Через годы, через расстояния

Яков еще раз просмотрел письмо Ариадны. Сколько же всего выпало на скорбную долю Дмитрия и Катеньки. Безусловно, жить как прежде было невозможно. В его жизни тоже было подобное, но обстоятельства были иными. Он произнес те же слова, что и Дмитрий Александрович, в ту ночь, когда чуть позже они с Анной стали мужем и женой… без обряда венчания… Однако, Анна, слава Богу, была его и только его женой, в отличие от возлюбленной Дмитрия. Яков положил листы к уже прочитанным и перевел взгляд на портрет семьи князя Ливена, о которой тот мечтал, но которая существовала только в его воображении и на холсте художника. И ему снова стало горько. Он долго смотрел на придуманный Дмитрием Александровичем идиллический семейный портрет. Тихий звук отвлек его от созерцания. Он и не заметил, как от переживаний начал теребить манжет на левом рукаве и дотеребил до того, что от него оторвалась пуговица и упала, ударившись о ножку стола. Яков поднял ее, сначала усмехнулся, а затем, сам того не ожидая, рассмеялся. Не один Дмитрий Александрович в волнении терял запонки, он сам ему под стать. Он не знал своего настоящего отца, но, как ни странно, перенял его привычку… и, возможно, не одну. Что ж, что ни говори, а он — сын своего отца… тоже Ливен… Якову нужно было сменить рубашку. Ему показалось, что количество рубашек и белья в комоде в сравнении с тем, что было, когда он оставался один во время отъезда Анны в усадьбу Павла, немного уменьшилось. Вероятно, Марфа убрала то, что было похуже или заштопано, чтобы освободить место для нового. Он положил пуговицу в ящик к рубашкам, Марфа потом пришьет. Все же хорошо, что Анна с Марфой решили заказать для него рубашки и нательное, чего он так и не удосужился сделать сам. Правда, у Шнайдера произошел конфуз — он пояснил, что его помощник был занят, поэтому к портному пришлось зайти самому, подразумевая, что целью визита был опрос свидетеля, а Шнайдер посчитал, что Штольман говорил про то, чтобы забрать заказ. И из-за этой путаницы он невольно поставил Коробейникова на один уровень с денщиком… Вот как может быть, когда каждый думает о своем… Но подобное недоразумение случилось не в первый раз и не в последний. А данным можно будет повеселить подполковника Ливена, который сам не имел денщика, поскольку был против подобного услужения… А, возможно, и… повеселиться самому. Белье, вполне вероятно, было заказано на деньги, полученные Марфой от Его Сиятельства, и он может в следующий приезд князюшки подарить ему кальсоны. Павел был примерно его комплекции, только на вершок-полтора повыше, вряд ли эта разница была существенной для такого предмета одежды, это не длина рукавов у сюртука. Он с ехидцей представил, как вручит Павлу этот замечательный подарок. И попробуй тот откажись. Конечно, у князя Ливена своего исподнего было в избытке, но, как сказал ему сам Павел, дареному коню в зубы не смотрят… Яков припомнил еще раз штопанное белье, которого теперь не было в комоде, у князя Ливена такого уж точно не водилось. Хотя… не водилось у Павла Александровича, который теперь был заместителем начальника охраны Императора, а у маленького Павлуши, жившего на попечении дворни в глухомани, вполне могло быть что-то залатано. Зачем ненужного родителям ребенка одевать с иголочки, пусть он и князь? Да и у Дмитрия Александровича, которого отец запер в том же отдаленном имении, за несколько месяцев также что-то могло прохудиться. К чему ему там новое — и поношенное бы сошло, кого стыдиться? У Дмитрия определенно тогда не было любовницы, перед которой могло бы быть неловко, ему было не до женщин, он убивался по Катеньке, а слуги видели и не такое. А новые наряды, чтобы их лицезрели крестьяне или коровы — слишком много чести, как, мнению Дмитрия, мог выразиться Александр Николаевич. Даже деловые встречи по поручениям отца не стали поводом для приобретения Дмитрию обнов. Его сюртук был, в лучшем случае, с прошлого года, как и цилиндр. И последний он еще собирался носить, как, вероятно, и сюртук. По-видимому, князь Александр Николаевич считал, что нового гардероба его старшему сыну, пребывавшему в опале, не полагалось. Как говорится, почувствуйте, князь, на своей шкуре, точнее, коже, что Вы не достойны милостей родителя. И что