october actions

виолетте раньше всегда было интересно, какого это, умирать изнутри от любви, когда душа изнывает от томительных чувств расстилаясь по полу как завалявшиеся человеческие кишки? это так же трагично и эстетично как в фильмах про любовь, когда стрела купидона пронзает тебя прямо в сердце алое, заставляя истекать бурой кровью и шататься в конвульсиях? или это холодно и смрадно, в тёмной комнате поодиночку, когда в нос бьёт отвратительный запах мертвечины? а может это как огонь, пылающий у тебя внутри, и желающий обжечь девственную плоть? она в тринадцать лет вовсю зачитывалась романтичными книгами, где главный герой переживал подобные события, и мечтала о том, что когда-нибудь выстрел любви прилетит и к ней. виолетта повела бы себя как героиня любимой повести, пожертвовав всем, и отдав жизнь ради своей возлюбленной. запустив стрелу в грудь, колыхалась бы в охрипе, в последний раз заглядывая в глаза любимой, и в заключении коснувшись мягких губ, упала бы замертво наземь, покидая навеки этот мрачный мир. красиво — не отрицаем. только до жути нереалистично. в жизни так не бывает. опыт виолетты нельзя назвать удачным. он ну никак не стоял рядом с тем примером любящих друг друга людей, что был у неё изначально. но в пятнадцать лет, когда у виолетты впервые появились первые отношения, ей пришлось горько разочароваться в том, что такое встречаться. потому что её первая любовь оказалась грязной, развязной и до жути токсичной. она приносила на свидания граммы кокаина, вместо цветов, и если тогда это казалось чем то за гранью вседозволенности крутым, то сейчас виолетта понимала, что тот человек и запустил в ход её сильнейшую зависимость, в которой малышенко погрязает до сих пор, не в силах выкарабкаться самостоятельно. её первая любовь кричала при всех какая она сука, скользя яркими пощёчинами по щеке, получая в ответ от виолетты даже больше. она показала ей, что нет в этой жизни ничего, что можно было бы ценить, с чего можно было бы тащиться ещё больше веществ. заместо романтических свиданий где нибудь в озере на лодках, у них была прокуренная маргинальная хата у зеков, с пачками экстази в сочетании с горькой водкой, которую виолеттина «девушка» выливала ей прямо из горлышка, оставляя фиолетовые засосы на молочной шее прямо на виду у похотливых мужиков. и это казалось весёлым. виолетта думала, что никогда не была так счастлива как рядом с ней. что ей нравится, просыпаться с ломящимися от боли конечностями, проводить полдня со сбитой дыхалкой и забвенным, почти обморочным состоянием. что ей пиздецки классно, смотреть как её же девушка изменяет ей на виду, а после слушать как та говорит что это глюки от наркоты, ловля каждое слово, поддакивая им как ребёнок. ведь она обдолбанная наркоманка, как ей всегда и говорила та, от которой у виолетты томило внизу в том возрасте. наркоманка. наркоманка. наркоманка. наркоманка. наркоманка. наркоманка. наркоманка. наркоманка. наркоманка. наркоманка. наркоманка. наркоманка. наркоманка. наркоманка. наркоманка. наркоманка. наркоманка. наркоманка. наркоманка. наркоманка. наркоманка. наркоманка. наркоманка. наркоманка. наркоманка. наркоманка. наркоманка. наркоманка. наркоманка. наркоманка. самое страшное, что слова эти были правдой сущей. виолетта сама себя такой сделала, вылепила из себя психичку, поддалась уговорам, своему любопытству и сбитому моральному состоянию, позволила психотропной таблетке проникнуть в её мозг один раз, и насадилась на смертельную иглу голой задницей, грозясь погибнуть от каждой новой наркотической вечеринки. таблетки и порошки смешивались друг с другом в её организме, убивая девушку от звучного взрыва пёстрых ощущений. вскоре, эти чувства стали единственными доминирующими в жизни малышенко. больше ничего и никто, не мог вызвать в ней такой всплеск, как одна дорожка порошка или заветно-закодированное «мяу», припрятанное ею на чёрный день. а как ушла первая любовь, ушла, кажется, и твёрдая почва под ногами. на самом деле же, весь тот год отношений к этому и шёл, но легче от этого не становилось ни на каплю. виолетта в истериках билась, прячась от матери в своей комнате и молясь, чтобы сегодня она не позвала её на общий ужин. виолетта названивала ей и строчила сообщения, в общем счёте, по сто раз в час, пытаясь выпытать, разузнать, а что в один момент произошло не так? но дельного ответа, девятиклассница тогда не получила. только отправленную в смс фотографию, с новой пассией сидящей на сидушке старого кресла, подперев ногу об подбородок и мечтательно взирающей наверх с надутыми пухлыми губами и пышной грудью.

а снизу подпись:

«она моя»

и виола понимает всё во мгновение ока. крылья купидона урезали, заставив его самого надрываться на холодном полу, а те же человеческие кишки осязали на нём, агрессивно душа за шею. никаких больше бабочек, никаких мы. а впрочем, было ли оно вообще, это «мы»? — задалась вопросом таким виолетта, в первую ночь после расставания тяжёлого. всё так же, лёжа на своей кровати с белыми простынями, обхватив голые коленки руками, вдупляя в экран телефона, и мучаясь от отхода наркотического. верилось в любовь отныне мало. и не суть, у виолетты после этих отношений было ещё множество коротких связей. ужимки в туалете торговых центров, секс в чей-то хате с незнакомой девушкой, игры в семь минут на вечеринках — она уже успела войти во вкус. но произошло оно. то, что добило её в тот самый страшный возраст — в её семнадцать лет. на улице примерно январь. зябкий снег постоянно лезет под незамысловатый капюшон, раздражая. а виолетта не живёт с мамой уже почти два месяца, шныряясь с хаты на хату. да даже не знает точно, какой сегодня день в календаре. её пока никто не ищет, никому в общем то нет до неё дела. потому девушка прожигает дни своей ничтожной юности, за вечными пьянками и всажением в тлеющий организм наркотиками. ведь самой не признается, что до посинения хочется иного. хочется до боли жить по другому, но не получается никак, совершенно не видно того самого белого пятнышка в кромешной тьме, о котором так любят говорить писатели и поэты. «как там говорил лермонтов?» — как страшно жизни сей оковы нам в одиночестве влачить. делить веселье все готовы никто не хочет грусть делить. — один я здесь, как царь воздушный, страданья в сердце стеснены, и вижу, как судьбе послушно, года уходят, будто сны; внезапно вспомнила она заученный ещё в средней школе стих, который знала назубок. и хоть виолетту со стороны никак нельзя назвать одинокой, именно такой она себя и чувствовала сейчас. «одинокой царицей», героиней лермонтовского стихотворения, в этой холодной, богом забытой улице без фонарей, в десять часов ночи. уныло тянет к губам сигарету, запуская едкий дым в лёгкие. клубы папиросы крутятся в воздухе, осязая в пируэтах над виолеттиной головой. девушка проглатывает каждый вздох, в надежде насадить никотин как можно глубже, и как можно больнее. но курева оказывается недостаточно. и она раздражается, принимаясь за новые, дрожащими пальцами вынимая одну сигарету из пачки, в то время как колени неистово подкашиваются. смотрит куда-то вдаль, туда, куда ложится горизонт, где-то за бесчисленными многоэтажками, и туда, где существует другая жизнь, за пределами этого всего. виолетта завораживается этим видом, затягиваясь по новой. «интересно, а как там за границей?» — вертится вопрос в голове, донашивая идею, которую вилка хотела воплотить в жизнь уже очень давно. а именно — мечту улететь из страны. куда-нибудь далеко-далеко, чтобы точно стереть из памяти то, что она когда-то была связана с этим местом. виолетта оглядывается, разглядывая родные переулки: серые, хмурые, разочарованные. россия кишела сплошным разочарованием, с солоноватым послевкусием лёгкой горечи, что на языке её отдавалась после курения постоянно. виолетта бросает потухший окурок в снег, смотря на небо, что яро контрастировало на фоне бесцветных панелек унылых дизайнов. красиво. девушка восхищённо вздымает грудью, смотря на выпуклые звёзды небесного полотна. пар выходит изо рта от мороза завороженно, волшебно. и момент кажется нереальным. виолетта стоит около пыльной трассы, пересчитывая звёзды белёсые, и старается не упасть — пьяна ведь до сих пор. выпитый за день алкоголь давал о себе знать, в крови растворяясь, опьяняя. разум застилала выпивка, что пеленой перекрывала все думы и беспокойства. виолетта вынимает из внутреннего кармана кофты единственной банку пива, которую любезно стащила на одной из сегодняшних вечеринок. кажется, там произошло что-то действительно ценное и стоящее, но малышенко не помнила что именно. наверное, день рождения хозяина дома, раз пригласили даже её. незнакомую, чужую, несовершеннолетнюю. виолетту довольно часто упрекали за то, что ей ещё не стукнуло полных восемнадцати в паспорте, а потому и многие развлечения любимые было тяжёло выпросить. под видом «развлечений» виолетта имела в виду траву, скуренную за бесплатно у кого нибудь из друзей. но бесплатно ей редко когда её давали, в основном, за рублей пятьсот до тысячи, в то время как более «взрослым» тот же экстази доставался за даром. идея о том, что её обделяют в компании из-за возраста, колола. но она была там, уже посвятила всю себя им и прониклась их маргинальным образом в жизни, заместо того чтобы учиться сейчас в выпускном классе. и девушка боялась, что её суждения окажутся правдой, что станет ненужной, скучной или же просто напросто превратится в обузу. она всегда старалась казаться взрослее для своих друзей. зрелее, смелее, безбашеннее. чтобы те похлопали по головке, сказав: — молодец. большего виолетте и не надо было, одной похвалы достаточно чтобы тепло разлилось