Через годы, через расстояния

По последней фразе Ариадны из предыдущего отрывка мемуаров Яков понял, что в новом, скорее всего, будет написано о том, что Дмитрию и Кате пришлось расстаться. Следующее письмо было без вступления, сразу о главном. Возможно, оно было частью, точнее, продолжением предыдущего, и несколько его листов Ариадна сложила отдельно по ошибке. Роман Дмитрия Александровича и Кати длился все лето. А в последнюю неделю августа князь внезапно уехал, не на пару дней, а совсем. От Катерины мы узнали, что так распорядился его батюшка. Катя выглядела гораздо хуже, чем когда Вальтеры привезли ее к себе. Если тогда она была печальной, то сейчас про нее можно было сказать, что на ней не было лица. Мы с Эрнестиной пробыли тогда у Вальтеров не более пяти минут. Я лишь успела попрощаться с Катей, поскольку сама уезжала в Дерпт. Затем Агата Генриховна отослала ее из гостиной под каким-то предлогом и извинилась, что у нее самой тоже были дела. Вскоре имение Ливенов было продано какому-то офицеру, вероятнее всего, чтобы у Дмитрия Александровича не было соблазна вернуться в него под благовидным предлогом. Однако, лет через семь-восемь князь Ливен вернул себе то поместье. Главу семейства, бывавшего в том имении не так часто, перевели служить далеко, вроде бы на Кавказ. И он решил приобрести приглянувшееся ему там поместье, но для этого ему было необходимо быстро продать имение в Лифляндии. Его владельцем снова стал князь Александр Николаевич Ливен. Эрна писала мне, что Вальтеры практически прекратили общение с соседями, и Катю она больше не видела. О том, что Платон женился на ней, стало известно месяца полтора-два спустя, как произошло это событие. Мы гостили у Мейендорфов на Рождество, и одни из соседей, заехав к ним, поделились новостью, которую узнали от знакомых из Пернау. Те приятельствовали с супружеской парой, отставным военным с женой. Обсуждая уходящий год, мужчина заметил, что и не ожидал, что в его немолодые лета ему доведется стать свидетелем на венчании. К нему обратился бывший однополчанин и попросил их с женой оказать содействие в венчании сироты племянницы, которое должно было состояться в православной церкви Святой Екатерины. И он не смог отказать в такой просьбе, полагая, что у лютеран Вальтеров там, где они жили, могло не оказаться православных знакомых. Мы все были потрясены. Платон обвенчался с Катериной в тайне ото всех нас. На свадьбу не сочли нужным пригласить ни нас с мужем, ни барона и баронессу Мейендорф. Никого, кто знал жениха и невесту. Никого, как я подумала, кто мог бы выразить сомнения касательно уместности этого брачного союза. И даже не сообщили нам об этом, как сказал бы Рихард, постфактум. Просто скрыли сей факт. Мы с Рихардом при первой же возможности отправились в Вайвару. Дома кроме прислуги была только Катерина, Платон отсутствовал по делам службы. Катя явно не ожидала увидеть нас, она как-то стушевалась, когда ей доложили, что приехали родственники. Она пригласила нас в гостиную и сразу же распорядилась подать чаю, так как мы были с мороза. Она выглядела так, что на нее нельзя было смотреть без содрогания. На осунувшемся лице были красные, опухшие глаза. Казалось, ее фигурка стала еще более худенькой, хотя, возможно, так и было. Она нервно сжимала руки, причем, накрывая другой ту, на которой было обручальное кольцо, словно не хотела, чтобы его видели. Когда принесли чай, она решила разлить его сама, чтобы оказать нам расположение. Но чашка в ее руке задрожала. Я подумала, не хватало еще, чтобы девочка обварила себя, когда заявились непрошенные гости. И предложила поухаживать за ней, как-никак я прожила в этом доме долгие годы. Катя приняла мое предложение с благодарностью. Катерина, конечно, поняла, что мы приехали не просто так. Я считала, что поговорить с Катей лучше было бы без Рихарда, и заранее попросила его оставить нас вдвоем. После чая он спросил, не могла ли Екатерина Владимировна оказать ему любезность и позволить освежить в памяти, какие книги были в доме и, возможно, взять какую-нибудь, чтобы полистать ее в столовой. Катя тихим голосом промолвила, что господин Дитерихс, разумеется, мог взять любую книгу и расположиться с ней в гостиной. А мы с ней, если я не буду против, могли бы подняться к ней в комнату. Катерина занимала те комнаты, в которых жила моя матушка, а затем я. Я сообщила ей об этом. Катя немного удивилась, она думала, что я занимала одни из покоев, которые сейчас