october actions

окурки горящие на брюки падают постоянно, пепел отпечатывая на ткани тонкой в виде тёмных пятен, которых малышенко убрать ленится и просто оставляет всё как есть. дым разум дурачит, в груди колет и пропадает, пока девушка не потянется за новой партией и сигарету по-новой не зажжёт. за перемену одну, это была пятая по счёту трубка. ранее почти полная пачка, сейчас осталась наполнена одной или двумя сижками, и их виолетта, конечно же, за раз скурит — такая у неё традиция давняя. она сидит, широко ноги расставив, и оперевшись о стену кафельную внутри туалета женского, где вокруг не было ни души, кроме одной ви. звучит печально — что она теперь проводит все перемены в сортире университета. но так уж сложились обстоятельства, которые заставили ещё больше учёбу возненавидеть. потому что все тут своими были; тусовались вместе, везде и всегда ходили рука об руку, и вообще, жили счастливой студенческой жизнью, как в фильмах.

а виолетты это не касалось, почему-то.

она здесь стала чужой, изгоем, которым не была ни разу в жизни. в своём же коллективе превратилась в ворону белую, что только клювом клевать могла в сторону веселья всеобщего. и малышенко негодовала знатно. особенно утром, прямо перед первой парой, когда девушка разговор попыталась завязать с одногруппницей, сев с ней за парту одну, а та лишь носом ведёт и говорит отстать.

— «ведь шутов никто не любит».

упрямая, и не любящая показывать чувства истинные, шатенка, пропустила слова эти мимо ушей своих, в шутку всё переведя, но какого же было удивление её, когда абсолютно каждый в аудитории шикнул ей:

— «не трогай её, фрик».

словно огнём ошпаренная, она отошла от одногруппницы, взглядом рыская в поисках того, кто первым эту волну начал. и нашла. сидит, уткнувшись в книжку как идиот, а виола из-за слов его распереживалась так. злость по венам разливается, и кулаки чешутся неистово, норовя пройтись по челюсти чужой, раскрасив пальцев костяшки в багряный. не сдерживается. вперёд лезет, оставляя на щеке парня след от удара розоватый. а после во вкус входит, оставляя как можно больше вмятин на лице смазливом. он кричит в голос весь, обращая внимание всех студентов на них, а те лишь подначивают её. — удар, ещё удар давай! в нос и посильнее, слишком слабо, надо пожестче! шатенка осознаёт, что здесь она выполняет роль исключительно клоуна и козла отпущения, что только адреналин изнутри подгоняет быстрее, заставляя замахиваться ещё и ещё. кулаки действительно в кровь стёрты, а нос горит от удара тяжёлого. её тоже пиздят. сильнее. группой. болезненно и долго. но значения особого это не имеет, ведь вилка уже ответила и за себя постоять сумела. пусть пожертвовав телом своим, но она оставила всех смотреть молча ей в спину — гордо и злобно. пытается быть стойкой, и только ухмыляется когда слышит краешком уха про слухи о себе. она — выше их, и ещё докажет это обязательно, если не уже. но как звенит звонок на перерыв, выбегает из аудитории первая, даже не дослушав до конца речь профессорскую. и до сих пор после случая того, сидит в уборной, покуривая развязно. успокаивает себя тем, что они просто глупцы, раз вдруг решили выгнать самую главную заводилу из компании, и что те ещё пожалеют, ведь без неё у них никогда не выйдет хорошей и весёлой тусовки. но улыбается криво, вдруг найдя объяснение истинное, такой резкой смены отношения. просто виолетта от них отличалась, вызывая в одногруппниках негодование и незнание, как же с «чужеземкой». общаться. они — никогда не приходили после вечеринки домой бухими в хлам. они — никогда не ссорились и не дрались с матерями. они — никогда не видели бедности, и даже не знают наверняка, какая это вещь страшная. они — никогда не вынуждали мать на них руку поднимать. они — никогда не приносят в универ огрызок бумаги с улицы, под видом тетради. они — никогда не ловили передозы на левой хате. они — всегда идеальны. у них было идеальное детство, идеальная успеваемость и репутация ещё с ясель самих. по всем этим пунктам в конце можно приписать «в отличии от малышенко» — и это будет правда сущая. вилка пришла в их универ чистюль, как ураган, пачкая всё вокруг своими пальцами татуированными, заставляя их морды снобские в отвращении и страхе коситься.

и было бы смешно, если бы не было так грустно.