даже то, что на Вас надето, Вам не принадлежит… А ему самому новый костюм бы не помешал. Но теперь он, скорее всего, уже будет заказан в Петербурге — бывший чиновник по особым поручениям, а ныне начальник Затонского сыскного отделения надеялся, что перевода в столицу ждать не более нескольких месяцев. Костюм будет непременно пошит у портного, который обшивал Его Сиятельство князя Ливена. Не потому, что он хотел бы этого сам, хотя портной у Павла без сомнения был отменный, вон как идеально сидел на нем костюм — Яков посмотрел на их с Павлом снимок, который был опубликован в «Затонском телеграфе», а потому, что новоявленный родственник другого варианта бы не приемлил. А спорить с ним порой, как выяснилось, бывает себе дороже. Яков облачился в свежую рубашку. Галстук повязывать он не стал. Повяжет, если Анна решит пойти куда-нибудь. Хотя это маловероятно после того, сколько времени она находилась в городе. Примерка была долгой и утомительной процедурой даже для тех дам, которые имели страсть к новым туалетам, что уж говорить про Анну. Но жилет он надел и поправил цепочку от часов. Эти часы он приобрел, когда стал чиновником по особым поручениям. Часы были дороговаты, но очень ему приглянулись. Их покупку он оправдал тем, что должен был соответствовать новой должности. Теперь у него были еще одни часы, часы деда Владимира Дмитриевича. Яков вынул их из того ящика, где держал свои сокровища, которые бережно хранил с детства и юности. Положил их на ладонь. Часы как часы. Никаких особых эмоций, как Дмитрий, по большей части достававший их, чтобы представлять, как Катенька вкладывала их в его руку, он не испытал. Возможно, потому, что фигура деда была для него далекой, новости о нем он принял к сведению, принял головой, а не сердцем, как те, что касались его матушки и Дмитрия Александровича, завещавшего ему свой перстень, надев который, он однажды вдруг почувствовал себя Ливеном… В этом же ящике хранился портрет матушки, который ему отдал Саша. Какой прелестной была его маменька, Катенька, как называл ее любимый. По тому, какой юной была Катя на изображении, он мог бы предположить, что оно было выполнено, когда она еще была барышней. Но на миниатюре была надпись Екатерина Штольман, а не Ридигер, следовательно, Катя тогда уже была замужем за Платоном Павловичем. Если Штольман относился к ней уже в начале брака довольно равнодушно, без особой симпатии, а потом, когда она родила сына от Ливена, с холодным безразличием, за которым скрывались злоба и неприязнь, то каким образом вообще появился этот портрет? Конечно, это был не самый важный момент из жизни матушки, но было ему интересно. Яков приступил к чтению к следующих листов воспоминаний Ариадны. Яков, мой милый мальчик, разговор с князем Ливеном не давал мне покоя, даже после того, как я вкратце поделилась им с Кристианом, который, как мне показалось, тоже сочувствовал Кате и Дмитрию Александровичу. Князь просил меня не говорить о нашей встрече мужу, а о том, что я могла рассказать о нем изображению нашего умершего сына, конечно, не догадывался. Я посчитала, что никому урона от этого не будет. Рихард в один из вечеров заметил, что в последнее время я сама не своя, я ответила, что все переживаю за Катеньку, за то, как ей живется в этом браке. Рихард снова сказал, что, даст Бог, все наладится. У меня же были большие сомнения по этому поводу, но открыться мужу я не могла. Скорее всего, останься я дома, Рихард стал бы выспрашивать о причине моего беспокойства более настойчиво, но через день я уехала в Мейендорф. Там, несмотря на мою огромную радость от встречи с Эрнестиной, Фрицем и племянниками, меня не отпускала печаль, поскольку мои мысли снова возвращались к тому, что я узнала от князя Ливена — о чем еще мне было думать ранее в дороге, как ни об этом. В такой момент меня застала Эрна — я, отложив книгу, смотрела, как она определила, в никуда. Она спросила, все ли ладно у нас с Рихардом, на что я честно ответила, что все было в порядке. Что мои переживания были о Кате, которую я снова навещала в Пасху, о чем собиралась рассказать ей тет-а-тет, а не в письме, раз уж мой визит к ним был намечен вскоре после этого. Зимой я писала ей о том, что видела Катю после Рождества, о том, как она страдала, разумеется, без