по телу, и она почувствовала бы себя любимой. а ей очень сильно хотелось, чтобы её любили. чтобы ждали по вечерам, гладили по волосам и в макушку нежно целовали. её никто не просил быть такой, но она решила обратить себя по чужим параметрам, лишь бы одиночество не душило словно удав. наркотики всегда в моде — а виолетта человек стиля, но не благоразумия. вещества и сплетали её с этими людьми, невидимой нитью, очень-очень крепкой, практически непробиваемой. да только теперь непонятно было, нужна ли виолетта вообще своим друзьям, или она так, масса серая? когда-то, они ей признались, что боятся её. пьяная малышенко всегда была безбашена, а сегодня так вообще, и девушка понимала, что такой она их раздражает очень-очень сильно. но и делать с собой что-то было поздно уже, механизм запустился, не в силах остановиться. «матильда» — так шуточно называла виолетту пьющую себя, ушла в этот день в отрыв. матильда крушила, в драки влезала, и в общем то бесила кого только можно. вот и выперли, похоже, по этой причине, её на улицу, в минусовую погоду, в одной тонкой кофте и по-летнему тонких кроссовках. пьяная девушка дрожала, стучась зубами об металлическую крышку пивной банки, попивая. под морозным воздухом голова медленно, но верно, трезвела, болью в ребрах от побоев отзываясь. синяки саднили, и виолетта недовольно фыркала, трогая их забравшись заледенелыми пальцами под одежду. — чёртов федя. — отрезает она, вспоминая того, от кого ей и достались эти боевые раны. парень с идиотскими дредами, лет полных двадцать пять и уже быстро потухающий от кокса, решил испытать себя на прочность, посмев упомянуть тогда ещё «матильде» за её мать и возраст, непременно заинтересовавший бы участковых. — чё? так захотелось побыть взрослой, дома мало били? — выбросил он на тусовке, находясь явно в неадеквате. сама виолетта бы проглотила эти слова, как карбонару в ресторане, но в тот момент, властвование над телом малышенко имела не она, а другая, более резкая и эмоциональная. матильда. гораздо более сильная, из-за того что била на полную, не боясь разбить конечности в кровь, и намного бесстрашнее, потому что мыслей в голове пьяной и не было то вовсе. она рассекла костяшками пальцев мразь по челюсти, добивая в районе рёбер ногами. да в итоге сама получила жёстких тумаков, и даже не от одного, а сразу нескольких личностей, отбиваясь только кулаками, которые уже тогда принялись нещадно кровоточить от открывшихся насквозь ран. девушку оттащили от парня, и виолетта краем уха улавливала, как в адрес её сыпались всё новые и новые ругательства высшей оригинальности, подобие которым она слышала чуть ли не с самого своего появления в этом мире. кто-то тащил её за волосы, кто-то за ноги и руки. и таким образом, маленькое недоразумение оказалось на улице, не мешая веселью другим. в моменте, словно таблеткой от похмелья ей отрезвил голову упавший на волосы снег, грудой катясь по всему телу. виолетта пыталась достучаться до двери квартиры, из которой её, грубо говоря, выперли, но ответа так и не последовало. всем было всё равно. и, эта вроде очевиднейшая мысль, не давала виолетте покоя ещё долгое-долгое время, всегда ютясь в самых глубинных закорках её мозга, в самый неподходящий момент успевая всадить острие ножа в спину. малышенко душила обида, на друзей, этих людей и жизнь в общем. нелепые слёзы хотели покатится по щекам, да барьер невидимый им выйти не давал. а барьер этот — сама виолетта, плакать ненавидящая. уже почти трезвая, она вновь тянется к алкоголю, как за единственным спасением, заглушая им свои чувства. а ещё холод, пробивающий её до обглоданных костей. январские заморозки девичьи щёки студят, и виолетта под этим холодком гнётся, за плечи себя приобнимая. да только теплее не становится, а отчаяние пробивает с головой. вовсе не так она представляла свою смерть. в одиннадцатом классе, на улице, выгнанной собственными кентами позорно и глупо. расширенными зрачками взирает на трассу. там машины разъезжаются туда сюда, мигалками своими улицу тёмную освещая. вилка борется с желанием резким, внутренним, выбежать на эту дорогу и прыгнуть в первое попавшееся авто. а то долго она на холоде не продержится. пар выходит изо рта клубками, руки дрожат и коленки гнутся каждосекундно. взгляд у виолетты затуманенный, не ясный совсем. складывается ощущение, что мир в сплошной блёклый комок превратился, и виолетта застряла в нём, не в силах выбраться. рукава кофты чёрной закатывает, руки свои покалеченные оглядывая. а там гематомы ало-фиолетовые блестят, наравне со ссадинами кровоточащими. подушечкой пальца дотрагивается до одной, и шипит резко, не ожидав такой боли сильной. обида по новой пробирает. теперь уже добравшись до всех мозга извилин, и малышенко угрюмо снега клубки в злости на всех пинает. во взгляде читается чистой воды ярость, а губы неистово друг с другом соприкасаются, вышептывая проклятья различного рода. девушка и вправду произносила кое-что, но не проклятья, а своеобразный отсчёт того, что ей за день сделали плохого. раз пинок. — за то, что заставили меня стоять на холоде. два пинок. — за то, что предали меня, выбрав сторону другого. три пинок. — за то, что сделали мне больно. — и на этих словах глазная соль всё же выходит из неё. так. незаметно, покатившись по впалым скулам и исчезая в ночной тьме. она обхватывает себя за хрупкие плечи, в жалости к себе расстилаясь. а главное — что её правда предали. все на вечеринке знали, какая у виолетты в семье ситуация. она уже такое долгое время, можно сказать, отшельничала по петербургу, с матерью неконтактируя. и понятно должно быть, что это достаточно опасно и страшно, скрываться на постоянной основе от неё и всех школьных знакомых. но это никак ей не помогло. а наоборот, даже раззадорило одного из них на грязную провокацию. ругань с губ слететь хочет, но выходит лишь в виде охрипа слабого, от которого виолетта сама же и пугается. идёт вновь к подъезду, его железную дверь открыть пытаясь, да не поддаётся она никак, упрямо стоя столбом. звонит опять друзьям на телефон, и гудки глухие в пространстве неотвеченными остаются. ожидаемо. виолетта уже отчаивается, считая часы до скорой смерти. и ведь ей действительно некуда идти. это был её единственный дом, в котором она прожила последние недели три, уже успев к нему привыкнуть. а сейчас нихуя. они вышвырнули её как котёнка за шкирку, поняв, что не хотят с ней нянчиться. малышенко трясётся постоянно, а снег сиюминутно в кеды летние лезет. в голову мысли падкие лезть начинают. и в них она мертва уже, лежит в матовом гробу, а всем присутствующим она безразлична. они в спешке крышку гроба закрывают, от неё отвязаться хотят. теперь и воздух виолетте перекрыт, она остервенело глотает каждый вздох но и это ей не помогает. в конце концов, кислород заканчивается, и виолетта задыхаться начинает. кожа её синеет, а в глазах блик живучий исчезает. и нет её больше. лежит отныне вечность глубоко под землёй, пока одни кости от некогда живой девушки остаются. вздрагивает, одергивает себя, шепча, что не умрёт. не сегодня. не так. жуть пробирает до костей, и виолетта не знает, куда ей деваться то. знакомые закончились, да и они сами то на одном шагу чтобы стать бездомными. взгляд случайный вновь в дверь подъезда кидает. но уже совершенно ясно, что её не впустят обратно. да даже одежду зимнюю назад не вернут. виолетта знала, себе оставят. потому что такие ситуации происходили уже когда-то, и виолетта наблюдала за ними всё время со стороны. когда кого-то, всегда с шумом и криками выгоняли из их компании, как мусор нежеланный выталкивая из квартиры, наотрез отказываясь впускать. и несчастному ничего не оставалось, кроме как уходить, и забыть навсегда о тех вещах что он оставил там. их они продавали втридорога, покупая на вырученные деньги граммы травы. теперь и виолетта понимала, что её не слишком дешёвая куртка завтра превратится в дорожку кокаина для этих выблядей. руки в кулаки стискивает в гневе и обиде, а те от холода горят, больно обжигая плоть. виолетта чертыхается, рубясь в судорогах чудных. локтями крутит, на одной ноге прыгает и тазом вертит — всё, лишь бы не замёрзнуть. включает еле живой телефон, баланс проверяя. на кошельке ровно ноль рублей. малышенко чуть ли не взвыла, увидев плачевное состояние своих финансов. а шестерёнки в мозгах отчаянно крутится начинают, выход в закорках ища. «пуститься стучаться в соседние подъезды?» — как вариант. так она и поступает, выбегая к соседям, и громко по металлической двери стучась. но кромешная тишина послужила ей отрезвляющим ответом. ей никто не откроет. девушка принимается варить котелком дальше, новые и новые планы продумывая, безнадёжно плечи свои обнимая, в немой надежде согреться. да только в порядком уставшую голову идеи новые не приходили и, виолетта, у которой щёки отпасть от стужи готовы были, сейчас хотелось лишь прыгнуть в кипятящуюся воду и заснуть, может, даже не просыпаться никогда. и старшеклассница, не заметила вообще, что всё это короткое время за ней тщательно наблюдали. кто-то, кого она хотела видеть в самую последнюю очередь. где-нибудь в аду. а лучше вообще с ним не встречаться. — да блять! — вырывается у малышенко беспомощности крик, когда она в порыве злости вновь сугробы пинает, губки в обиде дуя. девушка гневается. замахивается кроссовком в снег, а в глазах матильдины искры сияют. распаляется пуще, и уже по вкусу приходится залежавшийся снежок лезущий в обувь. а потом слышит поблизости чей-то чужой сиплый смешок. отпрядывает, в грозящей темноте на источник звука косясь. и видит силуэт больно знакомый, высокий и широкоплечий. телосложение такое же, о ком она в первую