Весь интернет знает

      Минувшие десять лет Годжо Сатору провел в крайне непонятном состоянии: его жизнь стала уж больно похожа то ли на непрекращающийся хаос, то ли на слишком затянувшийся сон. Череда событий, из которых хитрой паутиной была соткана его повседневность, пестрила пугающим разнообразием дел и бесконечными цепочками незнакомых номеров, с которых ему стабильно пару раз в неделю звонил какой-нибудь новый член пиар-команды с каким-нибудь особенно дурацким вопросом.       Занять каждую секунду своего времени и потратить ее с максимальной пользой — вот какую цель Годжо упрямо преследовал, будто зависимый, изо дня в день, из месяца в месяц, и у него это, конечно же, получалось. В конце концов, Сатору был всегда способен на все, за что бы ни взялся, а потому и новые рекорды, и более высокие строчки в чартах, и полностью заполненные многотысячные стадионы, набитые сходящим с ума от его голоса народом, не могли принести ему должного насыщения.       Так и было. Ощущение пустоты, чего-то давно утерянного; беспричинная тоска по тому человеку, которым ты был раньше.       Годжо оставался голодным к жизни и был бесконечно, безнадежно одинок.       Это чувство довольно просто и даже правдоподобно смазывалось благодаря вечным скитаниям по миру и все время меняющимся окружающим декорациям: цветущая сакура в Японии, небоскребы Нью-Йорка, утонченность Европы и невыносимая жара Латинской Америки; множество проходящих лиц, ослепляющие софиты на сцене, проглоченные слезы в горле во время очередной песни, на самом деле когда-то посвященной Сугуру. Были мелочи, о которых никто не должен был знать, но они тяготили.       Вычеркнуть, снова вернуть, снова вычеркнуть, забыть про Гето, никогда не забывать про Гето, отпустить, держать, снова отпустить.       В конце концов они всегда отпускали друг друга.       Ах, если бы. Годжо ведь не отпускал.       В любой точке мира его привычная схема практически не менялась: после концерта Годжо либо продолжал свое больное веселье, подслащенное единственной целью выбить из головы все лишнее, либо уставал настолько, что кроме манящего тепла кровати и тишины гостиничного номера его искренне ничего не интересовало. В первом случае Сатору много-много пил, убеждая себя в том, что это правда весело, а музыка в зоне VIP какого-то пафосного клуба громкостью больно била по ушам, и многолетний элитный виски тек по его подбородку медовым ручьем, который затем шершавым языком слизывала с его шеи какая-нибудь девчонка, имя которой Годжо обычно даже не трудился запомнить.       Иногда на этом все заканчивалось, иногда вместо девушки был парень, а иногда Годжо и вовсе не нужен был никто. Иногда они ехали в его номер, иногда они шли в кабинку туалета в клубе, а иногда хватало и одного салона тачки, на которой Годжо в него приехал.       Мнимая вариативность отвлекала, создавая приятную иллюзию.       Всегда Годжо чувствовал к себе отвращение, всегда хотел закончить карьеру, потому что она будто делала его грязным. Сплетни, теории, непрекращающееся пристальное внимание: это все было до ужаса утомительным, и не всегда возможность выплескивать себя в музыку оправдывала последствия.       А еще Сатору всегда хотел знать, как там Сугуру, но это было невозможно (единственную их общую подругу — Секо — Гето попросил ничем не делиться с Годжо), и с этим нужно было смириться.       С этим невозможно было смириться.       Тишина очередного номера в пятизвездочной гостинице была для Сатору единственной подругой, и в ее шепоте он ощущал спокойствие, а иногда — шипящий призыв к действию, которое никогда не собирался на самом деле исполнять. Что-то вроде того, когда лунный свет лучом бьет в окно как-то особенно ярко и обнажающе, будто клинок поздней ночи, экран телефона тускло горит приложением «контактов», хоть номер известен и наизусть, и все в душе борется, там гроза и шторм, и так хочется позвонить, услышать просто голос и сразу сбросить. Или, может, обменяться парой слов.       Годжо тогда до хруста костяшек сжимал телефон в руках, ведь бросать его в стену каждый раз было бы чересчур драматично и в один момент обернулось бы ему дополнительной статьей расходов. Иногда он улыбался, вспоминая прошлое, а иногда слезы жгли ему глаза и тушили едва горящий огонек надежды в его душе. Он никогда не знал наверняка, что именно почувствует, какие именно моменты будет вспоминать, но это всегда было больно.       Вот бы никогда не знать тебя, Сугуру.       Я ведь постоянно жалею о тебе.