заперты на ключ, и где она не бывала, ведь я была в хозяйкой в доме. Я не стала вдаваться в подробности, почему было так, а не иначе, и сказала, что мне нравились эти комнаты. Она согласилась, что комнаты были хорошие, и в них ей не так неуютно, как в гостиной. Будуар мало изменился, лишь на комоде появились фарфоровые статуэтки. Их было больше, чем я видела у Вальтеров, когда Эрнестина принесла ей фигурки, полученные от Энгельберта. Катерина заметила, что я смотрела на изумительные фарфоровые композиции, и пояснила, что несколько самых красивых ей подарил Дмитрий Александрович. Он был к ней очень добр. Как только она упомянула князя, у нее появились слезы. Она вытерла их платком, на котором были вышиты инициалы D.L. На мой незаданный вопрос она ответила, что однажды, рассказывая Дмитрию Александровичу про своих бедных родителей, она заплакала, и он любезно дал ей этот платок. При Дмитрии Александровиче она кроме того раза никогда не плакала, даже когда говорила ему о своей жизни с родственниками, которым была не нужна, потому что он утешал и поддерживал ее. А сейчас слезы постоянно катятся сами собой от того, что она несчастна, потому как ее разлучили с любимым и заставили выйти замуж за господина Штольмана. Катерина спросила, не слышали ли мы что-нибудь о Дмитрии Александровиче. Я ответила, что нет, с той поры, как князь уехал, никаких вестей о нем не было. И мы, собственно говоря, даже не знаем истинной причины его столь поспешного отъезда. Катя опустила голову и, чуть помедлив, все же отважилась открыть мне, что произошло. Князь Александр Николаевич категорически запретил Дмитрию жениться на ней, мол, она и без титула, и приданое не ахти какое, брак с такой особой для князя, старшего сына и наследника — чудовищный мезальянс, и он подобного никогда не допустит. Он пригрозил лишить Дмитрия всего, если тот задумает-таки венчаться вопреки его воле. Он приказал ему прекратить амуры с девицей Ридигер и немедленно покинуть поместье. А Дмитрий Александрович не посмел перечить отцу. На последнем свидании он был крайне удручен, просил у нее прощения за то, что им приходится расстаться. Признал, что, к огромнейшему сожалению и стыду, против воли отца он пойти не может, хоть и любит ее всем сердцем и будет любить всегда. И сделал прощальный подарок. Сказал, что хотел подарить его на помолвку, но раз ее не будет, отдаст сейчас, чтобы у нее была память о его любви. А она отдала ему свой. Так горестно у них все и закончилось. Я не стала расспрашивать ее относительно столь трагично завершившегося романа с князем, а поинтересовалась, как она жила после его отъезда. Катерина сказала, что ее дядю Карла, который ранее не препятствовал ее отношениям с Дмитрием Александровичем, словно подменили. Он стал выговаривать ей, что она опозорила их с женой, что она такая же вертихвостка, как ее мать. Но та хоть сумела окрутить Ридигера и выйти за него, а она и на это оказалась не способна. А только на непристойные шашни с волокитой, который позабавился с ней без всяких обязательств и тут же нашел повод, чтобы избавиться от нее. И теперь ни один порядочный мужчина, зная о ее распутной, порочной натуре, в ее сторону и не взглянет. Дядя часто бросался подобными обвинениями, а тетя Агата ни разу не сказала ни слова в ее защиту. Ей очень хотелось видеть нас с баронессой, но ей было запрещено покидать дом и встречаться с кем-либо. Ей только позволяли выходить и сидеть на веранде или в беседке, чтобы она всегда была на глазах. Ей не разрешали никаких развлечений. Дядя даже приказал спилить сук, на котором висели качели, сказав, что, видно, когда ее раскачивал князь, у нее из головы выдуло последние мозги. Имя князя Ливена стало в их доме под запретом. А месяца через два приехал господин Штольман, и дядя Карл сообщил, что этот неимоверно сердечный мужчина решился на несказанно великодушный поступок — взять ее, особу с запятнанной репутацией, в жены. А если она будет кочевряжиться, то пусть идет на все четыре стороны, хоть в содержанки, хоть в куртизанки. И ей пришлось согласиться. Они с Платоном Павловичем обвенчались в церкви великомученицы Екатерины в Пернау. А оттуда направились по морю в Нарву. По пути она думала, что было бы лучше, если бы корабль потерпел крушение, и она утонула, как ее дорогие родители, чем становиться женой Штольмана. Я вздохнула и сказала Кате прямо, что, к сожалению, у барышни, которая могла потерять целомудрие, в нашем обществе мало шансов на