очередь подумала. страх сковывает телодвижения, заставляя виолетту замереть на месте. — андрей? — произносит малышенко вслух свою догадку, всем своим духом желая, чтобы она оказалась ошибочной. нутром почувствовав улыбку на посторонних губах, на автомате вытянулась стрункой. мужчина, чьи смутные очертания скрывались за тенью неработающего фонаря, сделал пару шагов в её сторону, под свет луны белёсой выходя. тут же высветились его истинные черты. округлый лоб и нос горбинкой, дурацкая кепка на козырёк спустившаяся по самые красные белки глаз, и ехидная, ядовитая ухмылка, играющая постоянно на толстых губах. — вспомнила всё-таки дядю, виолетт. — довольно произносит он, галантно снимая перед малышенко головной убор. а у виолетты словно в один миг забрали весь воздух из лёгких, что вот-вот, и она взаправду свалится без чувств. старый призрак прошлого, словно фантом, восстал перед ней из пепла, искоса оглядывая её. она хочет кричать что есть мочи, допытывать, спрашивать, чтобы понять: какого хера он ещё на свободе? слова комом застревают в груди, и виолетта только хрипит невнятно, пока зрачки бегают из стороны в сторону, не зная, на чём себя фокусировать. да. виолетта до дрожи боится родного дядю. — что? даже не обнимешь старика своего? — нарочито обиженным голосом произносит он, глазами крысиными своими виолетту допытывая. а у неё тем временем, состояние стояло такое, будто сотни иголок одновременно вонзились глубоко-глубоко в кожу, растирая её в мясо. виолетта с замиранием сердца смотрит на дядю, что так преспокойно оглядывает её всю, взглядом проходя сверху вниз — к худым ляжкам, словно взором своим пытаясь разглядеть что же у неё там находится, под этим тонким и ненадёжным слоем одежды. мнётся в онемении и незнании, что же делать дальше. он облизывается, языком по сухим губам проводя, и взгляда от виолеттиных ног не отнимает, будто дыру в них пронзить собираясь. и от этих действий в памяти картинки былых дней плыть начинают, как раз тех, которых она так сильно хотела в долгий ящик отложить. — ты стала в точности как она. — тянет мерзко, посмеиваясь, заглядывая виолетте в глаза, на пару шагов сокращая расстояние между ними. с опалом похабным томно созерцает на подростковые, ещё не сформировавшиеся бёдра, и словно сглатывать трудно ему становится. виолетта же на это, отходит характерно на два шажка назад, с опаской на мужчину взирая. они совсем близко друг от друга, и девушка чувствует на себе дыхание горячее, огнём прожигающее щёки. — я не твоя жена. — выплёвывает ядовито, стараясь держаться, чтобы голос не дрогнул. мужчина на это лишь свои глазёнки мелкие закатывает, с издёвкой подвигаясь к девушке вперёд, пока та боязливо отходит в обратном направлении. — ох, моя дорогая, — вытягивает сладко-сладко нотки, со странным пожирающим огнём на племянницу засматриваясь. — ты похожа на неё, даже больше чем думаешь. — и он тут же вытягивается, на глазах свирепеет, меняется. виолетта понимает, что ей конец слишком поздно. непредвиденно, он хватает девчушку за запястья, ближе к своему лицу насильно подвигая. легко и просто, будто куколкой поломанной управляя. она вмиг вскрикивает, а в омуте глаз оливковых эмоций тысячи успевают заиграть, прежде чем успевает хоть как либо отреагировать. отшатывается, понимая что к чему, когда губы чужие уже её собственные накрывают, а твёрдый язык без разрешения глубже в рот заходит, по нёбу шатенки скользя мокро и склизко. у малышенко, кажется, спешил заработать рвотный рефлекс. сердце было готово выпрыгнуть из груди, оно стучало неистово быстро и гулко, словно вовсе виолетту убить собираясь. посторонние руки сжимают её волосы до боли сильно, наматывая на один кулак, не позволяя отвернуться и от поцелуя нежеланного отказаться. они удерживают девушку с собой рядом, стискивая в ладонях ледяных. холод пробирал от прикосновений его рук, что зябкими полосами оставались на коже как припечатанное клеймо. виолетта шипит отчаянно, вырвать запястья из мужской хватки пытается, за агрессией страх свой скрывая. но как бы не делала вид, виолетта боялась. до чёртиков боялась. особенно, когда он отпустил её губы, смотря прямо ей в глаза остервенело и пошло. виолетта времени зря не теряет, и помощь получить от кого-нибудь надеется, крича что есть мочи на всю улицу, голос и без того охрипший сорвать рискуя. но безусловно, это было бы пустяком, если сравнивать с тем, что ждало её в совершенно скором будущем если ничего так и не изменится. — помогите! пожалуйста! — орёт безудержно старшеклассница, рыпаясь, в попытках дядю ударить. он не довольствуется, и виолетта видит это, но спокойнее не становится. на улице абсолютно никого нет. все прохожие словно канули в воду, специально оставляя виолетту один на один с чудовищем. статный мужчина хмурится, брови широкие к переносице смещая и взглядом тяжёлым племянницу с головы до ног окидывает. — да не слышит тебя никто. — разочарованно, с укоризной шепчет он, увесистой ладонью своей гладя виолетту за скулу. а шатенка вертит донельзя сильно головой, мол, а ты докажи что это так. — иди нахуй. — сквозь зубы цедит, и кроссовком со всех сил оставшихся наступает тому на ногу. верзила рявкает, в моменте виолетту из хватки своей отпуская, и ругательства многочисленные из уст летят как мухи назойливые, а хриплый скулёж выходит болезненно мучительно. виолетта минуту проблеснувшей во тьме надежды не теряет. убегает, глубоко во мрак заходя, желая в нём затеряться на долгие-долгие годы. выбегает на трассу, а позади слышит то ли рычание, то ли стон, и связка ключей металлических подтрунивает, на нервы играя. всё — лишь бы его не видеть. а колени предательски дрожат. голень не гнётся, и от выпитого за день голова раскалывается, всё вокруг в рябь слепую превращая. лёгкие в боли глухой разрастаются, и связки ныть начинают, охрипами томными из горла выходя. виолетта и недомогание уже как два сапога пара — никогда не ходят куда-то друг без друга, всегда вместе как прилипшие. но в этот раз, она чувствовала себя несколько иначе. больно, да. виски разрывались от пульсаций внутри, и тремор всё не отпускал, мучая ежесекундно. но было ещё кое-что, пугавшее виолетту куда больше приоритета свалиться наземь бессознательно. идиотские в животе бабочки порхали пёстро и сбивчиво, на нервах измученных как на струнках играя. да не было это чем-то воодушевляющим — скорее, наоборот. бабочки изнутри означают страх. предчувствие надвигающейся бури. как раз это, и ощущала виолетта. по ней мурашками боязнь тупая бегала, в страхе в итоге оказаться использованной. опять. и снова одним и тем же человеком. виолетта так не робела, кажется, с прошлого раза. когда год назад — он припёрся к ней в спальню и сделал то, что сделал. почти. и кажется, пришёл докончить начатое. девушка сглатывает, вновь в те дни полные боли погружаясь. словно с года того ничего и не поменялось. она вытянулась в росте, и татухи новые набила, но всё равно игрушкой лишь в руках марионетки осталась. иначе, как объяснить то, что она позорно убегает, пока монстр страшнейших кошмаров её всё ближе и ближе подкрадывается. грудь бешено колышется при беге. в рукава кофты снежинки падающие лезут, а кроссовки с треском характерным стучатся об гололёд, потрескивая под ним. в голове будто тысячи и тысячи фанфар заиграли разом, в безудержных звуков какофонии. сердце покатом вниз падает, когда она видит фигуру ненавистную, что приближается к ней угрожающе. но, как по излюбленному клише, ноги перестают её слушать, отказываясь идти дальше. а сознание будто бы размягчается, и это оправдано, учитывая, сколько за вечер она выпила алкоголя. лёгкая обувь буквально летит над тропой, умело перелетая её. несётся по бездорожью, в переулок незнакомый залетая. сердцебиение усиливается, наверное, раз в десять. она со страхом озирается, задыхаясь в воздухе нехватке. опирается о кирпичную стену, стараясь не издавать ни звука. на полуночном небе сияют тусклые звёздочки, и месяц уныло выглядывает из-под облаков. под стать виолеттиному настроению. малышенко дыхание задерживает, оперевшись спиною о кирпичную крепость, с ней в единое целое соединиться желая. виолетта старается себя в руках держать. но получается, откровенно говоря плохо. ей хуево. очень хуево. казалось бы, и без того всё ужасно, но его приход сделал вдвойне хуже, вызвав отвратительной волны тайфун. а всему виной случай, произошедший ещё год назад. просто представьте. вы — шестнадцатилетняя девушка подросток, лежите ночью у себя в комнате, в полной тишине и спокойствии. бури ещё нет, и жизнь кажется хоть и не шоколадной, но хотя бы не отдаётся во рту с привкусом мёртвой гнили. часики тикают в поглощающей тишине, а вы в полудрёме листаете ленты социальных сетей, в попытках неудачных отвлечься от терзающих вас мыслей. вот, вы уже подносите телефон к комоду, чтобы лечь спать, и слышите в вашу дверь настойчиво стучащие звуки. непонимание казится на вашем лице. вы встаёте, и голыми пятками ступаете на холодный пол, открывать вход в вашу крепость незнакомому, приняв его за свою мать. а «мама», оказывается мужиком сорока лет. щетиной неприятной он лезет прямо к вашему лицу, царапая кожу. в нос бьёт отвратительный запах перегара, вы морщитесь, оттолкнуть его пытаясь. но он не даётся, бубня себе под нос ругань непереводимую. тут становится жутко. и вы потихоньку начинаете звать маму, спящую по ту сторону стены. но она не слышит, либо игнорируя её настоятельно, либо действительно просто крепко спала, уткнувшись носом в подушку. пришедший неожиданно мужчина огромен по сравнению с вами, страх бьёт ключом и в смятении вы теряетесь, не зная что же делать. но дальше — хуже. в последующем, незнакомец