***

      За десять лет Гето Сугуру ни разу не пролил слез из-за Годжо, не пытался сетовать на несправедливость судьбы или проклинать ее за их расставание.       Он не хотел звонить ему, не хотел увидеть его лицо или услышать знакомую хрипотцу в голосе, который, впрочем, и так окружал Гето, куда бы он ни шел, потому что песни Годжо слушали почти все японцы.       Со стороны это можно было принять за безразличие, но так просто было проще: сердце в груди посадить на замок с неаккуратной гравировкой «так надо» и больше не пытаться его взломать. Высечь из воспоминаний боль и оставить только легкую, немного опьяняющую ностальгию, которая вспыхивает, как зажженная сигарета в ночной темноте, и там же потухает.       Гето переехал из Токио, который душил его своей многолюдностью и непрерывно бьющим вверх родником жизни, в облаченный в зелень пригород. Маленький домик, который он мог позволить себе снимать, был уютным и в какой-то степени аскетичным. это сатору любил накупить всякий хлам       Интернет, хвала небесам, уже почти полностью забыл имя Гето Сугуру, как неизменно забывал всех не представляющих интереса личностей, и это оставляло некий вкус свободы на его губах.       Быть никем снова было приятно.       За эти годы Гето нашел себя в двух сферах: открыл свою кофейню неподалеку от дома, взяв деньги на нее в кредит, и написал собственную книгу под псевдонимом Кендзяку, которая нашла свою небольшую группу поклонников, но этого было вполне достаточно.       Гето любил кофе и любил книги. Ему нравилось некое ощущение контроля над ситуацией, когда что-то принадлежит тебе и только тебе одному: самому обставить, самому разработать меню, самому быть баристой, самому придумать сюжет, самому ввести в свою книгу двух персонажей-друзей детства, которых так трагично разведет жизнь.       Если это твое, то никто не имеет права забрать это или подмять под себя, и речь шла не только о собственности.       И когда по старому винтажному радио, которое Сугуру повесил на стене, играла очередная песня Годжо (удивительно, как его вечно раздражающий голос мог быть столь красив), Гето брал свою кружку с черным кофе, немного разбавленным апельсиновым соком, садился на своей скромной веранде и закуривал сигарету.       Он не скучал по Сатору.       Он правда не держался за воспоминания о нем и не хотел узнать, что бы было, если бы тогда он не струсил и остался.       Он не считал, что совершил ошибку.       Он больше не верил, что был недостоин Годжо.       Он не хотел разбить экран телефона, когда видел снятые папарацци фотографии из клубов, где в объятиях Сатору каждый раз светился кто-то новый. Это было так неудивительно.       Он не врал Секо, когда говорил, что все в порядке.       Он не пытался построить новые отношения, чтобы впоследствии осознать, что на самом деле каждый новый человек просто представляет собой очередной пазл в картине под названием «Годжо Сатору».       Это не было важно.       Это не было больно.       Он не жалел.       Глупый лжец, сотри все эти жалкие «не».