тех деталей о первой брачной ночи, которые поведала мне Катенька в минуту отчаяния. Эрне тоже было бесконечно жаль девочку, которую разлучили с любимым мужчиной и заставили выйти за другого. Сама-то она, слава Богу, была замужем за любимым и счастлива в семейной жизни. Я описала то, что было в Вайваре, и сказала, что Рихард уповал на то, что положение улучшится. Эрнестина покачала головой — она не питала такой надежды, как ее брат. Рихард, как некоторые мужчины, был несколько наивен в вопросах как любовных, так и касающихся брака. Она не верила, что по отношению к Кате можно было применить фразу «стерпится-слюбится». Стерпится — возможно, при условии, что Платон всячески проявлял бы себя как ласковый и заботливый муж, но этого она от него не особо ожидала. И я подтвердила ее суждение об этом. Слюбится — отнюдь, Эрнестина, как и я, видела, что чувства Кати к князю Ливену были глубокими, сильными, настоящими, любовью, а не влюбленостью юной барышни. Если бы она была только влюблена, как и многие девицы ее лет, польщенные вниманием привлекательных мужчин, имевших титул и положение, притом, то одного, то другого, возможно, со временем она смогла бы влюбиться и в своего мужа. В конце концов, Платон — красивый мужчина, не стар, без физических изъянов, а что еще нужно барышне для того, чтобы вздыхать по нему. Вон, как, к примеру, ее подружка по пансиону, лишь мельком увидевшая его, тут же записала его в свои обожэ. Но с Катенькой Ридигер все было по-другому. Забыть о своем любимом Дмитрии, с которым она намеревалась прожить в браке всю жизнь, и увидеть в навязанном ей муже предмет для сердечного интереса, она не могла. Я поинтересовалась, как шла жизнь у Вальтеров после того, как они насильно выдали Катю замуж. Эрна ответила, что так и не видела их с того раза, когда я прощалась с ними и Катей в прошлом году. Вальтеры никого из соседей к себе не приглашали и ни у кого не появлялись. Но ей стало известно кое-что от экономки Ирмтрауд, которая, памятуя о нашей любви и привязанности к Энгельберту, чуть больше двух недель назад пришла с поклоном просить барона и баронессу Мейендорф о том, чтобы они помогли найти ей новое место, хоть старый хозяин и упросил ее остаться в доме, и она терпела, сколько было сил. Все началось еще осенью, когда уехал князь Ливен. Тогда Вальтер запретил Кате выходить из дома в буквальном смысле, иными словами, не дальше беседки. А Агате Генриховне запретил знаться с Мейендорфами и Дитерихсами, так как они как и она сама потакали порочной связи Катерины с князем. Я была ошарашена. Такой наглости я не ожидала даже от Карла Вальтера: — Это мы потакали порочной связи?! Какой же бесстыжий человек! Он сам всячески потакал этому! Позволял Кате оставаться с Дмитрием Александровичем наедине, отпускал ее с ним в его имение… А виноватыми сделал нас?! — Ну, а кого еще? — развела руками Эрна. — Все кругом виноваты кроме его самого. В своем глазу бревна не разглядеть. Он постоянно набрасывался на Катю с обвинениями, но это ты и сама знаешь. Доставалось всем, и жене, и прислуге. — А прислуге… за какие заслуги, точнее, пригрешения? — не поняла я. — Так привечала коварного обольстителя князя, чай ему смела подавать. — Вот уж поистине смертный грех, который надо замаливать, чай гостю хозяев подавать, по их же распоряжению, — я не смогла сдержать саркастического замечания. — Ну, был бы человек, а обвинить его можно в чем угодно, тем более, прислугу… В общем, недовольство и придирки Вальтера продолжались все время, конечно, больше всех попадало Кате… А в первых числах ноября как-то вечером хозяева приказали собрать все вещи барышни, сообщив, что теперь она будет жить у других родственников, и наутро увезли ее. — Жить у других родственников? — снова поразилась я. — Они даже не признались, что собирались выдать Катю замуж? Сделали это в тайне даже от челяди? — Да, видимо, чтобы через слуг до нас не дошли слухи. Вернулись они дней через пять, сказали, что родственники забрали Катерину в другую губернию. Труди взяла это на веру и понадеялась, что те люди будут относиться к ней лучше бессердечного дядьки Вальтера. А в прошлом месяце она случайно услышала, как Вальтер выговаривал жене, что пристроил ее распутную племянницу за какого-то дворянчишку