Через годы, через расстояния

Яков развернул следующую стопку листов. Что ему предстоит узнать из этого письма Ариадны? То, как Катя далее жила в постылом браке с Платоном Штольманом? Он глянул на первую страницу, судя по всему, речь там шла о другом. В конце весны, где-то за неделю до того, как я должна была ехать к Мейендорфам, я отправилась за покупками для своего вояжа и возле галантерейной лавки натолкнулась на князя Ливена. Он выглядел таким печальным, даже, скорее, подавленным, что после взаимного приветствия я спросила: — Все ли хорошо с Вами, Дмитрий Александрович? Он, тяжело вздохнув, ответил: — Нет, Ариадна Андреевна. Я очень скучаю по Катеньке, ведь я по-прежнему люблю ее. И душа моя болит, и сердце разрывается в разлуке с ней. Если бы со мной не было моего дорогого Паули, наверное, я бы сошел с ума от тоски по ней… Хорошо, что мне есть с кем хоть словом о ней перемолвиться, ведь Павлу она тоже запала в сердце… У меня по отношению к Кате были только чистые, светлые помыслы… Я верил, что мы будем вместе всю жизнь… что у нас будет семья — мы с ней, наши дети и Паули… Такого счастья как с ней мне не доводилось испытывать никогда, и, полагаю, я никогда больше его не познаю… Судьба обошлась с нами очень несправедливо… Яков, такой беспредельной откровенности на свой вопрос, заданный больше из вежливости, нежели намерения получить на него прямой ответ, я от князя не ожидала. Видимо, ему было не с кем поделиться своим горем кроме маленького брата. Дмитрий Александрович продолжил: — Отец написал мне, позлорадствовав, что девица Ридигер недолго горевала после моего отъезда и тут же вышла замуж, но не сказал, за кого. Я не поверил ему, решил, что он просто хотел позлить меня. Моя Катенька не такого склада, она бы так не поступила… не стала бы соединять свою жизнь с другим мужчиной… разве что только… в особых обстоятельствах, когда барышне нужно торопиться… Но их не могло наступить, потому что я бы никогда не позволил себе до нашего венчания проявить свою любовь к ней… как это позволено мужу… А позже я узнал новость, случайно… впрочем, не суть важно, как это произошло… В общем, мне стало известно, что после свадьбы Штольман увез Катю в свою усадьбу… Получается, этот подлец Вальтер заставил ее выйти за него, хотя для такого поспешного брака не было никаких причин. Сама бы она за него не пошла, в этом я абсолютно уверен… Значит, Катенька теперь — жена Вашего брата? — зелено-голубые глаза князя были такими грустными, что казалось, из них покатятся слезы. — Да, — нехотя подтвердила я. — О том, счастлива ли она с ним, я не спрашиваю. Знаю, что нет. Но для меня все же небольшое утешение в том, что хоть она была отдана за Штольмана помимо своего желания, он, полагаю, не самый худший муж. У меня сложилось впечатление, что он неплохой человек. И, кажется, неравнодушен к Кате. Ариадна Андреевна, скажите как на духу, как она? Вы ведь, должно быть, видели ее? — Видела. Два раза, очень кратко. Рихард не может надолго отлучаться из университета вне каникул, а до усадьбы Штольманов ехать в два с лишним раза дольше, чем до Мейендорфов, у которых, кстати, в Рождество мы вместе с ними впервые и услышали от их знакомых о венчании Платона и Кати в Пернау. Князь посмотрел на меня с полнейшим недоумением: — Что значит, услышали об этом у Мейендорфов… от других людей? Вас даже на свадьбу не пригласили? — Нет. На нее не приглашали никого из знакомых. — Вот оно как, оказывается… Вальтер со Штольманом хотели сохранить все в тайне… Как знать, как все могло бы повернуться… если бы я вовремя узнал, что мою Катеньку выдают за другого… Вы уж не обессудьте, что я говорю так, все же Штольман — Ваш брат, пусть и не кровный… Хотя от барона я слышал, что Вы с ним не особо близки… в отличие от его жены и Дитерихса. — Да, так и есть, — призналась я. — Я бы хотела видеть Катю почаще, но, увы, Платон не одобрил бы этого. Мы были у них сразу после Рождества, когда узнали, что они поженились. И на Пасху. Это был единственный раз, когда я видела их обоих. А в первый визит только Катерину. — Ариадна Андреевна, Вы сказали, обоих. Но не вместе, — уловил Ливен разницу. — На мой взгляд, трудно сказать, что они вместе, назвать их парой, хоть они и живут в одном доме. — Все так плохо? — князь стал теребить манжет рубашки на левой руке под темно-зеленым сюртуком, в который был одет, когда, поскользнувшись на прелых листьях, он упал у Вальтеров и обернул свою неловкость в шутку. — Скажите откровенно, как есть. Я должен знать. Обязан. — Немного лучше, чем было после Рождества. Тогда Катя… очень страдала, — постаралась я описать состояние Катерины, не вдаваясь в подробности. — Сейчас она уже, видимо, поняла, что ничего не изменить… — Ничего не изменить… — тусклым, безжизненным голосом повторил Дмитрий Александрович. — Как бы я хотел, чтобы это было не так… Он все еще теребил манжет и додергал до того, что из него выпала запонка. Он бы и не заметил этого, если бы я не обратила на это его внимание. Князь Ливен поднял серебряную запонку: — Благодарю Вас. Как я, право, неловок. Отвык, похоже, в глуши от… изысканного платья. — В глуши? — переспросила я. — Мне представлялось, что Вы отправились в Петербург. — О, нет, отнюдь не в Петербург, — покачал головой Ливен так сильно, что ему пришлось придержать цилиндр, чтобы он не слетел с нее, и произнес с нескрываемым сарказмом, — Петербурга я не заслужил. Его Сиятельство отослал меня в отдаленное имение и оттуда позволил отлучиться только пару раз в Верро, и то по его собственным надобностям. И лишь недавно… немного отпустил вожжи… Да и то потому, что нужно было уладить дела, которые потребовали моего присутствия теперь уже в Дерпте. Надеюсь, правда, что вскоре он разрешит мне переехать в мое поместье. Хотя, полагаю, я там не задержусь. — Отчего же? Вам оно не особо по душе? — Напротив. Мне оно очень нравится. Но у меня есть опасение, что отец может его продать. — Продать? Зачем? Он же недавно уже продал поместье в Феллинском уезде, — позволила я себе высказать мнение. — Ну, так что ему, — развел руками Дмитрий Александрович, — как говорится, хозяин — барин. Продать, чтобы еще раз показать, к чему может привести мое неповиновение. — Разве имение не Ваше? — удивилась я. — Оно только считается моим. На самом деле оно, как и все другие владения, принадлежит отцу, князю Александру Николаевичу. Мне позволено только жить в нем и на доход с него, и то, так сказать, с подотчетностью ему. Моим оно сможет стать только после кончины Его Сиятельства. Если он сочтет меня достойным наследником, — объяснил мне молодой князь Ливен. — Ну, или если он захочет подарить мне его раньше, в чем я сейчас весьма сомневаюсь… Увы, я очень зависим от отца… который, что уж теперь скрывать, пользуется этим… в своих интересах. После этого признания князя Дмитрия Александровича я лучше поняла, в каком положении он оказался. В случае женитьбы на неугодной отцу барышне, тот обещал лишить его не только наследства, но и всего, чем он располагал сейчас. То есть, почитай, пустить его по миру. Мужчина тридцати лет по сути жил милостью своего родителя, который распоряжался его жизнью, как считал нужным. Дмитрий Александрович, чуть помолчав, добавил: — Я люблю Катеньку всем сердцем, всей душой и всегда буду любить… Но как бы я мог смотреть ей в глаза, если бы Его Сиятельство