***

      В один зимний день, больше похожий на зацикленный холодный кошмар, а не на снежную сказку, Годжо сидел в набитом народом кафе и раз в несколько минут нервно поглядывал на часы на запястье. Его самолет до Южной Кореи отлетал через три часа, вещи были абсолютно не собраны, важные звонки со вчерашнего дня — не подняты, но волноваться об этом было бы абсурдно, поэтому Сатору и не стремился начинать.       Секо опоздала к нему на тридцать минут и в своей абсолютно спокойной, но ужасающе жестокой манере прошлась трехэтажным матом по каждой медленной машине, которую только успела разглядеть в вечерней пробке по дороге сюда. Годжо почти сразу почувствовал родной запах сигарет, исходящий от нее постоянно, словно парфюм, и незаметно поморщился, но скрыл свою нелюбовь к нему за широкой искренней улыбкой. Он соскучился по подруге: один ее вид вызывал у него укол ностальгии.       — Чем обязан такому внезапному приглашению? — спросил Сатору, ленивым и уверенным жестом подзывая официанта и заказывая на свой столик самое лучшее вино в заведении.       Секо почти не улыбнулась, но ее взгляд излучал тепло. Она мечтательно положила голову на сцепленные пальцы.       — Наша с Утахиме свадьба будет через месяц, — почти торжественно объявила она. — Придешь?       Годжо замер. Утахиме с Секо встречались еще с самого колледжа: хотя Иери и училась в Киото, они познакомились на каком-то студенческом мероприятии и нашли общий язык почти сразу же. Признаться честно, Сатору даже подумывал, что они уже давно поженились, но просто не оповестили его об этом: Годжо смиренно привык к тому, что из-за популярности близкие люди, которых у него и так почти не было, списывали его со счетов; чисто органичное следствие, с которым он ничего не мог сделать.       Необратимость по-своему успокаивала.       Сатору ощутил ту самую радость, которая должна быть прекрасной и чистой, но почему-то вместо этого глубоко ранит, и укорил себя за эгоистичность. Свадьба, семья, общий дом, милая собака, встречающая после работы — романтизированная сказка, которую он не мог купить за деньги, а потому пожизненно не имел к ней никакого доступа, но хотя бы мог насладиться ей со стороны.       — Получается, мои поздравления? — с наигранной неуверенностью сказал он, теперь выдавливая из себя улыбку. — Но связать жизнь с Утахиме — тот еще подвиг, я считаю.       — Не говори так о моей будущей жене, — то ли в шутку, то ли серьезно сказала Секо. — Подвиг был бы связать жизнь с тобой.       Годжо улыбался настолько широко, насколько паршиво было у него на душе.       — Согласен.       — Прости. Не то имела в виду.       — Все в порядке.       — Должна предупредить, что Сугуру тоже будет.       — Ого, он даже разрешил предупредить? — Годжо тут же подумал, что такие вопросы не способствуют впечатлению, будто он уже давным-давно все отпустил, а потому постарался выровнять ситуацию: — То есть, ты переживаешь, что мы испортим вам свадьбу? Ну и предательство с твоей стороны, Секо.       — Боже мой, нет, — Секо взяла наполненный сомелье бокал и покрутила его в руке. — Просто чтобы ты был готов.       — И к чему я должен готовиться? — не унимался Сатору, потому что любопытство внутри его сейчас и правда пробудилось. — Брось, столько времени прошло. Ты же не думаешь, что я…       Он не договорил. Взгляд Иэйри четко сказал ему, что она как раз-таки думает и все знает, и это было безжалостно. Где она это взяла? В последний раз, когда Годжо смотрел в зеркало, на его лбу не было надписи «я все еще скучаю по своему бывшему, прикольно, а?»       — Он будет не один.       Быть знаменитостью вполне подразумевало в какой-то мере быть и актером. Скрывать эмоции на публике, всегда радостно улыбаться и раздавать автографы — труд, который Годжо отточил за эти десять лет, в течение которых ничто не готовило его к тому, что у Гето появится кто-то другой и Сатору придется на это смотреть собственными глазами, пока вокруг будут играть романтические песни и произноситься сокровенные клятвы.       — Ну и хорошо, — в очередной раз улыбнулся он, и эти его улыбки были больше похожи на постоянные сигналы тревоги. — Буду только рад увидеть его.       — Ты тоже можешь взять кого-нибудь с собой, если захочешь. И если вообще придешь.       Годжо действительно мог взять с собой кого угодно, — желающие бы нашлись за считанные секунды и выстроились во внушительную очередь — но подумал, что это будет безвкусно.       Одиночество не нужно прятать — иногда им можно и похвастаться.       — Я обязательно приду, — пообещал Сатору и сделал глоток вина.       Яркость вкуса обожгла ему горло.

