Через годы, через расстояния

Яков продолжал смотреть на силуэт графина с коньяком, спрятанного за шторой и манившего его. Он помнил, как в Петербурге, когда он узнал, кем ему, скорее всего, приходился князь Ливен, он, можно сказать, впал в истерику, и как Анна его утешала, а затем сама предложила ему выпить. Тогда он ответил, что еще не хватало, чтобы жена видела его пьяным. Но он поддался ее уговорам спуститься в ресторацию при гостинице и выпил две рюмки коньяка. Если бы сейчас Аня вместе с ним прочла о том, что было в этом отрывке из мемуаров Ариадны, она, как ему казалось, тоже бы посоветовала ему выпить, а, возможно, и налила бы ему сама. Хотя с того случае в Петербурге Павел уже пару раз доставлял его домой пьяным, причем в последний он сам был ненамного лучше его. И Анна сказала, что если они еще заявятся в таком виде, то спать будут в сарае или бане. Яков улыбнулся — его Аннушка была с характером, но несомненно с добрым сердцем и сострадательной душой. От этих мыслей ему стало не так муторно на душе, сейчас он был не один на белом свете, а с любимой женщиной, которая была с ним и в радости, и в горести, и не на словах, которым многие не придают значения, а на деле. Был и Павел, который также был готов поддержать его. Разумеется, этого письма Ариадны он не даст читать Анне никогда. Ей определенно не следует знать о том, как нагой Платон Павлович поздравлял себя с викторией после первой ночи с юной женой, которую он заполучил… Насчет того, стоит ли показать это Павлу, он еще не определился. С одной стороны, ему было не только неприятно, но и неловко, возможно, даже стыдно, что его приемный отец оказался таким низким человеком. С другой, Павел делился с ним подробностями, которые тоже, как говорится, не красили его родителей, в том числе, своими подозрениями насчет того, как он появился на свет, о чем он не рассказывал никому, даже Дмитрию. Что уж говорить, последнее, если на самом деле имело место, было еще более гадким и постыдным, чем картина, описанная Ариадной. А Павел счел возможным довериться ему. Яков хмыкнул — сколько бы они с Павлом могли выпить напару, если бы стали обсуждать детали из воспоминаний Ариадны Дитерихс. Пожалуй, после этого они бы отправились спать в баню сами, без требований Анны. Яков плеснул в рюмку конька и, случайно взглянув на зеркало, увидел в нем усмехавшегося… Ливена. Под тем углом, что он смотрел, было трудно определить, кто именно нем отражался, можно лишь было сказать, что мужчина имел черты Ливенов и весьма знакомое выражение лица. Но он точно знал, что не станет чокаться с отражением, ни от радости, ни из-за расстройства. Хотя, бывало, он и разговаривал с ним, как, например, когда только приехал в Затонск. Яков выпил коньяк и отнес графин с рюмкой в кухню. Если уж ему придется прочесть что-то еще ужаснее, то у него по пути на кухню будет время решить, сможет ли он ограничиться одним глотком. Сейчас же, пожалуй, одной рюмки было достаточно. Хотя чашка чая бы не помешала. Он зажег бульотку, которую Марфа купила на деньги князя Ливена, и за которую он хотел отдать деньги Павлу, а тот рассердился на него. Да, ему было не по себе, что Павел, так или иначе, тратился на них, но, возможно, Анна и была права, что заводить с ним разговор о возмещении затрат на предметы домашнего обихода было не лучшим решением. После чая он вернулся к письмам Ариадны Дитерихс. Яков, мой мальчик, я сочувствовала Кате. Меня тоже выдали замуж без моего желания, когда у меня были чувства к другому мужчине. Но мое замужество отличалось от ее. Мой муж не подозревал, что у меня ранее был поклонник. А узнав об этом, приложил все усилия, чтобы стать для меня дорогим человеком и сделать наш брак приятным для обоих. Платон же определенно знал, что Катя любила Дмитрия Ливена. А женившись на ней, похоже, не слишком усердствовал, чтобы она увидела в своем замужестве положительные стороны. Мы с Рихардом приехали в Вайвару на Пасху. Это был подходящий повод навестить Штольманов и узнать, как обстояли дела. Катя уже не плакала постоянно, она выглядела хоть и грустной, но спокойной, точнее сказать, отстраненной. Она почти не смотрела на мужа, не заговаривала с ним сама, только отвечала ему, если он обращался к ней. Да и он, похоже, тоже не особо искал общения