сделал так, что у меня не оказалось бы ни гроша за душой, и я был не в состоянии содержать жену. Для меня это было бы бесчестием. И еще большим бесчестием, если бы у меня не осталось иного выхода, как самому жить за счет ее приданого, хотя бы какое-то время, да еще и воспитывать на него Паули… если бы Его Сиятельство и далее позволил мне растить брата, а не спровадил его обратно в то имение, где он жил один, пока я с разрешения отца не забрал его… то самое, куда Александр Николаевич, если так можно выразиться, сослал меня. — Я не совсем поняла Вас, Дмитрий Александрович. Павел до Вас жил не с родителями? — задала я уточняющий вопрос. — Нет. В том самом поместье на попечении слуг и гувернера. Он — талантливый, умный, милый ребенок, как Вы видите, внешностью пошел в Ливенов. Я приезжал к нему по мере возможности, а потом уговорил отца позволить забрать его себе. При этих словах князя мне пришла в голову мысль, так уж ли не правы были соседи в Феллинском уезде, предполагая, что в имение молодой князь Ливен приехал с сыном. Возможно, они ошибались только насчет того, что у князя умерла жена, поскольку таковой у него не бывало. Видимо, выражение моего лица было озадаченным и одновременно довольно красноречивым. Дмитрий Александрович догадался, о чем я подумала. — Господь с Вами, Ариадна Андреевна! Павел — не мой сын, хотя, исходя из нашей разницы в возрасте, это можно было бы предположить. Он — ребенок моих родителей, мой самый младший брат. Просто он оказался для них… лишним. — Как Вас понимать, Дмитрий Александрович? — Павел родился почти через пятнадцать лет после предыдущего сына Их Сиятельств. К тому времени у каждого из них была, можно сказать, по большей части своя жизнь… Но случилось так, что появился еще один ребенок, но ни отец, ни мать не пожелали заниматься его воспитанием… — То есть Вы в какой-то мере стали ему родителем? — Я — крестный брата. Я не мог позволить, чтобы такой прекрасный мальчик рос один в глухомани… Его Сиятельство согласился, чтобы я взял его к себе, когда ему еще не исполнилось семи. Он выделяет сумму на его содержание, но и я оплачиваю из своего кармана расходы на то, что отцу кажется ненужным, например, учителя музыки, учителя рисования… Если бы Александр Николаевич лишил меня средств к существованию, это отразилось бы и на Паули. В лучшем случае, если бы с женитьбой на Кате я потерял все, что предоставлял мне Его Сиятельство, а также… примирился с тем, что мне придется жить на ее приданое, я не смог бы дать ему то, что сейчас, потому что его содержание прекратилось бы совсем. В худшем, Его Сиятельство забрал бы у меня Павла… просто затем, чтобы еще больше отыграться за мою непокорность. И, полагаю, не позволил ему поступить в Пажеский корпус. Александр Николаевич обронил фразу, что для управления имением в медвежьем углу последышу хватит грамоты и арифметики… Кроме того, он грозился отписать все, что должно было бы наследоваться мной… одному недостойному родственнику… опять же только по той причине, что я посмел не подчиниться ему… Как видите, Ариадна Андреевна, куда ни кинь, везде клин… — князь Ливен снова вздохнул и на мгновение отвел взгляд в сторону шляпкой мастерской, которая располагалась на другой стороне улицы. Теперь мне стало ясно, что Дмитрий Александрович оказался еще в худшей ситуации, чем мне представлялось ранее. Старый князь шантажировал своего наследника не только его собственным будущим, но и будущим его любимого младшего брата, его воспитанника. — И Вы не сказали Кате обо всем этом? — Что Вы, Ариадна Андреевна, разумеется, нет… Только о том, что отец не позволил мне жениться на ней и грозился оставить меня… ни