***

      Годжо сидел на кровати и смотрел на свой телефон. Пустой стакан, где когда-то плескался виски, будто безмолвно насмехался над ним; градус дал в голову ровно настолько, чтобы ощутить желание позвонить Сугуру, и впервые за десять лет причин «за» было больше, чем «против», хотя они все были одинаково продиктованы алкоголем. Поэтому Годжо обычно старался не пить в одиночестве: вечный риск разрушить все, что так осторожно выстраивалось все эти годы.

Гето сидел за столом на своей маленькой чистой кухне и смотрел на свой телефон. Алкоголь только усиливал его тревожность, а потому он старался не пить без резких на то причин и выбирал кофе: плюсов, несомненно, было больше, а вред — меньше. Но кофе порой был на вкус, как семнадцать лет и ночные посиделки за тоннами домашнего задания, как тайные свидания и пикники в парке со спрятанным пивом, как губы Годжо и прохладные касания его пальцев, а потому послевкусие часто было паршивым.

      Годжо провел пальцем по экрану телефона, и он загорелся. Сатору нахмурился и отвел взгляд от телефона: он не мог это сделать, но желал этого так, что зубы сводило. Один-единственный вопрос, который хотелось задать, вертелся на его языке горечью виски: «Ты правда так меня боишься?», а поэтому Сатору должен был отвлечься, чтобы случайно не нажать кнопку вызова.

Гето провел пальцем по экрану телефона, но он был дешевым и среагировал не сразу. Сугуру тяжело-тяжело вздохнул, сделал большой глоток своего бессовестно разбавленного водой американо и провел пятерней по распущенным волосам. Вообще, ему было почти все равно (пора бы привыкнуть, что Сугуру много врет самому себе), но одновременно он был и почти возмущен тем, что Годжо принял приглашение от Секо. Конечно, нельзя было удивляться, что Сатору готов обернуть чужую свадьбу вокруг себя любимого, но это раздражало. «Дай мне спокойно порадоваться за друзей», хотел сказать Гето. «Я же сделал все, чтобы ты исчез».

      Годжо встал и начал нервно ходить взад-вперед по комнате. Панорамные окна открывали ему вид на Ванкувер: красивый город, но всего лишь еще один из тысяч таких же. Он рассматривал нескончаемый поток машин, сливающихся в широкую кровяную артерию города, и приложил ладонь к стеклу. Оно было холодным, а Сатору было жарко, а еще душно и невыносимо неприятно. Вообще, ему было не все равно, потому что Сугуру имел право вести себя так, как ему самому будет комфортно, но у всего были свои границы. «Я даже бы к тебе и не подошел», хотел сказать Годжо. «Хотя нет, я бы сделал это специально, ведь все эти годы ты так меня боялся, а я это принимал как должное. Я хотел знать, как твои дела, но ты не позволял. Почему?»

Гето встал и, наспех накинув на плечи куртку, вышел на улицу, ведомый непонятным порывом. Ноябрьский мороз обжигал пальцы и кусал щеки, но он этого даже не замечал, потому что был занят нервным извлечением пачки сигарет из кармана. «Слушай, давай не будем, ведь все в прошлом», хотел сказать он, ведь это была частичная ложь: Гето увлекался враньем, будто азартной игрой. Узнай, насколько далеко сможешь зайти перед тем, как иллюзия рухнет. «Я пришел не один и не хочу, чтобы моему партнеру было неловко, спасибо».

