october actions

холодок неприятный под кожу лезет, пятки задевая. виолетта во сне морщится, от сквозняка, что мурашками по спине катится. даже в отключке, она чувствует этот мороз дикий на себе, будто ножом по плоти нежной до крови водят. тихо сопит, сдвигая брови недовольно. а сама под одеяло забирается покрепче, согреться пытаясь, и неосознанно к лизе льнётся, в надежде, что та одарит её теплом тела своего. рукой обхватывает область, в которой по идее, должна была шея быть, но она в воздухе зависает, так и не касаясь её. как огнём ошпаренная вдруг просыпается, и глаза широко-широко раскрыв лежит, не понимая, куда же делась андрющенко, и вообще, где она сейчас находится? трёт веки тыльной стороной ладони, и голова вся на куски раскалывается. оправданно, потому что вечер у ви, выдался, если мягко выразиться, не очень. под светом матушки луны, к ней всё же пришли последствия нерадостные от наркотиков, и выпитого во времени недавнем, алкоголя. девушка очнулась вся в поту грёбанном — её всю трясло жутко, а пальцы бились в треморе непроизвольном, что униматься не желал. из горла комом хотела выйти рвота накатывающая на неё быстро, костью застревая на середине. шатенка паникует, и с матраса встав, ориентируется по тёмной ночной квартире кое-как, с мыслью:

— «лишь бы до ванны дойти спокойно».

с ногами дрожащими пробирается сквозь темень, рассекая пространство мёрзлое жаром тела своего. под пятками скрипят половицы старые, звон в ушах перебивая. подходит еле-еле к ручке двери в уборную, и крутит её пальцами содрогающимися, которых болью при соприкосновении с ней пронзило. виола сипит, в гримасе морщась и брови к переносице сводя. и сразу, как в душевую заходит, тут же к унитазу бросается, дабы позывы рвотные наконец-то удовлетворить. желчь на грудь давит, выходя, глотку царапая, и растекаясь дальше по подбородку, капая на воротник лёгкой кофты, в которую она одета. робеет в конвульсиях своенравных, пока вся жидкость горькая течёт из неё с напором жёстким, горловину в кровь сдирая, и выбивая из неё сил немощные. ощущение складывалось такое, что малышенко приложили к унитазу головой вниз, и теперь играются с нею, с весельем озорным наблюдая за страданиями её. девушка держится за крышку сортира, как за круг спасательный, сильно-сильно сжав фаланги вокруг него, и на корточках сидя, наклоняет туда лицо пониже. в ушах стоит бряцание ужасное, и чёрт, температура была явно выше нормального. духота эта состояние виолеттино только подрывало, провоцируя ещё одну блевоту выходящую. густые сгустки пара по комнате летят, оседая на грудки, и собой перекрывая всё остальное. улавливать ртом кислород труднее становится, а знойный, словно раскалённый воздух, как будто и не хотел одаривать лёгкие её собой. она трясётся сильно, и когда последний позыв рвотный выходит из неё комом в горле, то чувствует себя ни кем иначе, чем детской вытраханной игрушкой. малышенко с усилиями огромными на ноги поднимается, вытирая оставшуюся вязкую желчь у рта, и отдышаться пытается. коленки у девушки, хоть и были накрыты тканью штанов, но точно синяками новыми обзавелись от того, с какой силой она сжалась в пол этот пока блевала. боль разрастается по всему периметру тела, и чувство стояло такое, будто кости её пилой маленькой изнутри подпиливают, чтобы в один день прекрасный, шатенка упала, сдалась, и встать более не смогла. и как же, сука, всё-таки тяжело переживать отходы наркотические. в глазах всё та же пелена чёртова стоит, а шатенка на ногах дрожащих к двери движется, теперь уже с мыслью единой:

— «лишь бы не грохнуться».

где-то лишний раз голень не задирает, но всё равно задевает вещичку какую-то, и та сваливается на пол с треском громким, падая на него. бурчит, и дальше пойти хочет, но делает всего полшага, как вновь спотыкается, уже от воды, что по кафелю лужицей разрастившейся лежала. подскальзывается, звучно лбом о бортик душевой ударяясь, и изо рта злое ругательство выводит. она на корточках нынче, со зрачками расширенными туда-сюда водя в поисках выхода. из лёгких рваное дыхание обрывками вырывается, и зеленоглазая замирает на секунду, чтобы уравновесить его. приход воздуха задерживает, не принимая того, и ко всему, что в комнате происходит, прислушивается, а слух у неё, как всегда, острый. улавливает что-то, и напрягается ещё сильнее, вдалбливаясь в пол сильно. в темноте будто пищит что-то. — «может крыса?» — думается татуированной, что крыс до жути боится. но всё равно поднимается, в сторону источника звука идя. залезает в тёмную душевую кабину, открывая её, и носки влагу в себя всю принимают, побуждая задуматься: — «лиза ночью помыться решила?» — и теория её подтверждается мгновенно. виолетта со страха вскрикивает, и через рябь в глазах зелёных присмотреться старается к тому, кто лежал на полу душевой, к стенке прислонившись. она глядит на него с долей страха, с опаской наклоняясь к макушке чёрной. пряди от воды влажные, и до того знакомые, что виолетта приподнимает лицо неизвестного за подбородок, разглядеть желая.

