничал, Дмитрий мог решиться на то, чтобы соблазнить любимую. Яков обратился в мыслях к короткому абзацу, в котором было одно чрезвычайно важное для него предложение — о закладках в книге, подаренной Дмитрием Кате. Он был уверен, что речь шла о закладках, одна из которых, меч* (без ножен и щита) была у него. Щит своему незаконному сыну князь подарить не мог. По гербу можно было бы определить, кто бы таинственным дарителем. На мече же латинскую букву L можно было найти, лишь вглядевшись. Да и мало ли что она могла значить. Щит Дмитрий Александрович оставил у себя, если, конечно, к тому времени он не был потерян. По ножнам, возможно, тоже была вероятность догадаться, кому ранее принадлежала вещица. Но нельзя исключать и того, что ножны Дмитрий подарил Кате, когда забирал у нее забытые случайно (а, возможно, и намеренно) закладки. А Платон Павлович не нашел ее, так она была в одной их книг, а не вместе с дорогими сердцу жены подарками князя. Яков достал из сундука книгу Левицкого, где была закладка, чего не стал делать при Павле. И нарисовал, как мог (Анна без сомнения нарисовала бы удачнее), ножны с узором, похожим на тот, что был на гарде меча. Он силился вспомнить, видел ли он у матушки нечто подобное. Что-то длинное и блестящее с узором, чем она закладывала страницы, у нее было. Но были ли это ножны или, например, ажурная заколка для волос, сказать он не мог. К этой вещице маменька внимания не привлекала. Может, потому, что боялась, что сын как-нибудь вытащит ее из книги, оставленной на виду, и затеряет. Что если Дмитрий Александрович подарил ему меч, надеясь, что он помнил, что у матушки была похожая вещица, и мог догадаться, что подарок сделал не чужой ему человек. А то и взял с собой на память, когда уезжал из дома, и прятал, как это на самом деле было у него с фарфоровой танцовщицей и крохотной лошадкой. А, получив от него меч, вложил его в ножны, которые у него имелись (кстати, он мог быть немного поцарапан и от того, что это делали неаккуратно), и понял, что они подходили друг другу. Того, что это не только части одного целого, но и символ единения мужчины и женщины, скорее всего, в юности он бы не понял, но то, что этот подарок был не случаен, а его даритель был как-то связан с его матушкой, он бы, возможно, и сообразил. К сожалению, это было лишь ничем необоснованное предположение, как сказал бы следователь Штольман, фантазия. Но у Якова была еще одна идея. Матушка, хоть и говорила с ним иногда на немецком, чего не приветствовал отец, никогда не называла его Якоб на немецкий манер. По крайней мере, он этого не помнил. А вот то, что она называла его Яша гораздо чаще, чем Яков, помнил. Ариадна Андреевна слышала, как Катя обращалась к Дмитрию Митяша, даже не Митя, а именно Митяша. Ранее он думал, что матушка могла назвать его Яковом, так как среди имен, выпадавших в святцах на возможные дни крещения, было и то, что имелось в роду у Ливенов и Ридигеров. Но сейчас выяснилось, что о Ридигерах Кате отец не говорил почти ничего. Дмитрий же вряд ли рассказывал ей родословную Ливенов, хотя как знать — может, что-то и было, а Катя запомнила пару имен. Но то, отца Платона Павловича звали Пауль Якоб, было точно. С одной стороны, абсурдно было бы представить, что Штольман мог дать сыну жены от любовника имя своего отца, пусть и того, кого он не почитал. С другой, если Платон Павлович хотел скрыть от окружающих тот факт, что жена родила ребенка не от него, он мог воспользоваться и именем отца, чтобы ни у кого и подозрений не возникло, что сын не его — мальчик назван в честь деда, какие тут могут быть вопросы. Так или иначе, Катя могла предложить имя Яков или согласиться на него, в то же время думая о своем, о том, что оно хоть как-то напоминало ей о любимом мужчине, настоящем отце ее сына. Разумеется, имена Дмитрий и Яков разные как небо и земля и далеки друг от друга, а вот Митяша и Яша гораздо ближе. Яша — это половина Митяши, как раз столько, сколько было в сыне Катеньки от любимого Митяши. Конечно, и здесь бы следователь Штольман мог сказать, что эта версия, как говорится, притянута за уши. Но сейчас Якову хотелось верить, что его догадка была верной, что хотя у него и не было фамилии и отчества родного отца, была часть его имени в той форме, которой с любовью его называла матушка. От этого у него стало тепло на сердце.