      Годжо хмыкнул и резко развернулся на пятках, а потом подошел к столику, где стояла бутылка, и подлил себе еще. «Да, да, ты не один, прошу прощения. Но я ведь на тебя и не претендую, просто ответь, какого хрена?», хотел сказать он своему отражению в стекле стакана. «Или это тоже запрещено?»

Гето уронил зажигалку в снег и красочно выругался себе под нос. «Ты просто вечно все портишь», хотел сказать он. «Например, проваливай из моей головы, я отлично жил и без тебя»

      Годжо взял телефон с кровати и порывисто нажал кнопку выключения. «Нельзя меня отовсюду вычеркнуть, Сугуру!», хотел закричать он, но проглотил эти слова вместе с глотком виски. «Надеюсь, все эти десять лет тебя хотя бы раздражали мои песни».

Гето вернулся в дом, объятый раздражением, и непонятно зачем выключил свой телефон. «Да и твои песни просто уже задрали».

      «Вот и славно».

«Вот и замечательно».

***

      День свадьбы был назначен на Рождество: красивая и магическая дата, подслащенная созданной вокруг мирового праздника атмосферой и приподнятым настроением.       Годжо надел один из своих самых любимых костюмов — идеально-черную «тройку» от какого-то французского дизайнера — и неизменно нацепил черные круглые очки, которые, должно быть, уже раздражали всех, но ему нравилось успокаивать себя тем, что быть просто недопонятым нонконформистом — в принципе труд тяжелый.       Все было идеально: погода была замечательной, с красивым переливающимся на солнце снегом, украшающим ветви деревьев пушистыми гирляндами. Праздничная суета витала в воздухе и имела приятный аромат мятных леденцов, сладких и немного морозящих, и люди кучками спешили покупать продукты и подарки близким.       Годжо был рад провести такой день на свадьбе: обычно на Рождество он чувствовал подавляющее одиночество. Он не мог прийти домой, где стояла бы украшенная елка и где стол валился бы от количества наставленных на него тарелок; не мог поцеловать в лоб любимого человека (в этот момент каждая частичка разума в его голове закатывала глаза и вздыхала: «Называй вещи своими именами и замени эти два слова на одно имя») и протянуть ему украшенный огромным красным бантом подарок.       Одиночество — штука приемлемая и даже незаметная до тех пор, пока тебя не тыкнут в нее носом и не начнут жалеть, считая отчасти неполноценным.       У Годжо в душе не было пустых уголков, которые кто-то должен был заполнить, потому что он был личностью, способной существовать самостоятельно. Гето нужен был ему не чтобы закрыть пробелы: он просто был нужен, потому что Годжо сделал для себя такой выбор, как делал выбор выступать на сцене со своими концертами и отвечать фанатам на их сообщения в социальных сетях, просыпаться по утрам и дышать.       Когда Сатору подъехал на тонированном черном джипе к месту проведения свадьбы, которое располагалось за городом в лесной сказочной глуши, из его груди вырвался вздох облегчения. Папарацци не смогли бы подъехать благодаря шлагбауму, но они и не знали о том, кто такие Секо и Утахиме, чтобы стремиться попасть на их свадьбу, а потому Годжо мог почувствовать себя почти обычным человеком, и это чувство, почти забытое за последние годы, было бесценно.       Зал, где проводилась церемония, напоминал шумный улей: людей было не так много, но они бегали туда-сюда потоком маленького праздничного хаоса, будто пчелы. Добродушный официант среднего возраста протянул Годжо поднос, где стояли шипящие бокалы с шампанским, и он с благодарным кивком взял один.       Неподалеку он увидел Мэй-Мэй и уверенно подошел к ней. Она стояла в одиночестве, копаясь в телефоне, и тоже пила, однако в ее руках был стакан с чем-то покрепче шампанского. Заметив Сатору, она довольно закатила глаза и усмехнулась.       — Здравствуй, звезда, — сказала она своим сахарным голосом, в котором всегда таился яд. — Не ожидала тебя увидеть здесь.       — Здравствуй, Мэй-Мэй, — ответил Годжо в такой же манере. — Сколько тебе заплатили, чтобы ты пришла сюда?       — Я пришла порадоваться за молодых и посмотреть потенциально забавное представление, которое ты устроишь, — ее улыбка была смертельной, но Сатору никогда ее не боялся, потому что любил принимать вызовы. Тем более, она бы ему проиграла. Все проигрывали.       — Не дождешься, — он покачал головой. — По закону я не могу приближаться к Гето ближе, чем на десять метров.       Годжо не удивился бы, будь это правдой, но надеялся, что был бы уведомлен об этом.       — Тогда поторопись, — промурлыкала Мэй-Мэй, поправляя свою вечно спадающую на глаза косу. — Я уже слышала его голос сегодня. Где-то гуляет.       Когда она удалилась, как грациозная и опасная кошка, Годжо сжал пустой бокал и возмущенно выгнул бровь. Он всерьез подумал выписать Мэй-Мэй чек на пару сотен тысяч йен, чтобы выдворить отсюда, но отмел эту мысль в сторону.       Секо с Утахиме нигде не было видно: наверное, они решали какие-то свадебные дела в другой части этого огромного дома, напоминающего древнеяпонский дворец. Сатору заметил Нанами Кенто немного в стороне, болтающим с Ино Такумой, и Нанами, увидев своего не совсем любимого старого знакомого, поспешил отвернуться с поникшим выражением лица. Ничего удивительного в этом не было: Годжо и Нанами не были близки даже во времена колледжа, и Сатору только кивнул ему в знак приветствия, решив не подходить; Кенто и так выглядел уставшим от жизни, поэтому Годжо освободил его от бремени своей компании.       Потом к Нанами подошел Хайбара Юу: такой же добродушный и мягкий, каким Годжо его помнил, и сразу после этого Сатору вообще решил отвернуться от них окончательно, потому что уж больно их обмен взглядами был полон тепла и любви.       Годжо подошел к столу, где заманчиво стояли напитки и закуски для гостей, и взял себе новый бокал. Трезвым он мог бы выдержать все, кроме потенциального появления Гето, поэтому начинать готовиться к нему стоило уже сейчас.       Музыка играла то ли новогодняя, то ли свадебная, создавая атмосферу уюта и дома. В толпе Годжо успел разглядеть многие знакомые лица: Нитту Акари, Цукумо Юки и Чосо, даже Издити Киетаку. Они все были заняты то пустыми разговорами, сопровождаемыми сдавленным смехом, то собственными мыслями, и Годжо остался стоять в стороне.       Разбавляя его уныние, в зал наконец-то зашли Секо и Утахиме: Иэйри была одета в стильный брючный костюм, а ее жена выбрала себе лаконичное платье до колен. Они выглядели настолько счастливыми и влюбленными, что Годжо тут же нацепил свою фирменную маску-улыбку и подошел к ним. В голове Сатору проскользнула неожиданная и горькая мысль о том, что он тоже хотел бы поклясться кому-то в вечной верности перед толпой друзей и родственников.       — Прекрасно выглядите, — сказал он искренне. — Самые красивые невесты, которых я когда-либо видел.       Девушки с неожиданной теплотой обняли Сатору.       — Не ожидала, что скажу это, но рада видеть тебя, Годжо, — сказала Утахиме. Ее щеки были пунцовыми: то ли благодаря свадьбе, то ли из-за того, что она уже успела выпить; второе бы отлично оправдало ее неожиданно мягкое отношение к Сатору.       — Как я мог пропустить такой день? — Годжо склонил голову на бок. — Тем более, я принес вам подарок.       Сатору протянул Секо пухлый конверт, который держал все это время, наблюдая, как она немного дрожащей рукой аккуратно раскрывает его. В конверте лежало две бумажки, два чека: один на неприлично огромную сумму и другой — на покупку новой машины из салона.       Даже обычно мало эмоциональное лицо Иэйри исказилось из-за шока.       — С ума сошел? — спросила она и прикрыла рот рукой. Утахиме наклонилась к ней, чтобы взглянуть на чеки, и тоже в недоумении глянула на Сатору.       Годжо не любил разбрасываться деньгами: когда они у тебя были всегда, а с годами их количество продолжало умножаться, радость от их наличия стиралась начисто. Вопрос был в том, что беспечность по отношению к деньгам часто могла показаться оскорбительной тем, у кого их было не так много: Сатору был научен опытом.       Но это была свадьба, а она, при хорошем раскладе, бывает раз в жизни, поэтому Годжо не сдерживался.       — Смотри, обеднеешь еще, — проворчала Утахиме. — А то мы не сможем тебе помочь, потому что уже уедем в закат на нашей новой машине.       — Если понадобится, я догоню, — Сатору рассмеялся, но уже через секунду ему стало совершенно не смешно.       А все потому, что в зал зашел Сугуру Гето.       И он действительно был не один.