замужество (я посчитала, что это было причиной того, что Вальтер так неистовствовал). И что, возможно, брак с Платоном Павловичем еще не самый худший вариант в ее случае. Катя, стала пунцовой от стыда, а затем призналась, что Дмитрий Александрович только целовал и обнимал ее. Он никогда не позволял себе ничего фривольного и уж тем более не лишал ее девичества. Так что в поспешном браке с господином Штольманом не было никакой нужды. Я попыталась объяснить ей, что, вероятно, Платон думал по-другому, что после ее любовной связи с князем замужество с ним самим для нее все же было благом. Катя покачала головой и сквозь снова нахлынувшие, душившие ее слезы забормотала, что дома в их самую первую ночь Платон Павлович пришел к ней с бокалом коньяка, хотя уже был немного подшофе. После того, как он взял то, что полагалось ему как супругу, посчитав, что она уже заснула, он покинул ее постель, но не спальню. Он, ухмыляясь, взял бокал с коньяком с трельяжа, чокнулся со своим нагим отражением в зеркале и поздравил себя с тем, что благодаря влюбленному дураку Ливену он получил то, чего сам так долго желал — юную прелестницу, непорочную, хотя и имевшую кое-какое представление о плотских утехах, и ее приличное приданое… Катерина также открылась мне, что в тот первый раз она терпела боль, как и положено, и не испытала ничего приятного, не так, как это было с Дмитрием, но она подумала, что с нелюбимым мужчиной может быть и такое — когда совсем ничего не чувствуешь, и что с этим нужно будет смириться. Но после той сцены у зеркала к Платону Павловичу как к мужчине у нее возникла неприязнь, и ничего она с этим поделать не может. И когда он приходит к ней в спальню требовать выполнения супружеского долга, для нее это настоящая пытка. Тут она заплакала так сильно, что стала захлебываться слезами, и мне пришлось принести ей стакан воды. Когда она сделала несколько глотков, я обняла бедную девочку, и она немного успокоилась. Яков, я была потрясена. Потрясена до глубины души. Платон обвинял Ливена, что тот злоупотреблял наивностью Кати, чтобы завлечь ее в свои сети, а сам поступил еще хуже — выставил себя спасителем «падшей души», в то время как на самом деле цинично воспользовался возможностью наконец осуществить свои планы — получить в жены красивую молоденькую барышню, на которую сам давно положил глаз, и которая, как он откуда-то знал наверняка, и после романа с князем по-прежнему была девицей, хоть и с небольшим опытом, а также ее вожделенное приданое. Мне не оставалось ничего, как посоветовать Кате постараться не думать о том, что она тогда увидела, и попытаться хоть как-то принять Платона как мужчину, ведь от своих супружеских прав он не отступится. Так ей самой будет полегче. Еще я предложила ей навещать нас с Рихардом, чтобы хоть изредка иметь отдохновение от брака, в котором она была несчастна. Да и Мейендорфы будут рады принимать ее у себя — я была уверена, что сердобольная Эрнестина не откажет в гостеприимстве девочке, которую принудили к замужеству. Но Катя сказала, что не поедет туда, где рядом дядя и тетя, которые насильно выдали ее замуж за нелюбимого мужчину. А про нас с господином Дитерихсом подумает. Также я упомянула, что дочь их соседей, хозяев Лангенхофа Ферзнов Эльфрида Альфредовна, графиня Крейц, является моей подругой. Обычно она бывает на мызе каждый год. Но сейчас у нее совсем маленькая дочка и, думаю, в ближайшие года два-три она вряд ли приедет в Вайвару. Но когда там будет, сможет иногда заглядывать к Катерине. Она приветливая, добросердечная дама, у нее всегда можно найти поддержку. Но Кате, конечно, не следует рассказывать графине, что ее брак оказался неудачным из-за того, что до него у нее были отношения с князем Ливеном. Катерина заверила меня, что понимала это и сама. И никогда ни о чем подобном не проговорится Ее Сиятельству, если та сочтет ее достойной своего общества. Катя извинилась за то, что рассказала мне гораздо больше, чем следовало. Ей не с кем было поделиться о том, как с ней обошлась судьба, а держать все в себе у нее более не было сил. Она понимает, что то, что она рассказала такое сестре мужа, нельзя счесть подобающим. Но она знает, что у меня с Платоном Павловичем нет таких близких, теплых отношений, как у господина Дитерихса с сестрой баронессой. Только это в какой-то мере могло бы служить оправданием того, что она позволила себе чрезмерную до неприличия откровенность. Я ответила ей, что поскольку мы с ней