с чем… И Вы ей не говорите, прошу Вас. Ни к чему ей знать эти… унизительные подробности моего существования из-за… своенравности моего родителя. Вам я решился рассказать потому, что Вы — чуткая, сердечная дама и без сомнения переживаете за Катю. Мне не хотелось, чтобы у Вас сложилось мнение, что я… оставил Катеньку, спасовав перед отцом, струсив, если уж говорить прямо, и тем самым лишил счастья нас обоих… К сожалению, при всем моем желании я не мог пойти против воли Его Сиятельства… иначе бы имели место последствия, которых бы я не пожелал никому, даже врагу, не то что любимым людям — Кате и Паули… Я пообещала хранить слова князя в тайне и спросила: — Дмитрий Александрович, не сочтите мой вопрос неподобающим. Но почему Ваш отец был настроен так решительно против Вашего брака с Катериной? — Отец посчитал его чудовищным мезальянсом, хотя, конечно, он бы таким не являлся, я ведь собирался жениться не на нищенке, крестьянке, прислуге или актерке, а на графской родственнице с приданым… Поэтому я и питал надежду на согласие Его Сиятельства. Но, как оказалось, я был… наивен и глуп… каким может быть мальчишка, но никак не мужчина… Отец заявил, что этому браку не бывать, я могу дать свое имя и титул только той, кого он сам выберет мне в жены, иного варианта для меня нет и не будет никогда. Он был в ярости, что я дерзнул заикнуться о женитьбе на той, кого я люблю… — Но разве желание вступить в брачный союз по любви, когда при этом невеста имеет и хорошее происхождение, и неплохое приданое, это… проявление дерзости? — По его мнению, да. Как говорят, каждый видит со своей колокольни… Понимаете, Александру Николаевичу невесту выбрали родители… для продолжения княжеского рода — из графской семьи, с отцом-генералом… и настояли на скорой женитьбе именно на ней, после того, как умер его младший брат. А старший умер еще до его рождения… — Они опасались, что если с Вами, не дай Бог, что-то случится, то семья останется без наследника? — Да. Александр Николаевич был любвеобилен, это не секрет. По однажды брошенной им в гневе ремарке, предназначавшейся не мне — я был случайным свидетелем его откровения, я понял, что на момент женитьбы у него была пассия, с которой был роман, а не одна из многочисленных интрижек. Однако, родители сочли это не более чем очередным увлечением своего ветряного сына. И навязали ему в жены барышню с титулом, с приданым… и в чистоте которой не было никаких сомнений… а то ведь нельзя исключить, что… у опытной женщины дитя может оказаться и не от мужа… Княгиня ожидания его родителей выполнила, оказалась плодовитой, родила одного за другим четырех Ливенов мужеского пола и еще одного много лет спустя. Казалось бы, хотя бы дети должны были сблизить супругов. Но этого не произошло. За все годы брака между ними не возникло не только любви, но даже привязанности. Я не раскрываю семейной тайны, это известно в свете. Этот брак не принес счастья и радости никому… Его Сиятельство — властный и… своеобразный человек. Видимо, он посчитал, что коли у него самого не было удачного брака по любви, или хотя бы по симпатии, то и мне такого не полагается… И что я обязан подчиниться ему, как и он в свое время своим родителям… Александр Николаевич не говорил мне подобного, это лишь мое предположение… но, как мне видится, отнюдь не лишенное оснований… — То есть, если бы Его Сиятельство сам решил, что Вам необходимо жениться на своей родственнице, а Вы на тот момент не питали бы к ней нежных чувств, то Екатерина Владимировна могла бы стать Вашей женой? Дмитрий Александрович грустно улыбнулся: — О, да, тогда бы у меня был шанс на счастливый в будущем брак. Насколько я знаю, Ливены