***

      Во-первых, Гето немного раздражало, что из всех людей, которых он мог позвать с собой на эту свадьбу, рядом с ним по идиотской случайности оказался именно Сукуна.       Они познакомились пару лет назад: Гето медленно курил возле офиса, где у него прошло очередное неудачное собеседование, а Сукуна вышел из него с матами и взмахами кулаков. Возможно, его оттуда напрямую выгнали, но об этом история умалчивала.       Сукуна был пугающе похож на человека, с которым связываться не стоит, и дело было отнюдь не в татуировках: это просто было написано на его лице, читалось по бесстрастным глазам. Самое настоящее воплощение опасности.       Гето не собирался реагировать на незнакомца, но тот сам подошел и довольно требовательно сказал:       — Дай сигарету, чувак.       И они разговорились.       Эти отношения нельзя было назвать дружбой в полном смысле этого слова: никаких личных разговоров и обменов секретами; им просто было комфортно друг с другом, потому что Сукуна был забавным и странным в каком-то удивительно удачном соотношении, хотя нередко проскакивающие у него сексистские и гомофобные шутки напрягали.       Единственное, что он знал про Гето и его личную жизнь, касалось расставания с Годжо; там же и выяснилось, что Сукуна просто терпеть его не может.       Но потом Гето, как идиот, ляпнул Секо, что придет на свадьбу не один (выдержать Годжо Сатору в одиночку не представлялось возможным, и вдобавок Гето не хотел создать впечатление, что он за все десять лет так и не смог найти себе кого-нибудь, ведь это — если тебе удобно в это верить, то пускай, милый Гето — было неправдой), но все его более-менее нормальные друзья отказались идти в пользу собственного семейного праздника. Пришлось выбирать из двух зол, где второй был Махито, а он порой был еще более невыносим, чем Сукуна.       И теперь Гето и Сукуна, оба в белых рубашках и темных брюках, словно какие-то комичные женихи, стояли на свадьбе Секо и Утахиме и выглядели, как именно та абсурдная парочка, про которую за спиной говорят какие-то слова вроде «Прикинь, они сошлись, ты можешь в это поверить?»; еще прямо на них смотрел Сатору Годжо, а он был удивлен настолько сильно, что совершенно забыл по обыкновению скрыть свои чувства.       У Гето внутри все перевернулось на сто восемьдесят градусов, потом еще на сорок пять вперед и обратно на девяносто, а потом на триста шестьдесят: ведь перед ним был Годжо, Годжо, Годжо.       Десять лет в топку, пройденные тысячи километров и сотни новых лиц, а все без толку, ведь есть Годжо, и он может спокойно появиться перед Гето вновь, будто почти не изменившийся экспонат прошлого. Иногда Сугуру забывал, что они живут на одной планете, что они знакомы, что они целовались и занимались сексом, что они любили друг друга так же сильно, как любили дышать; Сугуру смотрел на человека в экране его телефона или компьютера, на мировую звезду, слышал его голос в торговых центрах, зачитывался статьями про его любовные похождения и не верил, что это тот самый Годжо Сатору.       