сейчас родственницы, ей не за что извиняться. Родственники на то и нужны, чтобы по возможности помогать, хотя бы тем, чтобы выслушать, что человека тревожит. Я спросила Катю, когда вернется Платон. Она не знала. По службе он отсутствовал по несколько дней к ряду и не говорил ей, когда приедет домой. Жену он не считал нужным ставить в известность, как и меня в свое время. По дороге домой я рассказала Рихарду новости. Все за исключением того, как Платон повел себя в первую ночь. Но сказала, что, Платону, похоже, было известно, что Катерина не была попорчена князем, следовательно, в браке с ним как прикрытии ее возможного грехопадения не нуждалась. Ее могли потом выдать и за того мужчину, который ей хотя бы нравился. Рихард ответил, что Катерина была в любом случае скомпрометирована Ливеном. Что если бы потом какой-то другой мужчина, зная об этом, решил, что он может рассчитывать и на большее. И тоже без обязательств. До этих слов мужа я о подобном не думала, а ведь такая ситуация вполне могла иметь место. Рихарду было жаль Катю, но он считал, что для нее все могло закончиться хуже, чем случилось. По крайней мере, ей достался муж, который имел к ней какие-то чувства. Безусловно, было бы правильнее, если бы венчание не было таким поспешным, и на нем были близкие. Конечно, он не ожидал, что Платон не пригласит нас на свадьбу. Он бы поехал со мной, уладив дела в университете, тем более, что венчание было в церкви Святой Екатерины, куда они с бабушкой ходили, когда бывали в Пернау. Мне хотелось сказать, что это отнюдь не самое неприятное. Что если бы он знал, каковы были мотивы женитьбы Платона, он бы сам отказался присутствовать на такой свадьбе. Но тогда я промолчала. Потому что боялась, что если начну говорить, то проговорюсь о первой брачной ночи Штольманов, о том, какую картину лицезрела тогда Катерина. Я понимала, что Катя поделилась со мной этим от горя и безысходности, так сказать, под влиянием момента. И, верно, уже не раз пожалела, что так разоткровенничалась. Все же это такие подробности, о которых лучше не знать никому. Яков, Вы — единственный человек, которому я рассказала об этом. Я не могла не сказать, как повел себя муж Вашей матушки по отношению к ней, в отличие от ее возлюбленного, который, пусть и скомпрометировал ее, но был с ней ласков, нежен и бережен. И я понимаю, почему Катя решилась познать любовь Дмитрия Александровича, и не осуждаю ее за это. Яков, мой мальчик, сегодня больше я не смогу Вам ничего написать. У меня стоит ком в горле. Дочитав до конца лист, Яков подумал, что хорошо, что он сидел. Ариадна Андреевна нашла весьма подходящее слово для поступка сводного брата — циничный. До этого он не исключал того, что Штольман, хоть и имея виды на хорошее приданое барышни Ридигер, все же полагал, что избавил Катерину от позора, женившись на ней, и только в брачную ночь узнал, что она была невинна. Но потом все равно постоянно напоминал ей, что спас ее репутацию, раз она открыто крутила амуры с князем, и теперь она обязана быть ему благодарной. А выяснилось, что он знал, что Катя не была любовницей Ливена, не познала его в том смысле, когда после этого у девушки не остается шансов найти приличного жениха. А картина у зеркала была настолько гнусной, что его, человека, повидавшего на своем веку немало паскудства, даже замутило. Мужчина, гордившийся собой по поводу того, что, удачно воспользовавшись обстоятельствами, он заполучил юную барышню и ее приданое посредством принуждения к вступлению в брак, и поспешивший поздравить себя с триумфом, как только он осуществил свои супружеские права, вызывал у него омерзение. Вполне закономерно, что, увидев мужа в такой гадкой сцене, Катя испытывала к нему отвращение, а потом, когда к ней приехал Дмитрий Ливен, бросилась в его объятия. Вот и настал момент, о котором его предупреждала Ариадна. Что в ее мемуарах будет упомянуто о том, что может вызвать гнев и возмущение, от чего будет разрываться сердце и может возникнуть желание крушить все вокруг. Гнев и возмущение у него несомненно были, сердце разрывалось от боли за Катеньку, у которой муж оказался скотиной. Правда, желания крушить все вокруг не было, как после того, как в Петербурге князь Александр Ливен сообщил им с Анной, что, скорее всего, его настоящим отцом был князь Дмитрий Александрович. А вот желание выпить было. Даже, скорее, не выпить, а напиться. Яков взглянул на окно, где на подоконнике за шторой стоял графин с коньяком.