решает разговор странный завести, ещё больше погружая виолетту в вопросы. — племянница, моя любимая. — грузный мужчина пулей зашёл в девичью спальню, вокруг запах выпивки распростряняя. язык его заплетается, и затуманенные алкоголем глаза смотрят куда-то мимо. он шатается на двух ногах, а дыхание громкое по всей комнате проходится. малышенко мнётся и удивляется, вдыхая в себя запах дешёвого пива и водки. у неё уж точно не было предположений, что же мог делать пьяный в стельку незнакомец в её доме. но это «племянница» послужило отрезвляющей пощёчиной по лицу, и до виолетты медленно но верно, начали поступать догадки. — племянница? — переспрашивает, наивно подвигаясь к мужчине поближе, вставая со своей кровати. безусловно. он её заинтересовал. виолетте хотелось узнать, что же это за человек. в ней пробудился азарт и желание, наравне с тайфуном беспокойства и скользкого страха, ведь доверия мужчина вызывал всё ещё самую малость. — да-да… — кивает сильно он, агрессивно головой своей тряся, видимо из-за опьянения. — игорь, брат мой, а ты его. — начал плести чепуху, сквозь которых можно было издалека уловить хоть какой то смысл. — игорь? — удивляется она, не припоминания имени этого в кругу своих родственников. — отец твой, дуреха. — дуется, а дальше мат за матом покрывали виолеттину плоть, как слой снега зимой. пьяного агрессора это незнание явно разозлило. так сильно, что виолетте на минуту стало страшно находиться с ним рядом. особенно когда он начался раскачиваться из стороны в сторону, каждый раз чуть ли не падая на неё. — отца родного не узнала что-ли? — пожимает плечами недоуменно, виолетту оглядывая везде. — аа. — рассеяно тянет виолетта, осторожно отходя на пару шагов от него. игорь действительно был её отцом, но только на словах. так что она и не помнила его особенно, вспоминая, разве что на уроках в школе, где обязательно надо петь песню про своего любимого папочку. — во-от. — чуть ли не воет, падая на чистые покрывала в своей сомнительной одежде. виолетта морщится в отвращении, но всеми силами старается этого не показывать, ведь считает, что все люди заслуживают снисходительности. вместо этого она будто бы прячется от него, со шторкой ближней раствориться собираясь. — а знаешь что? — голосом своим прокуренным спрашивает, и стены маленькой спальни все сжались в сочувствии и ужасе надвигающегося. — что? — нехотя спрашивает виолетта, подмечая, что дыхания мамы за стенкой не слышно. он улыбается хитро-хитро, блаженно губы растягивая. нетрезвые глаза теперь смотрят прямо на неё, скользя по фигуры неокрепшей очертаниям. один палец показывает в сигнале: «подожди, сейчас будет» и за пазуху идёт, доставая из-под неё что-то. виолетта окидывает коротким взглядом вещицу, особо в ней и не заинтересовавшись. лишь ждёт, когда эта пытка в виде свалившегося на голову родственника закончится, и всё вернётся на круги своя. но увидев, что именно вытащил дядя, моментально переобувается, превращаясь в щенка податливого, что с блеском в глазах просит у хозяина заветное «ещё» — портвейн пробовала? — виолетта удовлетворённо кивает. прошло кажется, минут двадцать как всё началось. виолетта — не пившая уже около двух недель, набросилась на алкоголь как на кровавое мясо, вмиг забывая о всех своих страхах. «андрей» — как представился мужчина, подливал ей ещё и ещё, на радостях подмечая, как та пьянеет. дядя не отказывал ей в добавке, а наоборот, даже больше нужного давал. и виолетте показалось преступлением этим не воспользоваться. она глотала портвейн как сок яблочный, ни на секунду не морщась, и губы в удовольствии вылизывая. пьёт прямо из горлышка, и жидкость тёмно-красная по подбородку течёт, на белую простынь падая. — ой. — уже пугается виолетта, со страхом на алое пятно засматриваясь. — вдруг мама заметит? — произносит мысли падкие вслух. — не ойкай, а пей дальше. — говорит он, схватив виолетту по обе щеки. выливает ещё, а виолетта послушно отхлебывает, не замечая, как трезвость свою теряет. алкоголь в крови бушует в диком темпе, а мир пятнами ложится, теряя всякую точность. красками нечёткими играет. извивается, плывёт. она уже и сдерживать себя не может, намереваясь пить, пока до глотка последнего не допьёт. вновь этот голод к алкоголю проснулся, и десятиклассница запивает всё шумно, облизываясь в удовольствии. по телу тепло разрастается, как бальзамом на душу, виолетту успокаивая. ей хочется пить и пить, до тех пор пока мозги не заплывут, мыслить банально отказываясь. сладковатый алкоголя вкус на языке чувствуется сладкой конфеткой. портвейн, в отличии от других спиртных напитков, отличался наличием приторного фруктового послевкусия. а горечь выпивки перестала пугать виолетту уже давно. вкусовые рецепторы привыкли к спиртному ещё со времён средней школы, когда выпивка оказалась у неё в открытом доступе впервые. выхлестывает вот уже половину литровой бутылки, до капель последних добраться клонясь. «дядя» подбадривающе хлопает по плечу, и к себе прижимает, одну ладонь к ляжке её кладя. виолетта, изрядно лихорадившая, и не заметила этих странных действий, продолжая отпивать из бутылки алкоголь. она упиралась с улыбкой в одну точку, пока сознание искрилось в разноцветных огоньках, ничего больше за собой не примечая. мужчина, тем временем, не выпивший и глотка больше, смеётся тихо, поглаживая девушкину ногу. пальцем ухватывается за край пижамных шортиков, и пока та не подозревала ничего, снимает их осторожно, до бёдер спуская. с опаской поглядывает, но племянница будто и не видит перед собой ничего, что ему только на пользу. дышать становится тяжёло. он томно вздыхает, а внизу кольца жара сдавливают, и около паховой зоны чешется неимоверно. глядя на неё — такую маленькую, детскую и невинную, похоть просыпалась сама собой. и андрей ничего с собой поделать не мог, кроме как удовлетворить потребности свои, таким способом интересным. и нет, он не считал себя странным. симпатия и желание сближаться с девочками помладше началась у него давным-давно, и андрей хоть и не открыто, но себя принимал, вкусы свои приличными для общества считая. мужчина переходит плавно на бёдер внутреннюю часть, фалангами сокровенное место ощупывая. ищет, рыскает, и желание животное на месте взять просыпается с новой силой. он дышит часто-часто, когда видит хлопковую ткань нижнего белья, и шорты ненужные в другой край комнаты скидывает. наверное, тогда виолетта и поняла что же происходит, и зачем дядя к ней пришёл. в пьяных глазах ужас проскользнул, но она и возразить то не может, тело собственное не слушается, словно ему теперь принадлежит. испуг табуном мурашек пробежал по спине вспотевшей, как ножом водя по искалеченной туше пойманного зверя. виолетта взирает загнанно, ничтожно отряхнутся от него пытаясь. отворачивалась, руки его убрать с себя пыталась — но ничего так и не помогло. названный дядя в улыбке скользкой казится, теперь уже нависая над виолеттой, которая спиной лежала на изголовье своей кровати. — виолетт, помнишь как я тебя на ручках таскал? — ухмыляется, а виолетта хочет сломать ему его большой нос. — тебе пять лет тогда было. ты жаловалась что я твою «печеньку» трогаю. — смеётся, а для девушки это послужило оплеухой по поломанной менталке. ничего такого она не помнила. словно вырезали из памяти этот жалкий отрезок жизни, что так нужен был для полноценного пазла. и от этого жуть ещё сильнее подкрадывалась — она знать не знала этого сумасшедшего, пока он к ней не припёрся. — отвали нахуй. — шепчет со стараниями огромными, а каждое действие проносится с сильнейшими усилиями и тупой болью от бессилия. на слова эти дядя лишь усмехается, вдруг к лицу виолетты опускаясь. девушка мотать головой отчаянно принимается, не желая исполнения того, что он с ней сделать хочет. но у неё не получается. мужчина рукой сжимает её подбородок, вынуждая остановиться, и губами к чужим наклоняется, мерзко причмокивая. и он целует. губы её своими накрывает, языком дотошно нижнюю облизывая, и перегара запах ощущается невероятно сильно, что виолетте действительно тошно становится. она оттолкнуть его старается, головой тараном бьётся об стену, внимание матери за ней привлечь собираясь. мужчина же на это сдавливает худенькую виолетту своим грузным телом, и та корчится болезненно, в моменте прекращая все свои действа. андрей сквозь поцелуй улыбается, языком проникая внутрь рта племянницы. кружит внутри, скользя по нёбу и дальше по накатанной. и ему теперь, вроде как хорошо, да так большего захотелось, что спокойнее не стало. похоть лишь удваивается, словно вынуждая мужчину желать племянницу ещё больше. разгоряченный слюнявый язык глотку буравит, и виолетта была уже готова задохнуться от этого напора, до боли сильно сжимая одеяло в пальцах. а внутри всё так и кричит, орёт, голос срывая. виолетте хотелось миру всему гнилому отомстить за то, что мерзость эта именно ей и досталась. а пока целуют её остервенело, она и сделать ничего то и не может. ведь тело в такой слабости от его силы ломило, что даже будь девушка трезва, против него не сделала бы ничего толком. когда адский поцелуй разрывается, виолетта в бога вновь поверить готова была. но как оказалось, радоваться было нечему. потому что ничего не заканчивалось. и язык, до этого в её рту находящийся, сейчас ниже спускается — к шее. виолетта морщится сильнее, и паника с головы до ног окидывает. ей страшно, что он продолжит. шатенка попытку последнюю закричать предпринимает, но её вовремя затыкает чужая ладонь, сразу четырьмя пальцами ей в пасть залезая. девушка тут же зубами в них вонзается, не теряя надежды себя защитить. а мужчину это словно и не волнует. он продолжает в шею девушки носом