В такие моменты их расставание казалось настолько логичным и очевидным, что все до этого казалось выдумкой или сном: кому расскажешь — не поверят.       Гето подумал, что сегодня отличный день, чтобы выпить, а еще что ему уже не семнадцать лет и он не будет млеть перед призраками прошлого.       Он подошел к Утахиме и Секо, держа за рукав Сукуну: все, наверное, подумают, что они вместе, и это будет позор, но Гето сможет его выдержать. Он выдерживал и не такие вещи.       Сугуру нацепил на лицо маску, которую обычно сопоставляли с вечно улыбающимся лицом Сатору — маску безмятежности и спокойной радости. Встречаться глазами с Годжо он себе намеренно не позволял, хотя периферийным зрением видел, что тот смотрит на него нагло, в открытую.       На пару секунд воцарилась самая ужасная в жизни Гето тишина, потому что она оглушала всех стоящих, но потом Сукуна открыл рот:       — Это и прям Сатору Годжо? — удивленно спросил он у Гето своим ужасно хриплым голосом, предварительно указав на Годжо пальцем, и взялся за подбородок. Улыбка на его лице расцвела издевательским оскалом. — Выглядишь в жизни намного хуже, чем на фотках.       И опять на пару секунд замолчали все: Секо и Утахиме опасливо переглянулись, Сатору обвел Сукуну внимательным взглядом, и поэтому Сугуру позволил себе взглянуть на него, чтобы убедиться, что ничего не изменилось.       А потом Годжо рассмеялся. Смех был удачным в своем правдоподобии, но Гето видел немного больше остальных.       — Да мы знакомы, Сукуна, — Годжо махнул рукой. Сугуру в скрытой панике обернулся к Сукуне, стремясь понять, как такое может быть, что они знакомы, и увидел, что лицо друга недовольно исказилось. — С прошлого лета у тебя было много времени слезть с наркотиков. Надеюсь, ради Сугуру ты сделал это?       — Каких к черту наркотиков? — взревел Сукуна, и, когда Гето попытался оттянуть его за локоть, он оттолкнул его руку. — Ублюдок, да как ты-…       Сатору улыбнулся еще шире. Сугуру передернуло, когда его имя сорвалось с чужих губ так непринужденно.       — Июль, тусовка у Мигеля, кокаин на-…       — Хватит, ребята, — перебила их Утахиме, выражение которой давало понять, что она не намерена терпеть на своей свадьбе чьи-либо разборки.       Где-то из-за угла показалась Мэй-Мэй и отсалютовала всей компании бокалом.       — Я же говорила! — пьяным голосом крикнула она.       — Говорила о чем, красотка? — Сукуна тут же отвлекся и поправил непослушные волосы.       Годжо хохотал. Гето мечтал убить сначала своего компаньона, а потом и его самого.       Секо положила руку на плечо Сатору и что-то ему прошептала; Сукуна схватил бокал с чьего-то столика и, смерив Годжо полным презрения взглядом, кивнул Гето (он даже не успел ничего ему сказать) и отошел за Мэй-Мэй; Утахиме взяла жену под руку и, улыбнувшись всем, увела ее в сторону.       Годжо и Гето остались вдвоем.       И каждый знал, что сейчас скажет второй.