женились на дальних родственницах и не раз. Правда, насчет размера их приданного мне не известно. И были ли это браки по любви — тоже… Да и, честно говоря, нет никакого желания знать. Тема брака и сейчас, и в будущем для меня закрыта. Я не собираюсь жениться. Никогда… Впрочем, Ариадна Андреевна, полагаю, Вам это совершенно не интересно… Князь вынул из жилетного кармашка серебряные часы, но не открыл их, чтобы посмотреть, который час, а просто подержал в руке. — Вот, достаю их без всякой надобности, поскольку они — подарок Кати, часы ее дорогого батюшки. Она дала их мне при расставании… Я ими очень дорожу. Прикасаюсь к ним и представляю, как Катенька вложила их мне в руку… Я узнала часы, которые Катерина как-то показывала нам с Эрнестиной. — Ариадна Андреевна, я Вас не задерживаю? — поинтересовался князь Ливен. — А то, возможно, я отнимаю у Вас время и отрываю от важных дел. Я ответила, что мне некуда спешить. — Мне тоже. То, для чего отец послал меня в Дерпт, я уже выполнил. Больше у меня нет никаких дел. — Мне показалось, что Вы смотрели на шляпную мастерскую… Может, Вы намеревались обновить гардероб? — Обновить гардероб? — Дмитрий Александрович рассмеялся, но его смех был невеселым. — К чему новый гардероб в глуши? Кому там показывать новые наряды? Крестьянам или коровам? Думаю, на это бы Его Сиятельство сказал, что много чести… Нет, за новой шляпой я не собирался, и эта еще может послужить. Взглянул на мастерскую без всяких мыслей, как и прогуливался ранее, так сказать, вкушая глоток свободы… после заточения в поместье… — Неужели кроме Верро за все это время Вы никуда не выбирались? Вряд ли бы об этом узнал Ваш отец, ведь, насколько я могу представить, он был далеко. — Ох, Ариадна Андреевна, — Дмитрий Александрович снова вздохнул, — Вы не знаете Его Сиятельство, на что он горазд, на какие… выверты. Он вызвал меня в Пернау, куда приезжал по делам, требовавшим его личного присутствия. Оттуда, проделав часть пути по морю до Риги, он вернулся в родовое имение под Зегевольдом, где тогда и проводил время… В Пернау он решил мою незавидную участь и приставил ко мне одного из своих холуев. С ним я и уехал в имение, чтобы собрать наши с братом вещи. Хорошо, что мои кучер с камердинером… привлекли его к решению кое-каких вопросов, иными словами, отвлекли его на время, что дало мне возможность попрощаться с Катенькой. Иначе бы у нас и той последней встречи не было… Этот лизоблюд докладывал Его Сиятельству обо всем, что я делал. Следовал со мной повсюду, я был как под конвоем, так что побывать где-то кроме Верро у меня не было никакой возможности. Также по приказу Его Сиятельства он перлюстрировал мою корреспонденцию… Тут от неожиданности я закашлялась, подобное для меня выходило за всякие рамки приличий: — П-простите, что Вы сказали, Дмитрий Александрович? — То, что Его Сиятельство приказал ему просматривать письма ко мне и мои тоже. Не дай Бог, я бы попытался связаться с Катей или узнать о ней… Также мне было запрещено писать нашим с ней общим знакомым. Поэтому я и не обращался ни к Мейендорфам, ни к Вам с Дитерихсом. — Как же в таком случае до Вас дошла весть, что Катю выдали за Платона? — задала я интересовавший меня вопрос. — Что ж, я скажу Вам, как это произошло. Я зашел как-то к своему… надсмотрщику. В камине были не полностью сгоревшие бумаги. И я не смог сдержать своего любопытства. На обрывке одного листа почерком Александра Николаевича было выведено, что сразу после венчания Штольман увез девчонку в свою усадьбу в Эстляндии, так что теперь уже Дмитрий ничего не сможет натворить, поэтому контроль за ним разрешается немного ослабить. Но в любом случае пригляд