утыкаться, запах её молодой вдыхая грудью полной. вынимает вновь свой язык, по коже молочной двигаясь полосами. по хомуту скользит, мокрые следы свои оставляя, развязно той в ухо дыша. виолетта как желе податливое смягчается, а область которой касался он, горела нещадно, до жгучего стыда комом образуясь в груди. мерзкость всей ситуации до сих пор до разума доходит не до конца. выпитый алкоголь словно приглушал эмоции, и виолетта будто бы смотрела на себя через экран, а не проживала всё на собственной шкуре. но это не значило, что виолетте не было страшно. ей было страшно. и даже сильнее, чем можно подумать. это был ужас за судьбу юной виолетты, на которую сама вилка смотрела со стороны, переживая за неё как за героиню злого фильма. возможно, и к лучшему это. ведь когда из уст мужчины вышел первый грязный стон, она не прочувстовала той боли, которую по идее должна была ощущать на себе. было лишь отвращение. гнилое. немое. и желание убить. не как виолетта малышенко, которую откровенно говоря насилуют, а как неожиданный герой, спасающий героиню от душегуба. она бы хотела, чтобы так оно и было. чтобы всё это было не с ней, и она наблюдатель в театральной сценке. верить в то, что весь окружающий мир мираж, было проще, чем убедиться в том, что происходящее — не оптическая иллюзия. осознание этого всё не приходило, хотя бы потому, что виолетта сама яро отрицала вещи, с ней случившиеся. эмоции затуплены. а вот чувства нет. потому, виолетта сдержать боли крик не может, когда зубы мужчины за шею её кусают, как кровосос, посасывая её. — не рыпайся. — шепчет на полувдохе, всем своим телом давя ей на грудь. кровать под ним скрипит, а виолетта, уже успела возненавидеть эту зловонную форму своего имени. малышенко бы попыталась встать, сбежать, кричать. но… а смысл? глаза неосознанно слезятся, и виолетта сама не понимает, почему плачет. крупные капли катятся по щекам, скользя по подбородку к шее и по новой. лезут под ночную сорочку, делая ту влажной, а тот, кто лежал на ней, увидев слёзы девичьи, припадает губами к щеке, воду плаксивую слизывая. виолетта отряхивается от этого, как от сущей дряни. брови хмуря и хрипя в страхе выдохах. — ты хорошая девочка, виолетт. — говорит, целуя за скулу. а виолетте противно вдвойне, ещё и из-за того, что её хвалят. секунды длятся как часы, а минуты как дни. при том, ощущаются они как дни полные ужаса и адских мук. виолетта бессильна. по сути, не может ничего, кроме как головой вертеть и мысленно маму призывать, хотя не знает точно даже, тут ли елена. она вполне могла остаться на ночной смене, позвав «дядю» к ним домой, заодно и приглядеть за племянницей. от слова «приглядеть» девчонка грустно усмехается. приглядывал он хуже некуда. вскоре, мужчине мало становится лобзаний с девчоночьей шеей. он привстаёт наконец с кровати, и виолетту словно груз тяжелейший отпускает, а кровать характерно скрипит, и звук этот на вопль отчаяния походит. совсем как у виолетты изнутри. — ты очень красивая. ты это знаешь? — безумно молвит он, на лежащую в хлам шатенку озираясь. виолетта кивает отрешённо, а в голове кавардак полный. неужели она действительно попала в сам ад? андрей облизывается сухо, и вновь осторожно усаживается на край виолеттой кровати, руку на живот её опуская. — ты мне нравишься ещё с того возраста, как в сад десткий шла только… — признаётся он с сущим вдохновением, словно только что сложил величайшую любовную оду. одна рука на груди, а другая на щиколотке голой, на которой партак неаккуратный искрился. мужчина цокает, ногтями вонзившись в рисунок на теле, под напором округленных глаз виолетты. — ты психопат, блять… — с ужасом шепчет, и в моменте плевать на всё хочется, только бы от него сбежать. виолетта не может поверить, что андрей всё ещё мог называть себя человеком. он был притаившимся в чужом обличье чертом, выбиравшим жертву свою. и ви была этой самой жертвой с пяти лет, а теперь становится ею снова. — не говори так, сука. — немедленно тон его меняется, свирепеет. он давит рукой на ореолы груди, злобно вдупляя в неё взглядом. — на себя посмотри, какая ты мерзкая. — выплевывает, указывая скорее всего на татуировки и волосы короткие, в блонд на некоторых участках покрашенные. — никто тебя такую, блять, не полюбит, понимаешь? — спрашивает, с оглаской обеспокоенной, мрачной. серьёзной. виолетта негодует. хочется кричать на этого сумасшедшего сильно-сильно, спихнуть его мерзкие руки со своего тела и просто напросто убить. за всё. особенно за его больные предпочтения. — а ты чем лучше? — пьяным, но всё же соображающим голосом вызов бросает, глазами оливковыми молнии яростные в него кидая. — тем, что любишь трахать детей? — и смеётся ядовито собственной фразе. алкоголь, похоже, ещё и чувство самосохранения убивает. глаза-блюдца мужчины широко-широко округляются, и он отпрядывает от виолетты, отшатываясь на два неуверенных шага. — беги отсюда, мразь. — распаляется виолетта. — беги, пока я полицию нахуй не вызвала. — оглядываясь назад, виолетта думала, что в этот самый момент в ней наконец-то проснулись мозги. он ушел. сбежал позорно, пугливо и мстительно, сказав на прощание убогое: — сучка, пожалеешь. а дальше ничего. пустота. он уходит, и в комнате вновь одиноко. виолетты выдыхает с шумом, не понимая уже, почему не грозилась ему полицией изначально. и вроде бы, комок тот жгучий уже уйти в облегчении с его уходом должен, но на душе стало лишь вдвойне тяжелее. впервые за этот долгий час. она позволяет себе плакать. и плакать много и сильно. до растёртых к хуям глаз и трезвона в ушах. запах алкоголя выпитого витает в спальне, и виолетта теперь уже беспокоится: — «а заметит ли мама?» малышенко не знает только, говорить ли о дяде матери или нет. он пришел внезапно, и ушёл так же неожиданно, что она невольно начинала думать, что всё произошедшее — плод её разыгравшейся фантазии. но лиловые пятна оставшиеся после него на шее говорили обратно. всё правдивее некуда. и это плохо. виолетта всё-таки не сдерживается, и наземь громко падает, коленями остуженными приземляясь. морщится в боли гримасе, спеша встать. а из неё словно дух весь боевой выбили, и не было сил на банальное «сидеть», что уж говорить о побеге из лап сумасшедшего. но она не теряла надежды, что вырвется вновь, как в прошлый раз по воле судьбы. из груди многочисленные вдохи-выдохи выходят, в попытках сравнить бешеное дыхание и не умереть прямо тут. адреналин в крови пылает, и виолетта не может себе представить, что проиграет. чисто физически не может себе этого позволить, ну никак нет. о гололёд кроссовками скользя бегает, от глаз настойчивых скрыться пытаясь. после того случая в виолеттой спальне, она неоднократно видела его перед собой, преследующего её. она чуть с ума в том году из-за этого не сошла, уничтожив к херам своё и мамино моральное здоровье. «ненавижу» — фраза, звучащая из неё в то время ежедневно. ненависть к нему, к мужчинам, к маме, к жизни, ко всему живому. она сочилась из неё словно потёкшая из носа кровь — неимоверно много и очень страшно. целый год, виолетта потратила на то, чтобы оправиться от него и забыть о нём. в этом помогали алкоголь, наркотики, и посты психотерапевтов в соцсетях. они создавали иллюзию беззаботной жизни, лишённую мыслей и дум, но на деле то всё было не так. она, кажется, начала понимать это только сейчас. когда произошло столкновение её старой, и новой жизни, которые по сути, ничем друг от друга не отличались. от этого пятна не отмыться, и из петли временной, где всё к одному исходу идёт — не выбраться. от этой мысли хотелось скукожиться и спрятаться, чтобы не нашёл никто. лёгкие страх ужаснейший сковывал, было страшно приходить к тому, от чего с такими усилиями выходил. виолетта иногда думала, а что было бы, если бы он довел всё до конца? если бы трахнул её против виолеттиной воли, в какое дно покатилась бы её жизнь дальше? страшно даже представить. а представлять и не хочется. до слуха доносится непонятная брань, издаваемая, конечно же им. он всё ближе и ближе, и виолетте до жути не хочется к нему попасться. от одной только мысли бьёт в дрожь и слёзы, ведь это кажется, один из главнейших страхов в её жизни. виолетта по улице неосвещенной бежит, размашисто шевеля руками и крича — лишь бы услышал кто-то. а за ней яростно гонится причина круга её ада. дядя бежит за ней угорело, и виолетта понимает, что он быстрее. ветер режет бронхи, пощёчинами с обеих сторон ощущаясь. в обувь зябкий снег залетает, тут же в ней тая. повсюду витает запах смерти, такой сильный, что голова кружиться начинает. девушка невольно оглядывается, и с ужасом осознает что он на расстоянии вытянутой руки от неё. их разделяли ничтожные сантиметры, в любой момент способные превратиться в ничто, и отдать её в лапы чудовища, отчего то являющимся ей кровным родственником. сердце стучит в груди шатко и ненадёжно, а при виде его совсем близко от себя вообще вниз падает, на кусочки мелкие разбиваясь. нещадный мороз студит тело, и виолетту он не пожалел, заставив буквально гореть от холодных ощущений до самых кончиков пальцев. она задыхается, не зная, что и предпринять. куда бежать? к кому бежать? неизвестно от слова совсем. из глаз опять эти идиотские слёзы посыпаться готовы, и снова она будет плакать из-за него в три ручья. виолетта хнычет, за бок рукой держась — тот резко так заболел, колкой остротой внутри отзываясь. ноги заплетаются уже, слушаться отказываясь, и виолетта словно головой опустилась в леденящую воду. то же страшное и мерзкое чувство по самые пятки накрывает её бесповоротно. в спину словно дует кто-то, и это не ветер, а что-то горячее — как дыхание человеческое. виолетта оглядывается с