— кому понравится прятаться от своих же однокурсников? — прозвучал внезапно голос слабый, дрогнув тут же, и во мраке исчезнув. девушка до смерти тут находится устала. атмосфера всеобщая давила, желая, видимо, убить её до хруста костей хрупких. шатенка не раз говорила об этом матери, но та только начинала по-новой свою пластинку заезжанную: — отчислишься — на улицу пойдёшь. или: — ясно. беги, отчисляйся, ты ведь даже попытаться доучиться не хочешь ради радости моей. мамочка манипуляций мастер, а дочка с лёгкостью им поддаётся, но упряма до жути. вспомнить хотя бы её семнадцать, когда она практически не жила с мамой, почти всё своё время проводя с друзьями, ночуя у них неделями долгими. тогда она ещё не была целиком и полностью татуировками забита, но это ничего, ведь сейчас их больше чем дохуя. в тот эпизод жизни, виолетта была окружена людьми со всех сторон. социум кипел в ней, не давая и минуты на отдышаться. постоянные новые знакомства, мутки в барах, спонтанные поцелуи с незнакомками, наркотики в их тогда большой компании… воспоминания дней тех отзывались в памяти сплошными яркими пятнами, без чёткости и трезвости. алкоголь ни на час не отпускал её старшеклассницу, только с похмельем, виолетта, казалось, и провела первую часть года. ровно до того момента, как её не поймала полиция, сбежавшей к друзьям взрослым. несовершеннолетней заинтересовались участковые, и на её отсутствие и в школе, и дома дело подали. друзей, к их удаче, отпустили безнаказанно. а вот дочь мать решила отправить в клинику, — гнить там в сопровождении уколов и белых простынь несколько ужаснейших месяцев. времена в больнице, вилка описала бы словами — боль, обида и разочарование. поскольку именно после этого случая, их отношения с мамой окончательно испортились превратившись в одно :

— не говори ни слова, иначе я не сдержусь и задушу тебя.

по возвращению из больницы, елена поставила жёсткий контроль в её времяпровождении, сделав из жизни дочери рутинную подготовку к экзаменам выпускным. виоле же не оставалось ничего, кроме как фыркая выполнять её поручения, получая стабильно два раза по затылку в день. они стали чуждыми друг другу. больше вилка не делилась с ней переживаниями собственными. хотя, она ещё с детства раннего перестала делать это — когда на её эмоции видимые, мать стала отвечать побоями, а традицией в семье стала порка ремнём регулярная.

а ведь ей было что рассказать.

взять даже то, как её ломало от наркотиков. как она билась тогда в истерике, воздерживаясь от желания старым приятелям-торчкам позвонить, которые слились из её жизни сразу же, как вилка заикнулась о том, что завязать хочет. потому что она маму любила, и искренне пыталась измениться ради елены и одобрения её, а та, как всегда, лишь хмыкала в разочаровании, смотря как на убожество настоящее. в общем, одна единая проблема а не возраст — как любят говорить бабушки, на лавке сидящие. экзамены она сдала сносно, баллов как раз таки хватило, чтобы попасть в то самое училище ненавистное. ох, как же они тогда поссорились с мамой из-за выбора универа... женщина сообщила, что её дочь пойдёт учиться туда, во чтобы то ни стало. в противном случае, она просто не примет её больше домой, и ребёнком своим называть перестанет. истерика на виолетту накатила дальше ужасная, всепоглощающая и заставляющая биться в слезах так, что тыкни пальцем, и упадёт свалившись без сознания на ламинат. плаксиво младшая просила у мамы прощения за все свои проступки былые, более менее адекватно объясняя позицию свою. но родитель только уши себе затыкала, не замечая стараний дочери на сохранение между ними тёплых отношений. эгоизм малышенко старшей зашкаливал так, что женщина вновь в ванной заперлась на замок, сыпя соль на застарелые детские травмы. пришлось дверь выломать, чтобы достать маму оттуда с венами вовсю кровоточащими.

и виолетта сдалась.

сломалась, как куколка игрушечная, согласившись на выбор матери, касательно образования её, буквально убив свои собственные планы и надежды на светлую дальнейшую жизнь. прошло уже столько лет, дабы забыть о траблах старых, но как сделать это, если мамочка постоянно прибегает к тем же способам манипуляций, зная, как на это реагирует её же ребёнок? возможна ли ещё любовь между ними, когда они вроде бы содрали с корнями все шансы на счастье общее?