Штольмана, а ведь мог породниться с бароном. — Не с князем? — уточнила я, думая, что Вальтер имел в виду князя Ливена. — Я тоже переспросила Труди, нет, с бароном. Но каким, она не знает, она же не могла спросить об этом. А то, что Катерину выдали за Платона Штольмана, было для нее полной неожиданностью и потрясением. Да, господин Штольман приезжал на день в конце октября, но после его визита ничего не изменилось. Вальтер по-прежнему ругался на чем свет стоит, Катерина все так же плакала. Имтрауд думала, что она горевала по Его Сиятельству. Она тоже видела, что барышня и князь любили друг друга. Пусть не сложилось, что они поженились, всякое бывает, но зачем было тут же отдавать девочку за мужчину вдвое старше ее, притом, когда у нее все еще были чувства к ее кавалеру? Разве нельзя было подождать, когда она хотя бы немного отойдет от горя? Причин-то для столь поспешного брака уж точно не было. Имтрауд стало еще больше жалко Катерину. А Вальтер стал еще более неприятен. Тогда она и решила, что с нее хватит, далее оставаться в доме такого подлого человека она не обязана. Мы с Фрицем оставили Труди у себя, пока не найдется ей приличное место, экономка нам самим была не нужна, а предлагать ей на постоянной основе должность ниже той, что она занимала в доме Энгельберта Вальтера многие годы, нам казалось неправильным. Но всего через неделю подвернулась оказия, у знакомого Фридриха в поместье к югу от Феллина экономка выходила замуж и уезжала к мужу. Теперь Имтрауд служит в хорошем доме, который ей подходит. Я порадовалась за Труди, хоть ей повезло, несмотря на то, что поводом к изменению ее положения послужила новость, которую она не смогла принять. Меня же озадачило, как получилось, что Имтрауд узнала о замужестве Катерины лишь недавно. Ведь нам стало известно об этом в Рождество, прислуга непременно должна была разболтать об этом по округе. Эрна ответила, что когда гости поделились новостью, никого из слуг в гостиной не было. А потом они с Фрицем ни в чьем присутствии это не обсуждали. Ей было интересно другое, как Вальтер разжился деньгами. Со слов экономки в самом начале весны Вальтер обзавелся хорошей верховой лошадью и ждал какую-то важную коробку из Германии, постоянно спрашивая о ней и говоря, что в ней ценное приобретение. На какие шиши, как выразилась Эрнестина, были сделаны покупки, если урожай в том году был ничем не лучше, чем в другие годы, а дохода кроме как от имения и пенсиона у отставного военного не было. Она бы поняла, если бы жених Кати как-то отблагодарил ее дядьку за невесту с приличным приданым, как, возможно, тот неизвестный барон, которого помянул Вальтер, но Платон Штольман был не из тех, кто будет отдавать что-то из того, что ему досталось. Насчет последнего Эрна была совершенно права, Платону это было не свойственно. Однако, по моему мнению, все же был человек, заинтересованный в скором браке Екатерины Ридигер и имевший средства подкупить Вальтера. Князь Александр Ливен, который потом писал надсмотрщику сына, запертого в дальнем имении, о том, что Штольман после свадьбы увез Катю в свою усадьбу в Эстляндию. В его интересах было поторопить события, чтобы у его сына ни осталось ни малейшего шанса на счастье с Катей. Яков, то, о чем я сейчас написала Вам, лишь мои домыслы. Но мне кажется, моя догадка была правильной. Кому еще было выгодно столь скорое замужество барышни Ридигер, и кто был готов заплатить за это Вальтеру. Другая персона мне не пришла на ум ни тогда, ни в течение многих лет после того. Но сказать даже Эрне об этом я не могла, иначе пришлось бы пересказать ей хотя бы часть откровений Дмитрия Александровича, а я не считала это допустимым. Я ответила, что, вероятно, у Вальтера все же был какой-то другой источник дохода, о котором мы не знали, или же, например, он выиграл существенную сумму у кого-то в карты. Последнее показалось Эрнестине вполне достоверным, Вальтер как-то обыграл Фридриха, а тот был весьма неплохим игроком. В один из дней в первой декаде июня как-то после полудня мы сидели в беседке, и у Мейендорфов появилась госпожа Вальтер. Она была в черном платье. И хотя она часто носила одежду темных тонов, мы сразу поняли, что такое платье было неспроста. Агата Генриховна приехала сообщить нам, что