опаской, взгляд короткий позади кидая, и жалеет моментально что сделала это. на неё в упор смотрят глаза чужие, огнём прожигая, а изо рта проклятья так и сыпятся, убить готовые. виолетта взвизгивает, когда руки большие хватают её за локоть, к себе вновь притягивая. она орёт, и орёт истерически, уже наверняка сорвав себе голос полностью. разворачивает лицом к себе опять же. и одаривает подарком скромным — удар по самую челюсть тяжёлым кулаком. виолетта отшатывается, в сугроб отлетая, и струйка алой крови лужицей разрастается в снегу белоснежном, как уродство пожизненное. изо рта стон боли срывается, виолетта руку к пострадавшему месту прилагает, шипя. а он и не вовсю силу бил, оказывается. — виолетт, чего ж ты уходишь? — смеётся злобно, мести искорками сияя. девушка от формы имени кривится, и только кровь выходящую изо рта прикрывает, останавливая. — не нравится? — театрально охает, хватая её за волосы, не давая от удара оправиться, и в снег вязкий зарывает лицом. вуаля. и она там. лежит, и уже взаправду задыхается. во первых, от пальцев сместившихся на шее, а во вторых, от снежных кристаллов лезущих в нос, перекрывая всякие пути к столь желанному воздуху. она кашляет звонко, вырываться из хватки стараясь, да усилия насмарку идут. дядя выше и шире её раза вдвое, и в отличии от виолетты, он не выпил сегодня литр алкашки, заправив это всё таблетками экстази. в глазах темнеет, но что удивительно, жизнь перед ними не пролетает. наоборот. мир замирает будто в секунде одной, и ни на чём зацепиться мыслями не даёт. в голове абсолютно чисто. но виолетта всё равно успевает подумать: «а вдруг это конец, и я умру?» страшно, безусловно. виолетта видела, как перед нависает шкура, которую возненавидела сильнее любой другой за этот год. и выплюнула еле слышное: — чтобы ты сдох. и конечно же, неуслышанным это не осталось. мужчина поднял её как котёнка за шкирку, на себя посмотреть заставляя. виолетта косится на него, и нутро побуждает плюнуть кровью в мужчину, но разум останавливает. — позволь мне сделать то, что я так хотел сделать. — а вот от этих слов девушке действительно становится жутко. она помнила обрезки, сохранившиеся в мозгу пьяной в хламину себя, и помнила, что тогда могло произойти. она паникует. чертыхается и скулит, из захвата выйти пытаясь, но её вторично затыкают, губами увлекая в недобровольный поцелуй. мычит прямо душегубу в рот, кусаясь и терзаясь, но тому словно всё равно. он в моменте припечатывает её к кирпичной стене, и спина больно врезается в неё, что даже слышно было как хрустнули косточки. слово «страшно» слишком мелочное, чтобы описать весь тот спектр эмоций, что она испытала. в начале, тупая боль в районе позвоночника и остервенелость, подпитывающая неистово трясущее и истощенное тельце. а как увидела, что он готов закончить начатое, жуть пронзила мозг, катясь дальше по венам и жилкам. виолетта внутренний крик подавливает, а он так и норовился выйти наружу, царапая её, гневно требуя обратного. она жмурится опасливо, когда он спускается к шее, как тогда, языком своим мерзким. — иди нахуй! не трогай! не смей! — истошные вопли проклятьями удушливыми выходят из горла, а шея неприятными мурашками покрывается, словно заранее к худшему готовясь. но стал бы он её слушать? однозначно нет. лишь рукой свободной рот ей зажимает, желанное продолжая. вновь наклоняется к белоснежной шейке, языком как тогда по вен синеватым полосам проводя, обдувая жаром в самом плохом смысле этого слова. зубы втыкаются в плоть, следы вдоль артерии оставляя. виолетта вся краснеет, и хоть на улице под минус, ей жарко так, как не было никогда. с неё кофту и без того лёгкую разом снимают, в снег ту выкидывая. оголившаяся часть тела кожей гусиной покрывается. и виолетта дрожать начинает, когда руки сухие грубо лезут под футболку, намереваясь снять и эту жалкую ткань. немые крики хотят выйти из неё, но берут и останавливаются на половине пути, так себя и не проявив. виолетта кусается, пинает мужчину, и изворачивается как может, но словно стальным ставший, дядя никак на действия племянницы внимания не обращает, продолжая тело её зажимать у стенки. мысли, мысли, мысли — их безнадёжный поток не приносил ни капли пользы, только до истерики скорой довести надрываясь. виолетте вот, они никогда не помогали приносили за собой лишь беды постоянные, заставляя ту внутри себя копаться, в вымышленном суициде находясь. потому, ей легче было плыть по течению. не бороться, а просто напросто о проблемах своих забыть, ни о чём другом кроме порочного и временного удовольствия не думая. и как минимальный стресс приходил, точно гроза в середине мая, виолетта прибегала к своим специфическим антидотам, в виде наркотиков и алкоголя. затуманенное сознание не способно было на какие либо думы, зловещая пустота плыла по подкорке мозга, расплавляя всякие мысли страшные. малышенко привыкла к такому, и забыть успела, как это, успокаиваться по другому. выбор всегда стоял либо между веществами, или же спиртным. никаких долгих размышлений, обсуждений, борьбы. травка, снюханная в чьей-то хате и виолетта уже порхает где нибудь над пляжами италии, знать не зная о том, что такое людские проблемы. половина литра хереса, и она валяется на полу в приступе смеха травя заезжанные анекдоты. маленькая таблетка под язык, и мир превращается в мираж. и всё. никаких загонов, всё легко и просто. между тем, чтобы сделать «хорошо» или же сделать «легко», виолетта всегда выбирала второе. по другому и не может уже. мозг хотел взорваться каждый раз, как вилка сталкивалась с преградами один на один, без шансов на уйти в забытье. как было сейчас. рядом ни наркотиков, ни алкоголя, ничего. только она и он. и было, чёрт возьми, так больно ощущать на себе по максимуму все те эмоции и чувства, на которые она только была способна. виолетта с трудом продолжала сопротивляться, ведь внутри сдалась уже, свыкнувшись с тем, что произойдет то, чего она боялась такое долгое время. но до сих пор страшно было сталкиваться с этим на трезвую. и действительно, виолетта большинство периодов своей жизни провела в опьяненном состоянии, и проходить что-то ужасное будучи в сознании, пиздец как тяжёло было принять. она лишь хотела ничего не чувствовать, хотя бы сейчас. виолетта плачет. и плачет не от стыда, что её тело из храма превратили в проходной двор, а от того, что мысли постоянные заглушить не получалось. девушка ломалась, и сильно-сильно нуждалась в дозе, чтобы выжить банально. она не могла наедине с собой оставаться ни на минуту. отвращение к собственному «я» пробивало с головой, и виолетта нутром чувствовала, что не проживет после этого и года. — ц, крошка, не плачем. — цокает вдруг мужчина, из вереницы размышлений девушки вытаскивая. она глаза на него красные поднимает, и тут же взгляд убирает, боязно. мужчина больно её за грудь сжимает, бюст с неё стаскивая. виолетте кажется, что она сойдёт с ума. пока руки мужские раздевают её, малышенко на чём угодно внимание своё сконцентрирует, лишь бы о происходящем не думать. плана «б», или же по другому плана побега, у виолетты не было от слова совсем. отблеск какой-либо веры исчез в ночной тьме, оставив виолетту с горечью разочарования одну. — я уже говорил, какая ты красивая? — спрашивает, штаны вниз по бедру спуская. а у виолетты от этих слов сердце внутри сжимается, бьясь в сумасшедшей вакханалии. хочет уши зажать, лишь бы не слышать. глаза закрыть, лишь бы не видеть. умереть, в конце концов, лишь бы не чувствовать ничего. всхлип судорожный сдерживает, планку равнодушной сдерживая всеми силами. а слабость уже безоглядно наполняет измученное тело, над которым так жестоко глумились. мороз бежит по коже вместе со спущенными штанами. жуть пробирает до самых волос на руке, а зрачки расширяются тут же, когда пульсацию чужого полового органа на себе чувствуют. дыхание ускоряется, глотать воздух становится всё сложнее а чистый испуг на лице заплаканном проскальзывает тенью, дядю окаянного радуя. виолетта не может его понять. к чему ему это всё? её интересует лишь один единственный вопрос, и она его задаст. решимость всю свою в кулаках сжимает, голосом своим охрипшим и слабым произнося: — почему ты выбрал меня? — виолеттин голос в ночной тишине, удивительно громко о морозную стужу трескается, и мужчина, прижимающий её к стенке, внимание своё на неё переводит, взглядом одним убивая. девушка дыхание своё задерживает, в напряжении, всё надеясь услышать достойный ответ. иначе, она никак себя собрать по кусочкам не сможет. слишком всем разочарована, слишком сильно на дно залёгшая. а главное — разбита «от» и «до». возможно, звучит глупо и слащаво, но виолетта искренне не понимала, чем заслуживает всё это. в чём провинилась так сильно? она так плоха? что ж, если это так, то виолетта готова принять всё что угодно. даже насилие в сторону свою, лишь бы потом всё на место встало. — виолетта, моя сладенькая девочка… — тянет приторно нежно, запугивая её до дрожи в коленках. — на тебя просто всем всё равно было, вот и приметил я тебя в толпе. — он ручищей своей в волосы тёмные зарывается, вновь к губам её тянясь за поцелуем. а виолетту тем временем, будто водой холодной облили в оцепенении, и девушке словно глаза на очевидное открыли, жестоко и больно опуская с небес на землю. она вниклась в слова его, поверив и выводы про себя сделав. что, да, он прав. никому в целом мире, виолетта нахуй никогда не сдавалась. ни отцу, ни матери, ни друзьям своим. она везде и всегда лишь эпизодический персонаж, клоунесса и бесчувственный шут. грязное пятнышко на идеально чистом полотне. круг среди прямоугольников. а смех, шуточки и веселье — лишь маска, чтобы хоть на расстоянии