—

размышления девушку поглотившие, подолгу не давали в себя прийти, что даже сигарета последняя в руке потухла, прежде чем она затяжку сделать успела. в мутном запахе курева, вилка заснуть была готова. ей всё так осточертело, что хотелось спалить весь мир грёбанный до тла, лишь бы не слышать ритм сердца своего. пальцы длинные опять к пачке потянулись, но на этот раз она оказалась пустой. — «блять». — в голове проносится, прежде чем кулак со всей силы в стенку врезается. костяшки кровоточить принялись нещадно, а состояние моральное близилось к истерическому. шатенке охото было взять, и начать рвать волосы на себе в приступе гневном. или же снюхать дорог столько, сколько нужно для небытия. мысль о том чтобы употребить, как пуля в голову стрельнула. виолетта страдала от ломки так мучительно и долго, что была не против взорваться от желания своего. с этим надо что-то делать срочно, иначе номер барыги вновь выйдет из архива в телеграмме. скрепя зубами, девушка махом одним открывает дверь кабины туалетной, грудью вздымая тяжёло, от судорог изводящих тело тощее. неизвестно до конца, что именно вилка собиралась сделать, куда думала энергию свою деть — но то, что она увидела после, превратилось в крючок спусковой на дно самое. дверца кабины скрипнула жалобно, а вмиг расширившиеся глаза остались стоять прикованными к месту одному. тело неосознанно подрагивать начало, дыхание вдруг стало медленным и редким, будто лёгких лишили доступа к кислороду, а рассудок в кашицу жидкую размяк — тысячи-тысячи мыслей, пытающихся оберечь себя от исхода опасного, то и дело влетали в него, но ничего из этого, словно и не имело значения никакого. к горлу тошнота наравне с жаждой подступила. пить хотелось адски, а в голове заиграло одно:

«желание».

как в угол загнанный хищник, вилка кабинку закрывает на щеколду, прислушиваясь ко всему, что можно. кончиками пальцев едва касается до сокровища своего, ставшим для неё неожиданностью. сложно было поверить в правдивость момента этого — так всё сюрреалистично, что страшно. прямо сейчас, она бросит всё, к чему шла так долго, словно сможет заново отказаться от веществ, как на репите. будто и не было всех тех дней ломок диких, когда шатенка буквально убивала себя всю, лишь бы не уничтожать себя травкой. ноги подкашиваются как при состоянии опьянения алкогольного, но девушка была трезва абсолютно. в глазах зелёных вспыхнули огоньки опасные — это был пожар наитяжелейшей стадии. белые кристаллики проходят сквозь фаланги в треморе трясущиеся — неймётся снюхать всё и сразу.

порошок кокаина она

не спутает ни с чем.

— «а впрочем, что меня останавливает?» — задумывается на миг, и стоило идее этой навязчивой появиться, как в сознании щёлкнуло то, что приходилось неимоверно долго держать в себе. и теперь оно ураганом сносило кусочки самообладания немощного. ей ещё вначале пути своего казалось, что она не сдержится — и в итоге оказалась права, у неё не получилось ничего опять. во мгновение ока купюра денежная скручивается в трубочку своеобразную. малышенко аккуратно кокс, что лежал на крышке унитаза, складывает в дорожку длинную. ладошки вспотели. жажда заторчать увеличивалась с каждым мигом пройденным всё больше и больше. от голода желудок сводило, а есть хотелось не еду, о которой привыкли окружающие говорить. это была пища виолетты — источник её счастья и спасение в лице едином. без неё было плохо, а с ней — и лучше не бывает. девушка не принимала так долго, и уже не понимала, для чего она это всё затеяла. зачем надо было завязывать? ведь ей так плохо без дури, так ужасно и плохо, что слёзы на глаза наворачиваются от воспоминаний одних. — «вот только зачем я опять повела себя упрямо и пошла на этот бесполезный путь исправления?» — и вправду, чистота потеряла всякий смысл, ценность, которую ей вдолбить пытались особы некоторые.

точно не виолетта сейчас себя отговаривать будет.

её готовность в себя белую смерть принять с помощью дум таких стала лишь сильнее и притягательнее. она наклоняется лицом поближе к порошку волшебному, подставив к нему трубку купюровую.

вздох.