с ней. Я не думала, что Платон будет виться вокруг Катерины, не отходить от нее ни на шаг — это не в его натуре, но полагала, что он будет проявлять к ней больше внимания, чтобы добиться ее расположения. Но ничего подобного я не увидела. Для молодожена, женившегося на барышне, которая его привлекала, такое поведение было довольно странным. Создавалось впечатление, что после того, как Платон получил то, к чему стремился — невинную барышню и ее приданое, его заинтересованность в этом браке заметно поубавилась. Как в случае, когда человек мечтает обладать чем-то недосягаемым, а заполучив это, вскоре теряет к этому интерес. Как говорится, попробовал, и хватит. В целом в доме Штольманов все было тихо, без ругани, без скандалов. Но пару раз Платон делал жене замечания, причем, на мой взгляд, относительно мелочей, которые не стоили упоминания. А также не стоили того, чтобы из-за них расстраиваться. Но после одной подобной ремарки у Кати стали влажные глаза. Платон шепотом, почти беззвучно, одними губами произнес: «Екатерина, довольно!» Тогда Катя извинилась, что ей нужно проверить насчет ужина, и вышла из гостиной на несколько минут. Мне было не по себе, что Платон позволял так вести себя с женой, да еще в присутствии других людей. Он ведь сам ее выбрал. В отличие от сводной сестры, которую ему навязали. А Рихард, который в тот момент ушел в себя, как это с ним бывало, этого и не заметил. Мне хотелось побыть с Катей наедине, расспросить про ее житье-бытье, но это было сложно. Платон старался держать жену в поле зрения. Но после ужина он пригласил Рихарда в кабинет на бокал коньяка, и мы с Катериной ненадолго вышли в сад. Я попросила ее сказать честно, как ей живется. Она ответила, что пытается приспособиться к новой жизни, но ей это дается непросто. Правда, пусть так и грешно думать, хорошо, что Платон Павлович не находится дома постоянно, а по большей части отсутствует, приезжает домой редко, и только эти дни для нее самые тяжелые, не чета остальным. Я вспомнила про то, как радовалась тому, что Платон уезжал с отцом в имение в Витебской губернии, а затем уехал в университет. Да и потом, когда он уже получил место в Везенберге. Катерина вздохнула — и присутствие Платона Павловича могло бы переноситься легче, если бы не одно обстоятельство… Я уточнила, имела ли она ввиду супружеские отношения, и она кивнула, супружеские обязанности были для нее самым невыносимым. Хотя она понимала, что как жена она обязана терпеть визиты Платона Павловича, за несколько месяцев она так и не смогла примириться с тем, что господин Штольман имел на нее права как муж, и ей по-прежнему было неприятно, когда он изредка посещал ее. В такие моменты ей хотелось бы думать о Дмитрии Александровиче, но она не могла. И не потому, что Дмитрий был совсем другим — нежным, ласковым, а потому что иметь подобные думы было бы — Катя долго подбирала походящие слова — кощунством и предательством по отношению к любимому мужчине. У меня на языке вертелось, что любимый мужчина отступился от нее. Но произнести этого я не могла, это бы еще больше расстроило Катю. Она спросила, слышала ли я что-нибудь о Дмитрии Александровиче с тех пор, как мы виделись в прошлый раз, и я ответила как было — ни мы с Рихардом, ни Мейендорфы не знали, как он. Она снова вздохнула, значит, возможно, он даже не знал, что дядя принудил ее выйти замуж за Штольмана. Раз уж разговор зашел о свадьбе, я решила спросить про венчание. Но Катерина призналась, что почти ничего не помнила. Все было как в тумане. Туман был и в голове, и в глазах — перед венчанием она прорыдала всю ночь, да и вуаль скрывала от нее то, что было вокруг. Как она сказала «да» на вопрос, хочет ли она, чтобы Платон Штольман стал ее мужем, она тоже не помнила. За коньяком Рихард, как он поделился со мной позже, также пытался разузнать у Платона про свадьбу, как-никак это — важное событие для любого человека, но тот отделался несколькими общими словами. Мол, все было быстро и заурядно, так, что и в памяти не осталось. У вас с Ариной, хоть и довольно скромно, но все же торжественно. Так что в сравнении с вашей свадьбой о нашей и сказать нечего. То, что они обвенчались так скоро, Платон объяснил тем, что хотел, чтобы это произошло до Рождественского поста, а главное, пока