а как узнаёт того, опять закричать хочет.

потому что это лизино лицо. лиза лежала в душевой кабине дрожа и содрогаясь неимоверно. андрющенко видимо так захотела себе спа-отдых устроить, что даже забыла раздеваться для начала, а только потом под воду идти. виолетта фыркает, поведению девушки старшей возмущаясь, и бьёт ту по щекам впалым приговаривая: — лиза, вставай. — говорит твёрдо, без доли мягкости, а по делу. а у той даже веки не дрожат, и ви хмурится в осознании, что таким образом не пробудит девушку. оттого и решается на поступок довольно опрометчивый: поднять высокую лизу на руки, и самой дотащить ту до усыпальницы её. — ты ж дурёха. — шепчет виола, до вымокшей андрющенко касаясь, и тихонько её за талию приподнимая. одежда всю воду в себя впитала, и вилка тихо дивилась тому, как же всё-таки не ценит здоровье собственное эта особа «индиго». по скромному мнению шатенки, андрющенко себя презирала, и только поэтому и совершала такие выходки дикие по отношению к самой себе. мысли многочисленные бьются об её разум тараном, но сквозь температуру тела поднявшуюся и усталость ужасную, она лишь некоторые улавливает. «ты осуждаешь лизу за её пренебрежение своей же жизнью, пока сама индиго это отрицает. может дело в тебе? ты ведь точно такая же» — и виолетта хмыкает на свою же додумку, глубоко внутри размышляя над ней, и взгляд вниз отпуская. «а вдруг правда? а что если мы обе, две полоумные самоубийцы?» — думать над этим страшно, девушка тащит на себе андрющенко, что уже побывала на её плече пару часов назад, и стонет тихо, капли пота со лба вытирая. виолетта никогда не считала что так уж и сильно умереть хочет, но её действия, видимо, говорили об обратном. наркотики, сигареты, алкоголь — это всё медленно-быстрый способ сдохнуть. потому что, вилка не ставит своё существование выше чьего-то другого. но лезвием по вене пройтись боится, а ведь один лишний шаг на крыше, или слишком большая доза, и её бы тут не было. шатенка сглатывает, старательно взяв худую андрющенко на руки и уводит из комнаты её. та оказывается лёгкой до ненормального, да и на вид была тощеватой, хоть проблеск мускул и пресса былого у неё всё же был. тогда, на улице в куртке, и в ожидании кристины, она казалась тяжелее. выйдя из душевой, виолетта жадно воздух глотать принимается, точно час с дыханием задержанным провела. а причина то крылась в том, что клубы пара там, воздух отдавали жаром, вздохнуть нормально не давая. — под каким градусом ты мылась, индиго? — сердито спрашивает она у вырубленной, пока ту к матрасу несёт. а дойдя, кладёт аккуратно тельце спящее на поверхность мягкую, желая сном мёртвым заснуть, как вдруг отшатывается, взгляд беглый на темноволосую переводя. на той ведь промокшая до нитки одежда, и виолетта не виолетта, если оставит всё как есть. она снимает ей через голову её же майку чёрную, что к телу крепко накрепко прилипла, и взор на андрющенко кидает периодически. на старшую смотреть больно. круги под глазами залёгшие занимают лица добрую часть ; она как мел бледна, и когда-то наверняка нежная кожа, сейчас вся ранками покрыта была. вид до того уставший и измотанный, что зеленоглазая содрогается каждый раз, когда слышит с губ спящей полустон слетевший или шёпот еле слышимый. тогда, она трясёт за плечи брюнетку, в надежде, что та проснётся ещё. но этого не происходит, и оставив девушку без мокрой от воды фуфайки, виолетта продолжает раздевать её. штаны стягивает хлопковые, что с хлюпаньем противным с бёдер соскальзывают легко, и на пол их бросает, ничего больше снимать не собираясь. берёт одеяло сухое, им тело чужое накрывая, надеясь, что ночью этой ей холодно не будет. приподнимаясь, в руки берёт ту одежду, что только что с андрющенко стянула, и на сушилку отжав от воды вешает, заботливо прикрывая дверь в уборную. идёт обратно к матрасу, и всё так же не раздеваясь спрыгивает на него, а глаза сами по себе закрываться начинают. виолетта запыхалась сильно, жар её всё уходить не спешил, а перед лицом мир окружающий плыл безостановочно. «но» — главное для девушки было то, что её спасительница сегодня сама была спасена. наверное, малышенко никогда не перестанет лизу благодарить. просто никто раньше не помогал ей, и в первый изнасилования случай, рядом была только пустота гнетущая, и одна лишь тишина поверила в историю её, когда даже мать родная этого сделать не смогла. тогда, в ней вытоптали своё собственное «я», оставив после себя лишь пустую оболочку. а сейчас, нежные чувства переполняли зеленоглазую — ей так хотелось подарить лизе весь мир, чтобы сама вселенная была у ног её. реально, в глазах ви, андрющенко предстала в виде ангела-спасителя, что сначала разобрался с обидчиком, а после дал и ей самой поддержку необходимую. слова её, накануне сказанные, до сих пор отзывались урчанием ласковым в районе живота. она умирает от желания затискать брюнетку до смерти, казалось, раньше виола никогда не была так рада кому-то, как ей. она пластырь подложила к ранам незажившим, пока другие раньше лишь сыпали на них соль. и хоть знакомство соседок началось только во времени недавнем, шатенка уверена была, что от лизы не отцепится больше. если бы ви могла, она стала бы ей собачонкой верной, и тёрлась бы об ноги её, в приступе любви щемящейся. игралась бы с девушкой, ходя под руку с ней в цели защиты, и никогда, никогда бы не обидела.