нужен хотя бы до весны… Я тогда расшевелил кочергой угли и бросил на них бумаги, которые занялись пламенем. С ними сгорела моя последняя надежда обрести счастье с Катенькой. Дмитрий Александрович потер глаз, словно пытался убрать выпавшую ресницу. Но это была слеза, которую он смахнул, пока она не успела сбежать по щеке, и я не заметила этой, как он, вероятно, считал, слабости — слабости тридцатилетнего титулованного аристократа, князя, не имевшего права на счастье. Затем он произнес с мольбою в голосе: — Заклинаю Вас, Ариадна Андреевна, не говорите Катеньке, что видели меня. Для меня эта просьба была неожиданной и непонятной: — Почему же? Катя ведь Вас тоже не разлюбила. Она беспокоится, как Вы… Спрашивала у меня про Вас… — Это была бы не моя Катенька, если бы не спрашивала… Я же знаю, как болит ее сердечко… Но в том и дело. Это только еще сильнее разбередит ее сердечную рану. К чему ей еще больше переживаний? Может, со временем у нее хоть немного… наладится с мужем. Раз я не смог бороться за счастье с ней, то не имею права… осложнять ее брак, пусть даже такой, в который она вступила вопреки своему желанию. А если она узнает про меня, она не сможет этого скрыть, и Штольман поймет это… И ничего хорошего из этого не выйдет… Ариадна Андреевна, прошу Вас еще об одном, дайте мне слово, что Вы не расскажете о нашей встрече мужу. Не подумайте, что я не доверяю ему, в моих глазах Дитерихс — исключительно порядочный человек, но он может ненароком проговориться Штольману, а этого бы мне очень хотелось избежать. Опять же, чтобы у Катеньки не возникло еще больше проблем. Как бы я этого не желал, я должен остаться в прошлом… для ее блага… Остаться в прошлом для любимой женщины, по которой так страдал, ради ее блага… в браке с ненавистным ей мужем… Мне было обидно и за Дмитрия Александровича, и за Катю. Не заслужили они столько мучений. Теперь уже я покачала головой. А князь снова попросил об одолжении: — Ариадна Андреевна, прошу Вас, приглядывайте за моей Катенькой… как уж получится. У нее ведь не осталось ни одной души, которая бы сопереживала ей. Конечно, я пообещала ему, что, если будет такая возможность, то буду проведывать ее. И еще сказала, что моя подруга графиня, родители которой владеют соседним имением, как только подрастет ее дочь, будет приезжать к ним как прежде и без сомнения не оставит Катю в одиночестве. — Это хорошо. Очень хорошо. Благодарю Вас за Ваше участие и доброту. Без Вас Катеньке было бы еще тяжелее… хотя куда уж тяжелее… Ей гораздо хуже, чем мне… А ведь это я позволил случиться тому, чтобы она страдала… — Полноте, Дмитрий Александрович. Не корите себя. К чему это, если, как было сказано ранее, ничего уже не изменить… — Да, к сожалению, ничего… Придется смириться… и постараться заставить себя жить дальше… Хотя жить как прежде невозможно… Простите, Ариадна Андреевна, что я сказал больше, чем следовало… и, возможно, больше, чем Вы были готовы услышать… Я заверила князя, что он не сказал ничего лишнего, и что я была польщена оказанным им мне доверием. На этом мы с князем Ливеном попрощались и расстались, и я больше никогда не видела его. Дорогой Яков, я знаю, что отняла у вас немало времени, пересказав Вам наш разговор с Дмитрием Александровичем так подробно. Он имел место более сорока лет назад, а кажется, как будто это было на днях. Меня настолько потрясли обстоятельства, в которых князь оказался из-за жестокосердия и непримиримости своего отца, сломавшего жизнь и ему, и Кате по своей прихоти, что эта беседа со всеми подробностями осталась в моей памяти на долгие годы. Мне показалось, что для Вас будет важно узнать даже мелкие детали, чтобы иметь более