на Остзее не прекратилось судоходство из-за льда. Ведь ехать с юной особой так далеко на перекладных было бы непростительно безрассудно, морем гораздо менее утомительно, если, конечно, нет шторма. Но с последним, слава Богу, им не пришлось столкнуться. Я с горечью подумала о Кате, которая в прошлый мой визит призналась, что гибель на море, как случилось с ее дорогими родителями, была бы для нее предпочтительнее брака со Штольманом. За прошедшие годы мы с Рихардом бывали в усадьбе в Вайваре всего несколько раз. Мы проводили праздники в основном у Мейендорфов, да и Платон охотно приезжал к ним, а затем к Вальтерам. Казалось, что время в усадьбе будто остановилось, и все в ней было как много лет назад. Но в этот раз кое-что стало по-другому. В гостиной появилась новая мебель. Платон сказал нам, что в Нарве давно приглядывался к подобной, но решился заказать ее только после женитьбы, это было до Рождества, но доставили ее уже после него. Оба раза Катя была в платьях, более подобающих замужней даме, не сказать, что богатых, но и простыми их назвать тоже было нельзя. Они были из хороших тканей, элегантные, украшенные вышивкой и кружевами. Я сделала Катерине комплимент по поводу нового гардероба, и она объяснила, что платья для нее шила модистка из Нарвы, к которой ее возил Платон Павлович в новой коляске. Так что хоть часть денег из приданого Кати была потрачена с толком, хотя, скорее всего, для того, чтобы Платон мог показать окружающим, что удачно женился. Яков, в прошлом своем письме я упомянула, что нам открыла прислуга, но не сказала, что видела ее впервые. Вместо Авдотьи, которая была слишком стара, чтобы вести дом, когда в нем стали жить постоянно, пусть по большей части только одна молодая хозяйка, появилась Агафья. Она и доложила барыне о нашем приезде. Из прежних слуг в доме осталась только кухарка Улита. В предыдущий наш визит дома ее не было, так как через несколько дней после Рождества хозяин разрешил ей навестить родственников. В Пасху же она приготовила прекрасный обед и ужин. Сад, по которому мы с Катей прохаживались у дома, стал более ухоженным. Катерине нравилось гулять в весеннем саду среди цветущих деревьев. Это было самое приятное для нее времяпрепровождение в усадьбе. Преображение сада стало возможно благодаря стараниям садовника из имения господ Ферзенов. На мой вопрос, познакомилась ли она с самими Ферзенами, она ответила, что пока что нет. Хозяева Лангенхофа собирались приехать на мызу летом или в начале осени. О садовнике Платон Павлович договорился в письме, господин Ферзен порекомендовал ему умелого и надежного работника. Он и в самом деле многое умел — был в усадьбе всего несколько раз, но уже привел сад, как говорят, в Божеский вид. На Бальтазара можно было положиться — он приходил вовремя и от работы не отлынивал, наоборот, старался сделать как можно больше. Видимо, трудолюбие у него было от родителя, управляющего поместьем. Я заметила, что не знала, что в Лангенхофе появился новый управляющий, графиня Крейц мне об этом не сообщала. Катя была в замешательстве, от Платона Павловича ей было известно, что семья управляющего жила в имении давно. Я решила, что, верно, она не так поняла его. Или для кого-то и пара лет — это давно. Катерина с уверенностью произнесла, что Бальтазар вырос там, я должна была знать его. Однако, я помнила только Майера, а Бальтазар был мне не знаком. И Катя пояснила, что он — сын, точнее, пасынок Майера. Я была удивлена. У Майеров было двое сыновей, с которыми они приехали в Лангенхоф, а две дочки родились уже здесь. Я полагала, что и мальчики — кровные дети управляющего Майера, он любил их как родных, и они называли его батюшкой. И вот через столько лет я обнаружила, что Майер приходился мальчишкам не отцом, а отчимом. Я спросила у Катерины, кто стал садовником — Басси или Касси. Катя впервые улыбнулась — какие милые детские прозвища. Я была с ней согласна, прозвища были милые, как, впрочем, и их обладатели, славные, немного шебутные, но добрые, отзывчивые и старательные мальчишки. Басси и Касси были, полагаю, погодками, лет на десять младше меня. Я их не видела с того времени, как вышла замуж за Рихарда. Конечно, теперь они стали Себастианом и Карстеном. Кто из братьев пошел в садовники, Катерина сказать не