и ноздри расширяются, в себя затягивая спустя время долгое такой серотонин желанный. в течении пяти секунд из тела точно вышли все тревоги и переживания, оставляя внутри пустоту одну, и наполняя изнутри чем-то приятным, тем, ради чего можно день этот бессмысленный прожить. ви ощущает как по крови растекается её счастья вечный элексир, быстро и сильно разбивая самочувствие в щепки. но студентке было все равно. кайф долгожданный ударил непомерно по черепушке, оставляя в забытье опасном. стекающая по сосудам эйфория восполняла тельце слабое энергией. хотелось плакать, визжать и кричать от радости, впервые за достаточный промежуток времени. давно она не чувствовала такое прилив активности бешеной, как будто тот, кто украл её силы жизненные, постыдился неожиданно, и вернул девушке всё, ещё и с процентами, оставляя ту в плюсе и с запасом счастья огромнейшего. обычная уборная вдруг засияла красками яркими, давя на сознание экспрессией своей. мир принялся крутиться каруселью в темпе диком, и малышенко изо всех сил старалась поспевать, дабы не упасть обратно в жизнь повседневную. всё стало слишком броским, резвым и нереальным, что казалось, мозг скоро не выдержит такой неожиданной перезагрузки восприятия. и несмотря на состояние одурманенное, тревога давила на мозг сильнее обычного. она не могла быть от страха оказаться пойманной на принятии дури, и тому подобное, потому что мысли в голове отсутствовали абсолютно. девушка не способна была на размышления длительные, и всё что ей оставалось — получать тот кайф, ради которого она и совершила такой поступок опрометчивый. но дозы, похоже, было недостаточно, чтобы полностью забыться. потому малышенко, еле держась за крышку унитаза, вновь обращается к своему счастью белоснежному. оставалось его не так уж и много, но вилка надеется, что этого ей будет достаточно вполне. кокаин опять попадает из ноздрей в организм её, распространяясь дальше по артериям. пульсации вдоль виска добивают и без того размякшие клетки мозговые, взваливая на плечи шатенки всю тяжесть употребления. но страшным было не это, а то, что девушке до сих пор было мало. её жажда большего мучает, и когда запас кокса иссякает, пропадает, кажется, и почва под ногами. грудь принимается колыхаться как при беге быстром, и плакать неймётся от осознания того, что подъём неги неумолимой стремительно вниз падает, уступая место уже привычному состоянию ломки. и тут к виолетте снова возвращается то ощущение упоения — оно поглощает её в разы сильнее, чем вначале. казалось, теперь она озомбирована целиком и полностью, застряв мыслями в застывшем коконе, а телом оставшись на твёрдой земле во власти белки своей. у неё как будто заново крылья выросли, ранее поломанные и зажатые от жизни несладкой — сейчас, благодаря наркотикам, они раскрывали всю мощь хозяйки своей. зеленоглазая посчитала, что ничего больше не имеет над ней власти никакой. она свободна. взбудораженная вкрай, ударом ноги из туалета выходит, со зрачками расширенными принимаясь наблюдать за происходящим в коридоре университетском.

пусто.

лёгкость странная мурашками спину покрывает, заставляя её скукожиться вовсю. взору вилкиному попадается дверца деревянная к одной из аудиторий, которая, как по судьбе, оказывается той, в которой сейчас учатся одногруппники её. ноги на автомате сворачивают туда, с подрагиванием сильным в коленках. малышенко с хлопком громким врывается в помещение, и все взгляды косые мгновенно на неё переводятся, но сама девушка не замечала этого, из-за ряби что глаза застилала.

ей лишь улыбки виделись.

много улыбок.

— «должно быть, они рады мне? я теперь не одна?» — принимает она ошарашенные лица окружающих за радость возвращению своему. опьянение наркотическое ударило в голову настолько, что непонятно, как вообще девушка ещё держалась на своих двух. перед глазами всё плывёт, а жизнь превращается в подобие «русской рулетки» — где дуло холодного ружья смотрело прямо на неё.

—

со стороны происходящее можно было посчитать за абсурд. прямо сейчас, в аудиторию ворвалась взлохмаченная виолетта малышенко, которая, к тому же, опоздала на её пару! а ведь знала, что николь григорьевна ненавидит не пунктуальность. женщина это как оскорбление в сторону свою расценивает, и уже было хотела отчитать студентку неудавшуюся за опоздание очередное, привычно выделив её как самую худшую свою подопечную. но крики ужаса, что донеслись из глубины аудитории, заставили преподавательницу приглядеться посильнее:

вроде малышенко как малышенко, пьяная, какой и была всю школу старшую. чему же все так удивились, раз осмелились орать на её лекции?