потому что лизу обидеть страшно.

даже если знает она её от силу пару дней, но уважение к андрющенко било через край. такой крутой в глазах её не казался ещё никто, и темноволосая стала первым человеком, к кому чувства чувства нежные смешивались вместе с желанием поддеть. потому что андрющенко такая забавная, когда не втыкает в шутки виолеттины, что малышенко начала жаждать момента подходящего, чтобы кинуть очередной глупый анекдот ради её выражения лица недоуменного. ей нравилась эта мина горемычная настолько, насколько можно себе это представить. и смотря на неё грустную, обеспокоенную и заботливую, тогда на вечеринке, она словно зажила для виолетты совсем по-другому. больше не ханжа и зануда, с которой весело поговорить на темы глупые, и побесить которую бывает клёво — а человек, за которого ты держаться со всей силы хочешь. она — та, кто возьмёт и не отпустит. та, что будет ради тебя рвать и метать. та, что будет рядом. та, с которой она в безопасности. малышенко искушению поддаётся, и, обнимает андрющенко, руку к животу, что был надёжно одеялом прикрыт, приложив, а ногу свою закинув на ногу её, вжавшись к шее, и носом вдыхая тепло, из неё исходившее. приподнимает губ уголки, и ликует тихо. не может без объятий жить. без тактильности страшно, уныло и серо. касаясь кого-то, она чувствует одобрение человеческое. с людьми, которые были против соприкосновений взаимных, ви ловила недопонимания яростные. и обычно, они сразу летели в её личный список-табу. сейчас же, непонятно, против ли лиза объятий шатенки или нет. виолетта к своим собственным желаниям прислушалась, и сдалась им, не в силах в себе держать. неизвестно ещё, как бы вилка выражала симпатию свою, если бы касаться не любила. словами? — они ей даются сложно. деньгами? — а их у неё как раз таки нет. действиями? — через бедро перекинуть как свою горячо любимую матушку может, да. но рядом с кем-то, виолетта успокаивается всегда. словно по щелчку пальцев дрожь унимается, с жаром спадающим сиюминутно. девушка вся в ласке корчится, и некому её пока что дать, что мучительно плохо для неё. она глаза свинцовые закрывает, и думает о том, что впервые за долгое время доверяет кому-то на все сто процентов. странное чувство, но до того приятное, что улыбки сдержать не выходит. ви хорошо, определённо. ощущение это пьянит, и так не хочется трястись потом в похмелье. малышенко глаза прикрывает, и наконец, в сон проваливается. беспокойный или нет — неизвестно. но точно известно, что мёрзлая съёмная квартира впервые за всё своё существование в тепле дрогнула, можно даже сказать, в огне. и даже сквозняк застарелый, может быть, наконец перестанет мучать её изо дня в день.