могла, она знала работника только по фамилии, а просить ее описать его не имело смысла — братья были похожи друг на друга. Я была рада, что за садом ухаживал один из них. Я поинтересовалась, с кем из соседей она уже виделась, была ли она у Толей. Ответ Кати был отрицательным. Платон Павлович объяснил, что госпожа Толь после смерти мужа стала слабого здоровья и не в состоянии принимать гостей, а тем более наносить визиты. Мануэль, унаследовавший поместье, всегда был нелюдимым и не заинтересован в новых знакомствах. А Эвальд, который был учителем Платона Павловича, теперь наставник сыновей вышедшего в отставку штаб-офицера в имении в Лифляндии. Катерина видела только фрау Раух, которая, как ей показалось, была не особо к ней расположена, хоть и заехала завизировать ей свое почтение. Со слов госпожи Раух с мужем они остались одни. Старший сын служил в Ревеле. А второй жил в Курляндии и возглавлял дело, доставшееся ему в наследство от дальнего родственника. Фрау Раух посетовала, что, разумеется, хотела бы, чтобы младший сын был ближе, но много лет назад барышня, на которую он имел виды, предпочла ему другого, однако, даже не отважилась сама сообщить ему об этом, а препоручила сию миссию родственнику, через которого передала ему, чтобы он ее более не беспокоил. И, погоревав от такого вероломства, он решил, что ему следует остаться в Курляндии и искать свою половину там. С женой и детьми он навещал родителей раз в пару лет, так как дорога была очень длинной и утомительной. Яков, в одном из предыдущих писем я упомянула, что случайно узнала, что причиной того, что мой сердечный друг перестал писать мне из Курляндии, было то, что Платон сообщил ему о том, что у меня появился жених. Это и был тот самый случай. Хорошо, что фрау Раух не назвала Кате моего имени. Не то бы я могла показаться ей такой же вероломной, как и Платон. Сам Платон пока познакомил жену лишь с господами, имевшими касательство к его службе. В начале прошлого месяца он привозил на выходные своего начальника господина Ландсберга, довольно приятного человека, лет на десять старше его, у него уже были внуки, и другого сослуживца, чье имя она подзабыла, он был совсем не разговорчив. А вот господин Ландсберг беседовал с ней. Он был о Платоне Павловиче весьма лестного мнения и сказал Кате, что если бы у них с женой были дочери, он был бы непрочь видеть его своим зятем. Так что Екатерине Владимировне повезло с мужем. Жаль, что она видела господ только в столовой за трапезами, остальное же время они проводили с Платоном Павловичем. Я подумала, что Платон пригласил сослуживцев в усадьбу, чтобы представить им жену, так как, скорее всего, не преминул похвастаться, что сделал весьма выгодную партию — женился на красивой молодой графской родственнице с приданым. Но, конечно, он не хотел, чтобы те поняли, что этот брак был госпоже Штольман в тягость, а сам он не был таким замечательным супругом, как представлял его начальник, поэтому и не дал возможности общаться с ней кроме как за обеденным столом. Еще Катя рассказала, что в Нарве они встречались с бароном Корфом, с ним Штольман поддерживал знакомство с той поры, как прошлым летом обмерял имение его дяди, у которого тот гостил тогда. Это произошло две недели назад, когда Платон Павлович был дома в предыдущий раз. Корф был с ней очень любезен. С ним они отобедали в ресторации, а затем посетили кладбище, которое находилось за рекой. На нем похоронена его матушка, у которой была годовщина, а также батюшка Платона Павловича и обе его супруги. Катерина сказала, что ей было обидно за мою матушку, что она не покоилась рядом с мужем. Я признала, что, конечно, мне хотелось бы, чтобы моя матушка Полина Ильинична была подле Павла Яковлевича, который был мне как отец, точнее, он возле нее, поскольку она ушла из этого мира прежде его, но я приняла решение Платона, чтобы его родители были похоронены рядом. Я спросила, были ли могилы ухожены. Катя ответила, что они были прибраны, правда, на них не было цветов, кроме тех, что принесли они сами. Но, уходя, Платон Павлович дал денег смотрителю, чтобы на могиле его маменьки посадили розовый куст, а у Полины Ильиничны куст шиповника. Яков, такого я не ожидала. Не того, что в присутствии знакомого Платон в очередной раз решил показать