но нечто странное в выражении лица шатенки привлекло взгляд старческий. николь походкой опасающейся начала двигаться в сторону девушки шатающейся, пока кто-то из студентов не взревел на помещение всё: «у неё, походу, передоз наркотиками!» — и жизнь вокруг замерла в съёмке замедленной. преподавательница тут же оказалась около малышенко, которая уже не могла на ногах своих держаться, и лежала, головой свалившись на пол. отовсюду слышались голоса беспокойства, суета, и гул оживлённый. рядом со студенткой образовалась толпа целая. всем хотелось знать, как выглядит передозировка настоящая. — быстро! вызовите скорую! — с криком обращается к студентам та, кто единственная взаправду боялась за жизнь виолетты. женщина светит фонариком в глаза беглые — зрачки расширены так, что оболочки цветной и не видать.

действовать надо немедля.

сначала николь трясёт девушку за плечи щуплые, ласковее обычного зовя по имени. не отзывается. тогда женщина идёт дыхание её проверять. оно размеренным оказывается — хорошо. укладывает малышенко головой набок так, чтобы в случае рвоты подступившей, та даром не захлебнулась ней. температура тела горячая до ненормального — женщина принимается одежду лишнюю с девушки снимать, проклиная мысленно молодёжь нынешнюю за любовь к многослойности чёртовой. в попытках остудить и вытащить со дна малышенко, на вид николь григорьевна была полностью хладнокровна. губы сомкнутые, не выражающий и капли страха взгляд сосредоточенный, скулы напряжённые. а внутри эмоций буря — страх за жизнь девушки молодой, вина и стыд за ад происходящий. прядка седая волос выбивается из-под причёски строгой. николь поправляет её, параллельно делая шатенке массаж сердца. за ними орава студентов говорливых, теряют голову от страха и перевозбуждения резкого. ни у кого не возникает сомнений, что наркота, которой передознулась она — её собственная. спустя минуты две после длительных стимуляций сердца, виола начинает подавать признаки жизни минимальные. её нос морщится в гримасе отвращения, а изо рта доносится что-то, отдалённо напоминающее хлюпанье. присутствующие в аудитории восприняли это как хороший знак — значит, малышенко ещё в силах скорой дождаться. но они сильно ошиблись, подумав что ей лучше намного. потому что внутри всё горело от болей и спазмов. галлюцинации — самая нелюбимая виолеттой часть в употреблении веществ, снова к ней вернулась. самое страшное что глюки эти, всегда были полностью идентичны. те же руки, силой сжимающие горло её, те же злые голоса пророчащие смерть, тот же силуэт, подсовывающий ей в руки дурь со словами:

«передознись»

—

пожалуй, вилка поспешила променять жизнь, свободную от этих монстров, на минутную слабость перед порошком.

но менять что-либо было уже поздно. что сделано — то сделано.

в момент один в ушах зазвенело так сильно, что барабанные перепонки норовили взорваться под шумом этим. как будто огромные радиоволны, вдруг, силой решили подавить её как букашку мелкую. лицо обдувало воздухом моросящим, а такой безнадёжности девушка не ощущала ещё со дня своего последнего раза с наркотиками. теперь уже предпоследнего. очертания слабые фигур чьих-то вырисовывались кругом, но вилка не могла объяснить себе, чьи именно они были. почувствовала, как ей дали два раза хорошенько в грудь, а потом и вовсе стали растирать по-идиотски кончики ушей, не давая в сон крепкий погрузиться. это выбесило малышенко, и той не оставалось ничего, кроме как раскрыть веки слипшиеся, несмотря на свое желание неутолимое побыть в мире грёз ещё чуть-чуть. ведь первое правило всех наркоманов:

«ни за что не отключаться в сон во время передоза»

— была ли вилка наркоманкой?

теперь поняла что да. виолетте дорого стоило пробуждение это. кости ломило, таз ныл, сердце стучало в миллион раз чаще обыденного, а эйфория заветная сменилась резкой болью по телу всему. открыв глаза, первое что она увидела — медсестра перед ней склонившаяся. та ей укол какой-то вколола, и сказав поддержки непонятные слова, ушла.

всё повторяется.

неприятное ощущение дежавю охватывает её. ви снова на грабли те же наступила, вновь не смогла исправиться. правда за больное щиплет, заставляя девушку всю сжаться в комочек мелкий. неизвестно ещё, когда её из больнички выпустят. лишь бы не запихнули туда надолго. а пока, вилка смотрит разочарованно на своё лицо через стекло окна ближнего. хмурится — эта рожа опять всех подвела.