людей с собой поблизости держать, позволяя создать перед собой хотя бы иллюзию собственной ценности. семнадцать лет она провела в незнании, и только сейчас, ей глаза на происходящее открыли. что виолетта одинока, не нужна никому кроме тех, кто в ней мясо пушечное под обстрелом видят. как например, ему. что с самого виолеттиного раннего детства в ней видел лишь тело, которым хочется воспользоваться. и да, он это делает, но виолетта теперь не уверена даже: «а вдруг я сама позволяю этому происходить по собственной воле?» и мысль эта страшная действительно заставляет виолетту задуматься. пересмотреть все жизни эпизоды, с ним связанные. в начале была ненависть, а сейчас? непонятно. вроде бы, он тот, из-за которого она ещё сильнее ушла в зависимость, рискуя сторчаться до восемнадцати лет. а если посмотреть с другой стороны, то ему она хоть как-то сдалась. да, ей от него противно. да, он ей делает больно своими касаниями. да, так нельзя. но состояние кажется самой виолетте таким отчаянным, что она готова за любую каплю любви и ласки продаться и сдаться. она устала. ведь дядя вынес как раз таки ту догадку, которая постоянно с ней рядом была. пугая и тревожа. и когда тот вынес её как истину святую, в системе произошёл сбой. виолетта окончательно сломалась. она можно сказать, добровольно уходила под мужика, чтобы об одиночестве забыть. чтобы убедиться, что хоть кому-то нужна, даже если цели на неё у него не из лучших — ей плевать уже совершенно. слёзы ненавистные вновь к глазам подступают, мир окружающий перед ней перекрывая. внезапно, девичье тело болью резкой пронзает, до крови половые губы вонзая. она вскрикивает от боли этой, подпрыгивая. а на глазах испуг чистый застывает, от реалистичности происходящего. её будто который раз за час последний накрывает в осознании, и блять, виолетту буквально сковали цепи немого ужаса, связав её в узде. чувствует давление со стороны андрея, что в красный кирпич её сильнее припечатывает, входя раз за разом в обессиленное, по сути ещё неокрепшее тельце, своим пахом, безудержно постанывая. он вдохи характерные произносит, с остервенением вдалбливаясь в племянницу свою, быстро и со звуками присущими. — у тебя глаза отца. — непонятно зачем говорит, непонятно зачем вообще ещё раз показывает виолетте, что в мире всё настолько безнадёжно. и кажется, она нашла достойный пример выражению «вытрясти душу». ведь каждый раз, как разгоряченный мужской орган входил в неё, она ощущала ужасно болезненно каждое движение, будто действительно душу из неё вытряхивали, убить пытаясь. у виолетты никогда раньше не было опыта с мужчинами. да и она по собственному желанию всё равно бы не пошла — не нравятся ей они вообще. но никогда не говори никогда, ведь «незабываемый первый раз» может превратиться совсем в не то, о чём ты думаешь. вот и виолетта никогда раньше не думала, что окажется объектом воздыхания сумасшедшего сорокалетнего родственника, и что свой первый опыт с мужчинами она проведёт насильственно, больно, унизительно, в январе на улице практически нагишом. штаны виолетты спущены по самую землю вместе с нижним бельём, кофта валяется где-то в снегу и футболка с лифом приместилась около неё. в это же время, на андрее были минимум две куртки, и только трусы-боксёры спущены у низа, дабы в виолеттино влагалище входить. она ёрзает от холода ежесекундно, и каждое движение дядино отзывается внутри желанием самоубиться. сухие толчки проходят с адскими спазмами внизу, и виолетте таких огромных усилий стоило просто держаться на ногах и не разрыдаться прямо в руку, упрямо накрывшую её рот. раз толчок. и колени гнутся, норовясь упасть. два толчок. и тысячи звёзд мелькают перед глазами три толчок. и виолетта не может сдержать болезненного стона, катясь вниз по стене к самому снегу. сесть хочет, только это и нужно. но ей не дают и этого. дядя резко хватает её за шею, больно обхватывая и на ноги вновь поднимая. виолетта уже была готова рыдать тут как маленький ребёнок. он ставит её в удобное для себя положение, расставив широко ноги девушки, и всем телом её давит к стене кирпичной. спина встречается вновь с остриём красного кирпича, и он будто вонзает в неё тысячи игл, а виолетту туда припечатывают силой и до конца, до новых синяков на позвоночнике. с учащенным донельзя сердцебиением, виолетта внимание переключить на что-то другое пыталась. но разве можно от этого отмыться? как люди вообще живут после подобного? и виолетте теперь тоже с этим прожигать своё существование, это будет невъебенно как тяжёло, что девушка даже не представляет, как с произошедшим справляться будучи трезвой. потому что она после этого планировала напиться в хламину, чтобы чувства все залить, и в запой уйти. андрей сетует удовлетворённо, он вдруг темп свой ускоряет, виолетту ещё сильнее сжиматься в стену заставляя. долбится членом в девичью щель, и ни капли о содеянном не жалеет. он ведь любит её, и это главное! кто, если бы не он, показал виолетте любовь истины? мужчина уже планировал, что к себе девчонку затащит окончательно, может разберется с некоторыми документами и в жёны возьмет как восемнадцать стукнет. ведь то, что она племянница его, скрыть проще простого. андрей до чёртиков обожал виолетту. когда она только родилась, он сразу сказал брату: «это теперь моя любимая племянница» но любимой для него оказалась она не как ребёнок её брата, а как жертва насилия и его больных предпочтений. та, которой он может вертеть. он же видел, что семья малышенко разваливалась на части ещё с самой беременности елены. а потому, он был на все сто уверен, что ему удастся задуманное в явь воплотить. и оказался прав. не прошло и года, блудный отец, брат, и муж сбежал от них, сказав, что не нагулялся ещё. елена плакала. мучалась в истерике и слезах. андрей выражал ей толику ложного сочувствия и лести, мол, ты сильная и ты справишься. на деле же ему лишь с ребёнком её маленьким на подольше остаться. так и вышло, что человек который виолеттину жизнь в щепки разнёс, когда-то и не дал ей подохнуть в руках разбитой горем матери. андрей считал, что заслуживает виолетту, что она просто обязана его полюбить. потому что, тогда какого хуя он нянчился за ней всё это время, под прикрытием заботы? забота заботой. но после пятилетия виолетты дядя ушёл и из их жизни, когда малютка начала слишком много глаголить о дяде, что трогает её «печеньку». естественно, никто о таком в сторону малышки не подумал, но страх тюрьмы всё же заставил его уйти. не сказав ни слова на прощание елене, оставив её одну вновь. первое время, маленькая виолетта грустила даже. ведь на неё опять всем стало плевать, мама запиралась в комнате и плакала, а в квартире никого и не было больше. но времена шли, и виолетта забыла этой жизни отрывок, продолжая существовать уже с другими беспокойствами. а дядю в то время, успели обвинить в растлении малолетних пару раз в нескольких городах, но он удачливо увертывался каждый раз от срока, коротая дни в самых разных местах. сказать честно, о племяннице своей и матери её забыл начистую. но вернувшись в петербург спустя столько лет, он увидел её. ангела — выходящего из здания школы, пока сзади кричали: «виолетта малышенко!» и он вспохватился. вспомнил каждый похоти приступ, когда между складками её ног пальцами лазал, поднимаясь наверх — к ширинке детских штанов. а расстегнув, копался в трусах детских, говоря, что эта игра распространённая среди детей маленьких. тогда — она верила. но сейчас такой вариант оставался под вопросом, ведь виолетта выросла, и оседлать её будет сложнее. но андрей не андрей если жертву свою так легко отпустит. следить за ней начал. каждый день, от дома до школы, и от школы до чьей нибудь хаты. поджидал её постоянно, узнавая, как же та малышка сейчас проводит своё время. наркотики и алкоголь стали её главной самосоставляющей. он в ней разочаровался. по мнению его, пропал тот ангел, которого любить можно было. то, что видел он сейчас перед собой — забитая парой татуировок, с короткой стрижкой и волосами крашенными мальчишка, что позволяла себе с девушкой целоваться, неся за собой всё самое плохое. он решил, что теперь долг его перевоспитать виолетту. привить ей вкусы к «натуральности» и место её истинное женское показать. с еленой договориться оказалось не сложно. в ту ночь, когда виолетта впервые увидела его перед собой снова, он заранее с ней поговорил, и вместе они решили, что дядя может приходить к ним как раньше хоть каждый день. непременно, он не мог не отпраздновать это залитой выпивкой, и пьяным в стельку заявился к виолетте в спальню, удивиться её до ужаса заставив. елены, в ту ночь действительно не было. он убедил женщину, что ей надо отдохнуть и встрепенуться где нибудь в ресторане или в клубе до самого утра, оставив его одного с виолеттой. а дальше — случилось что случилось. испугавшись, что девчонка растрезвонит всему району о нем, он ушёл из их жизни повторно. но из головы виолетты он не вышел, паранойей её заразив. малышенко на протяжении года дядя мерещился в самых различных города уголках, в кошмарах приходя. её ни на минуту не отпускало, и страх животный ежедневно бил ключом. а сейчас, кошмары ожили, восстав перед ней. причём, в самой экстремальной своей версии. виолетта спиной изгибается, когда пахом он глубоко в неё заходит, и без того темп быстрый ещё пуще ускоряя. она морщится болезненно, и боль эта накатанно по всему тела периметру распространяется, нигде не отпуская. лобок горит, а вся остальная часть тела от холода дрожит, контрастируя друг с другом. она от напора тела чужого мнется, словно в росте ещё сильнее уменьшаясь. но рост маленький делал её ещё привлекательнее в глазах дяди. как