четкую картину об отношениях Дмитрия Александровича и Вашей матушки и, как я надеюсь, понять, что вряд ли у них был шанс на совместное будущее, даже при горячем желании князя. Этот разговор мне запомнился также открытостью и искренностью Дмитрия Александровича, а еще тем, насколько сильными были его чувства к Кате. К моему огромнейшему сожалению, Вашим родителям не суждено было пройти по жизни рука об руку. И они отважились познать любовь друг друга, соединив вне брачного союза не только свои сердца и души, в чем я ни в малейшей степени не могу их упрекнуть. Будучи наедине со своими страданиями, не считая брата, который не мог в силу своего юного возраста в полной мере разделить его переживания, Дмитрий выплеснул их на человека, который знал его любимую и которому он, судя по всему, доверял. Ариадна Дитерихс стала для князя Ливена жилеткой, в которую он, как говорят, поплакался. Подробности, пересказанные Ариадной, снова ошеломили Якова. Оказывается, у Дмитрия не было совершенно ничего своего, как говорится, все до последней рубахи принадлежало его отцу, и если бы он пошел наперекор ему, тот бы оставил старшего сына и наследника голым, можно сказать, в прямом смысле этого слова. Тут уж как бы самому не пропасть, не то что содержать жену. А жить на средства из приданого Кати Дмитрий не мог, в этом Яков его понимал и поддерживал, это бесчестие, по-иному это и не назвать, если ты не охотник за приданым, человек без достоинства и стыда… Скорее всего, многое из поведанного Ариадной, Павлу не было известно, например, о том, что, пожертвовав своей любовью и счастьем с Катей, Дмитрий не только предотвратил то, что отец мог бы, как грозился, отписать все Гришке, который бы промотал потом все состояние Ливенов, но и не допустил того, чтобы судьба его любимого Паули была поставлена под угрозу. Каково Павлу будет узнать об этом… А узнать он должен обязательно. Как и о том, что кроме того, что отец запретил Дмитрию жениться на Кате, он еще и по сути держал его под арестом в течение нескольких месяцев. Навряд ли Дмитрий рассказывал такие подробности младшему брату. Павел, наверное, представлял, что они просто поехали в то имение, где он рос, так как Его Сиятельство так распорядился, как бывало относительно их пребывания в других поместьях. Яков обратил внимание на одну деталь, которую не выделила Ариадна, что старый князь был осведомлен относительно того, что возлюбленую его сына выдали за Штольмана, и что тот увез ее в свою усадьбу в Эстляндии. Его об этом известили? Или же Его Сиятельство приложил руку, в которой были деньги, для того, чтобы это произошло? Подмазал Вальтеру, чтобы тот заставил племянницу жены поскорее выйти замуж, желательно за того, кто живет у черта на куличках. Не сам, разумеется, князь Ливен бы не пал так низко, чтобы ехать к какому-то отставному офицеришке, он и к сыну-то не поехал, а вызвал его в Пернау. А через одного из своих холуев, который представлял его интересы. Скупой беспринципный Вальтер, понятное дело, согласился — за деньги и не такое сделаешь, да и утруждать себя не нужно, на примете уже есть мужчина, живущий довольно далеко, да еще и давно положивший глаз на прелестную барышню с приданым. Старый князь Ливен определенно знал, на какие слабые места давить, чтобы заставить ему подчиняться. Яков усмехнулся, Александр Николаевич при всех талантах вершителя судеб своих близких и интригана в чем-то был недальновиден. Он считал, что после того, как Екатерина Ридигер стала женой Штольмана, Дмитрий ничего не сможет натворить. А он-таки умудрился натворить, точнее, сотворить сына с любимой женщиной, с которой отец, деспот и самодур, разлучил его.