ее муж умер, нелепо погиб, как она выразилась, в имении полковника Брюггена, с которым он ранее вместе служил. Подробностями она не поделилась, а мы не посчитали возможным расспрашивать ее. Мы выразили ей соболезнования в связи с потерей супруга. Похороны были намечены на следующий день. Барон Мейендорф извинился за то, что мы не сможем поддержать ее на них, поскольку будем в Феллине, где у него дела. Мне показалось, что Агата Генриховна этому нисколько не удивилась. Мы уехали в Феллин на следующий день. Фридриху на самом деле нужно было в город, в банк, но не обязательно в тот день. Он использовал эту поездку как предлог, чтобы избежать присутствия на похоронах неприятного нам человека, в то же время сохраняя приличия по отношению к вдове. Как нам позже стало известно, никто из соседей на похоронах Карла Вальтера не появился, у всех нашлись неотложные дела именно в тот день. На них были только полковник Брюгген с еще одним господином, который не произвел положительного впечатления на тех, кто его видел. Я написала Рихарду о Вальтере, а в двадцатых числах он приехал к Мейендорфам. Незадолго до этого ему пришло письмо от Платона. Тот писал, что Агата Генриховна сообщила ему о смерти Вальтера. Конечно, эта новость дошла до него уже после похорон, но даже если бы это произошло до, он все равно бы не смог попасть на них, так как был далеко, на севере уезда, а для Катерины дорога была бы еще более длинной. Я весьма сомневалась, что Катя бы приехала проводить в последний путь дядьку, который сломал ей жизнь, даже если бы до Вальтеров ехать было всего несколько часов. Скорее всего, она бы сказалась больной. Еще Платон писал, что у барона Корфа в Нарве гостила младшая сестра, жившая после смерти матушки со старшей замужней сестрой в Псковской губернии. Платон с Катериной виделись с ней пару раз, она была милой, приятной девушкой двадцати лет, внешне мало похожей на брата. Ей хотелось заказать небольшой портрет для своего жениха у местного художника, и Корф предложил, чтобы он сделал и портрет Екатерины Владимировны. Обе миниатюры, написанные мастером, были удачными, хотя Катерина была у художника всего два раза в отличие от барышни Корф, которая, живя в Нарве, могла позировать гораздо больше. Рихард сказал, что расценил это как знак того, что отношения между Платоном и Катей становились лучше. Мы с Эрной переглянулись — мы пребывали в полной уверенности, что в отличие от жениха барышни Корф, мужа Кати портрет совершенно не обрадовал, но Платон согласился на него, только чтобы не выглядеть подозрительно в глазах барона, считавшего, что Штольман был расположен к своей жене. Теперь Яков знал, что благодаря некой барышне Корф и ее брату появился портрет Кати, который потом оказался у ее любимого Дмитрия Ливена. Как и когда это произошло, сказать было трудно. Катя могла подарить его Дмитрию после той единственной ночи, следствием которой стало появление на свет их сына. А могло статься и так, что Платон Штольман после смерти неверной жены отдал или, возможно, продал его князю Ливену, как и тот, что Анна случайно нашла в комнате Дмитрия Александровича в усадьбе Павла. Скорее всего, портрет Катерины с маленьким сыном, не являвшимся родной кровью ее мужа, был сделан в тайне от него, возможно, тем же самым художником из Нарвы. Яков сравнил изображения — они были выполнены в одной манере, подписи казались схожими, правда, разобрать имя было весьма сложно, но это не имело большого значения, поскольку вряд ли бы оно было ему знакомо. Яков был безусловно рад, что у него теперь были портреты матушки. Но сейчас, после того, как он внимательно изучил их, ему казалось, что они были, если можно так сказать, невыразительными. Просто нарисованные кистью и красками лица, довольно похожие на оригинал, не более того. Вполне вероятно, что так получилось потому, что Кати не было возможности бывать у художника столько раз, сколько понадобилось бы ему для того, чтобы сделать портреты более живыми. Или же художник был довольно посредственным и не имел таланта вдыхать в свои работы жизнь, как это умел Альбрехт, нарисовавший маленького Кристиана Дитерихса, а также тот, кто написал портрет несуществующей семьи князя Ливена. Этот художник тоже без сомнения обладал большим талантом.