себя с положительной стороны, это для меня было предсказуемо, а того, что он помнил, что нелюбимой им мачехе нравился шиповник, росший около беседки, и попросил посадить именно его. Катя также сказала, что позже барон произнес, что, конечно, печально, что ни у Платона Павловича, ни у нее не осталось в живых родителей, и хорошо, если они с мужем будут держаться друг за друга. Узнав, что до замужества она носила фамилию Ридигер, он отметил, что когда-то знавал одного Ридигера. Катя уже было понадеялась, что это мог быть ее папенька, о котором наконец-то можно было с кем-то поговорить, но, к сожалению, оказалось, что тот Ридигер служил не в Ревеле, а в другом городе. А про себя барон сказал, что, возможно, ему не так долго осталось служить в Нарве, если все сложится удачно, то в следующем году он может получить назначение в Ригу. Кладбище Катерине понравилось, и ей хотелось, чтобы, когда настанет ее час, ее похоронили там. Я покачала головой — она совсем молодая женщина, к чему такие думы, нужно смотреть в будущее. Вопреки тому, что ей сейчас кажется, что судьба обошлась с ней жестоко, она должна верить, что в ней будут светлые моменты, ради которых захочется жить. Катерина подняла на меня свои печальные голубые глаза — вряд ли такое возможно, в этом браке нет и не будет ничего светлого. Тогда я высказалась прямо — появление дитя могло бы принести ей счастье в ее несчастливом замужестве. Сколько женщин, вышедших замуж не по своей воле, находили счастье и отраду в материнстве. Ожидание дитя — это тоже радость, хотя порой женщинам приходится совсем нелегко. Катя покраснела и сказала, что этого еще не произошло. И Платон Павлович никогда не заводил с ней об этом разговора. Я ответила, что это, верно, оттого, что Платон бывает дома очень редко и понимает, что не у всех дети появляются тотчас, всему свое время. Но ей необходимо примириться с тем, что Платон является ее мужем и посещает ее в спальне, ведь иным способом дитя никак получиться не может. Еще она должна постараться не переживать, ведь если Господь даст ей ребеночка, она должна будет заботиться прежде всего о том, как его выносить. Яков, признаться, я надеялась, что с рождением ребенка у Кати появятся смысл и радость жизни, а их с Платоном отношения улучшатся. Мужчина сорока лет, до этого никогда не состоявший в браке, должен задумываться о наследнике. И пусть у наследника Таубе, каковым Платон себя считал, не осталось имения или значительных средств, но были усадьба и приданое жены, которые позволили бы вырастить ребенка, и не одного, в весьма приличных условиях. Я никогда не замечала, что Платон был чадолюбив, шустрые маленькие Мейендорфы не были ему по душе, хоть он и скрывал это. Но ведь многие мужчины не имеют привязанности к чужим детям, а своих потом обожают. И я думала, что если бы появился мальчик, который пошел в Платона, или девочка, похожая на его ненаглядную маменьку, то он бы надышаться на них не мог. Больше мне с Катей ни о чем поговорить не удалось, так как в сад вышли Платон с Рихардом, и до самого нашего отъезда она не оставалась одна. При прощании я обняла Катерину и сказала, что была бы рада, если бы она могла навещать нас в Дерпте. Я надеялась, что Платон не решится отказать при Рихарде. Однако, он высказал пожелание, чтобы жена была дома, когда у него на службе внезапно появляется шанс получить несколько дней для отдыха, ведь он редко видит ее. Кроме того, путешествовать молодой привлекательной женщине одной крайне опасно. Ему было бы беспокойно за нее. И снова Платон нашел доводы, к которым нельзя было придраться, и остался при своем интересе. По дороге домой, когда Рихард рассказал, как прошла свадьба Штольманов, я высказалась, что лучше бы ее вовсе не было, поскольку Катя тяготилась замужеством, да и Платон не выглядел довольным. Рихард заметил, что и у нас с ним в самом начале семейной жизни не все было гладко, но потом наладилось. Даст Бог, и у них со временем произойдут перемены к лучшему. Яков уже знал, что перемен к лучшему не произошло. Платон Павлович не получил ни сына, в котором он бы видел свои черты, ни дочери, напоминавшей его обожаемую маменьку. Ребенок, которого родила жена, не был похож не только на мужа или его родственников, но и на нее саму. Он был вылитым Ливеном.