он и сказал: — тебя легче подставить на место ребёнка. и от этой фразы веяло таким равнодушием к происходящему, как к глупой игре. слёзы солёные не перестают литься по щекам вновь и вновь, застилая перед ней всё остальное. ничего не видно. только она, и её демоны наедине. внезапно, виолетта чувствует, как дядя напрягается. он крепче обычного хватается за неё, а движения полового органа мужского внутри неё становятся всё быстрее и быстрее, со звуками похлюпывающими в ней извиваясь. она глаза округляет, в непонимании происходящего. а в один момент — всё просто заканчивается. движение агрессивные останавливаются резко, и сам мужчина словно обмякает, на виолеттино плечо оседая обессиленно. зеленоглазая брови наверх скидывает, а уже потом чувствует это. вязь. склизкая и мокрая. и она повсюду. на её ногах, одежде, а самое страшное — она внутри неё. виолетта в таком шоке не была уже давно, и эмоции были далеко не приятными. она обмякшего мужчину от себя отталкивает, а тот даже не сопротивляется, падает прямо в снег сыпучий. и она уходит. плачет и сперму мужскую с себя отряхивает, в произошедшее всё поверить не может. жизнь перед глазами проносится, словно твердя, что она отныне закончена. в голове мысль единая крутилась: «хоть бы к беременности это не привело» малышенко наспех одевается, тело своё оголённое прикрывая наконец. а кожу с каждым касанием словно огнём прожигает, успокоится не давая. дрожь пробивает истерзанное тельце. она в истерике, ведь не знает — куда идти даже. а единственное место, в которое она прийти может, возможно, закрыто для неё уже. но ситуация у виолетты отчаянная. её насильник сейчас валяется в сугробе, и вероятно, захочет продолжить сделанное. а она, блять, замёрзла так, что сейчас нахуй в обморок упадёт и сдохнет. так ещё и возможность оказаться одной из молоденьких мамочек пугала неимоверно сильно, до жути виолетту пробивая. она кофту на себя лёгкую накидывает, что греет почти ничего, и убегает из места её пыток. к своему дому. к матери. спустя целых два месяца. заходит за порог родного подъезда, и ставший уже непривычным, одурманивающее тепло пронзает суставы, виолетту вздохнуть заставляя. она ногами еле туда-сюда перебирает, к двери своей пробираясь. встаёт около неё, силы в кулак собирая, и тихонько стучится костяшками по выпуклой поверхности. до уха доходит копошение, и виолетта слышит, как мама замки раскрывает. раз. два. три. и дверь дома наконец открывается, свет квартирный по подъезду распространяя. виолетта видит маму. мама видит её. и они обе застывают, не решаясь первый шаг навстречу сделать. тишина душит. царапает лучше любого другого звери, и виолетта сдаётся. в объятия матери бежит, к груди её головой прижимаясь, и плачет, шепча попутно слова извинений быстрые. тараторит и тараторит, пока мама руку свою в волосы её запускает, и виолетта невольно морщится, вспомнив, кто тоже недавно так делал. слёзы бегут в три ручья, и она так боится момент этот хрупкий потерять, что за порог квартиры вступать забывает, все слова нужные перед входом говоря. мама слушает молча. с тем же знакомым оскалом железной жёсткости, к которому виолетта привыкла уже. — мама… — плачет, задыхается, к коленям матери припадая, снизу вверх на неё глядя заплаканными глазами. но даже такое дочери поведение лишних эмоций в елене не вызвало. она также, не говоря ничего, за плечо её хватает, в квартиру запуская. до боли родной запах кипы рабочих бумаг и домашней еды бьёт в нос, виолетту ещё сильнее на слёзы пробивая. от стыда. от вины. от упущенного времени. елена усаживает её на стул за столом, по королевски усаживаясь за противоположный его конец, величаво смотря дочери прямо в глаза. та слёзы унять пытается, лишь бы хоть что-то из себя выдавить, кроме безудержных всхлипов. — виолетта, успокойся, слёзы никому раньше не помогали. — хладнокровный голос матери рассекает помещение. виолетта вздрагивает от него, взгляд на елену переводя, усмехается грустно. это же мама. ладонями слёзы вытирает, внутри всех чувств буран унять пытаясь. — слушаюсь вас, сер. — шутит даже сейчас, поскольку на разговор серьёзный навести себя тяжело. мама цокает недовольно, её взглядом прожигая. а виолетта вновь шута маску натягивает, в шутку от неё шарахаясь. — зачем пришла? — к делу переходит елена, плавно сложив руки друг на друга, как первоклассница на первом в жизни классном часу. — тебя бесить. — цедит ядовито, с вызовом огни в мать кидая. вот в этом и заключалась их проблема. в неумении слушать и понимать. как-то находить точки соприкосновения, пытаться продвинуться с мёртвой точки. — вот этого я от тебя и ожидала, виолетт. — вздыхает разочарованно, а сама виолетта вновь заплакать хочет, от той формы имени которая её теперь, кажется, преследует. — тебе на меня плевать совершенно. ты даже не представляешь, что я тут переживала и переживаю. — нотки становятся обвинительными, и тень обиды в голосе заседает. виолетта слушает бред этот весь, и снова понимает, что маму не изменить. — мне не похуй. — шепчет, пальцами сжимая край стола. — плевать, ещё как. — распаляется, и голос на тон взвинченнее становится. елена взгляды обиженные кидает, дуясь. — нет! — чуть ли не воет, кулаком ударив столешницу и поднявшись со стула. сама от себя такой эмоциональности не ожидав, в ступор заходит, а кулак бедный саднит. — так скажи, почему ты вернулась?! — на крик срывается и елена, тоже вскакивая со стула. а виолетта безотчетно лыбу тянуть начинает, на нервах вся. — а вот что, мамочка, случилось. — сквозь слёзы подступившие улыбается, воротник кофты расстёгивая ей на обозрение. и на шею пальцем показывает, открывая вид на свежие засосы фиолетовые. елена, похоже, речи дар теряет. мнется, а брови вверх подкидывает, рот свой забывая закрыть, и держит его приоткрытым. старшая малышенко голос не подаёт, переваривая увиденное, и к выводу общему приходит. — поздравляю, покувыркалась в койке с наркоманами, и теперь мне это внедрить как что-то хорошее пытаешься? — выдаёт с укоризной, злобно цедя. а виолетта замирает. для неё слова эти мамины послужили как соль на несошедшие раны, и за них было обидно до слёз очередных. она от матери на шага два отходит, ком в груди пересиливая. не знает, что и сказать. хочется взять и уйти отсюда, и плевать что некуда. не здесь, лишь бы не с ней. — что, — руку к груди прилагает, смотря ошарашенно. — что слышала. — выплевывает елена, молниями злости кидаясь. — ты ведь такая же? тоже наркоманка? — подначивает специально, на эмоции вывести желая. — это тут причем, мама? — переходя на вопль, спрашивает, искренне её не понимая. — а то, что моя дочь конченная наркоманка! — елена подходит к ней вплотную, заряжая отрезвляющей пощёчиной. виолетта места удара касается, уже смеясь истерически. она на пол холодный оседает, калачом свернувшись. лишь бы мамка не видела разочарования в её глазах. — мама, меня на улице изнасиловали. — признание слетает с губ, исчезая, а вместе с тем и любовь к этому миру. она сжимается сильнее в каркас, лицом в колени утыкаясь, плачет исступлённо-испуганно, а мёртвая тишина вновь квартиру заполняет. виолетта ждёт. на деле, ей так не хватало обычного человеческого сочувствия. ей хотелось, чтобы мама обняла её, сказав, что всё будет хорошо. тогда, наверное, она бы со всем покончила. вернулась бы в дом свой, как собачка на поводке во всём её слушая. но что же происходит вживую? елена молчит, поджав губы тонкие, а после отрезает холодно: — опять врёшь мне. — и вздыхает, глаза закатывая. а из виолетты в этот момент, кажется, весь воздух из груди забрали, оставляя обходиться без него. корчится, челюсть отвиснув, и просто слова больше не произносит. горечь разочарования пронзает вдвойне. а казалось бы, как ещё в матери родной разувериться? — но я говорю правду. — скулит, слёзы рукавом стирая, и встаёт на ноги дрожащие. — да от тебя перегаром несёт, про что ты мне ещё наврёшь? — давится о собственный яд, на груди руки скрещивая. — мама, — улыбается измученно. — это был андрей, это он. — тут же личико в ладонях прячет, плечами пожимая в всхлипах. тень удивления и шока на лице еленином скользит. но недоверия к виолетте в ней больше, чем к нелюбви к брату своего бывшего мужа. — ты его знать не знаешь! — ругается, мол, что ты мелешь вообще? — знаю, мама. он пытался меня изнасиловать ещё год назад. — признание выходит из неё легко и просто, хотя ещё пару месяцев назад, она скорее убилась бы, чем секрет свой выпалила. елена ойкает, и словно плохо ей на секунду становится от слов этих. но она возвращается тут же обратно в свою железную стойку, ни на миг не посочувствовав дочери. — виолетт, прекрати требовать к себе внимания. ты уже не ребёнок и… — нотацию читать принимается, да виолетта тут же её прерывает, не дав даже начаться. — а ты прекрати верить всем кроме меня! ты меня постоянно упрекала, и даже сейчас мне помочь не хочешь! — обвинения летят в сторону елены как ракеты, а сама виолетта задыхается от собственных слов и криков, что выходят из неё комком. она тяжко вздыхает, хватаясь за сердце. болит. мама молчит и слова не произнося, и только когда виолетта более менее успокоилась, слова на последок сказать решается: — да ты сама под него легла небось. ругательства летят со скоростью света. виолетта с шумом выходит из квартиры, покрывая маму всеми матами мира. напоследок свою куртку с шапкой старую забирает, попутно их на себя натягивая. они с мамой два разных полюса, столкновение, которое грозит разрушением, и легче им друг друга избегать, чем на уступки идти. на улицу выходит и телефон включает. на экране время смотрит : 00:00 а дата сверху — восемнадцатое января. сегодня был её день рождения.