october actions

лиза глазами впивается в телефон. холодные пальцы с ногтями вонзились в сенсорный экран, сжимая его до посинения. она смотрит на него в упор, зрачки нещадно дрожат, бегая по тексту, что сознание угрюмое зачитывает. лёша: привет, лизонька. лёша: как ты поживаешь, душа моя? лёша: родная, чего ж ты мне не отвечаешь? лёша: лизонька, не игнорируй меня. лёша: милая, мне без тебя безумно плохо. я держусь из последних сил ради тебя, где же ты? каждое слово его напечатанное, на коже углём раскалённым прикладывалось, обжигая до костей. лиза читала, каждую букву внутрь себя закладывала, проглатывая как должное, с опаской спускаясь вниз листая дальше, и от страха томящегося внизу кольцами сводило живот. голова шла кругом, сдавливая в области сердца. миллионы вопросов крутились в ней, но ни на один — лизе не хотелось знать точного ответа.

к чёрту его.

лиза на ногах тонких пошатывается, и за стену помещения держится крепко, дабы не упасть тут же в обмороке. она телефон свой выключает, в карман штанов запихивая. хоть там и было сообщений ещё дохуя, лиза чувствовала, что не вывезет морально и половины. ведь даже от первых пяти её мир готов был перевернуться на полные 360°, забыв всё то, что они пережили вместе ранее. лиза любила его сильно до сих пор. как умела.

молчаливо, больно и нездорово.

о чувствах своих не заикалась с расставания самого, но никогда не переставала любить. верить — что когда-нибудь всё на круги своя встанет, и как прежде они станут дуэтом, целым единым в этой вселенной. но понимала глубоко внутри, что если бы не разрыв их, он бы прикончил её одной доброй ночью, газ на плитке включив, и в квартире её запертой совсем одну оставив. как и было в их славное время чудеснейших отношений. но сумасшедшие всё стерпеть готовы, ведь так? лиза голову наверх к потолку поднимает, слезам непрошенным выйти не давая. а руки дрожащие всё хотят телефон к себе взять, да написать в ответ пару строк слезливых. о том, что она ждать его не переставала, и что даже сейчас, поняв, как у них всё было хуево, вернуться хочет. так сильно, что даже простить готова. вот прямо сейчас, она оправдает его, если прощение услышит. прибежит, как собачка верная к хозяину, глазами радостно поблёскивая. и уткнется мордой ему в ноги, плакать не переставая. слова бы лавой кратера вулкана выходили из неё, грудью тяжёлой колыхаясь. и возможно, маловероятно, но всё же призрачный шанс был, что всё у них станет вновь хорошо. вдруг, он стал нормальным? и не будет больше унижать? правда же? лиза ресницами хлопает отчаянно, корпус вниз опрокинув от удушающих живот спазмов, рукой свободной придерживая себя за колени. а те трясутся неимоверно, лизу в тремор неугомонный вставляя. она отдышаться пытается, вдохи-выдохи из себя выдавливая. протяжный кашель комком прямо из лёгких выходит, царапая за грудки. и не останавливается он, продолжая грохотать. перханье горла её эхом по гаражу автомойки проносится, отбивая ритмы незамысловатые в стенах из плит керамических. кажется, уже все рабочие кашляние новичка их услышать успели, и некоторые даже соизволили на личную к андрющенко подойти, спросить, что же с ней. как громила один, с плечами широкими да волосами под ёжик. мучения бедной слишком сильно на его нервах затанцевали, что не выдержал он, и одни единственные в их каморке находящиеся таблетки лечебные взял, да девушке вручать пошёл, а от чего те были, сам в курсе не был. он их из шкафчика чьего-то личного подобрал, так как видел часто, да не и подозревал чьи они. — андрющенко! — звон его тембром громоздким по гаражу вихрем пролетает, как снег на голову, на лизины плечи вываливаясь. она взор на него короткий свой кидает, кивая. и вновь опускает, кашель издавая протяжный. чертыхается, в конвульсиях подёргиваясь, и слёзы уже в омутах тёмных образовываться начали, угрожая гурьбой покатиться по впалым щекам. взгляд в пол устремив, от мышечных спазмов вся содрогалась, не представляя, какого хрена тело ломило как после драки. раны на костяшках разбитых затягивались, с прежней силой садня, а низ живота почему-то, словно шнуром металлическим обтянуло, и обжигало сильно одним лишь касанием случайным. — ты как? — почти вплотную подойдя к девушке, спросил мужик, за плечо ту дёрнув. лиза вздрагивает, незаметно плечо своё убирая в боязни непонятной. не хочет — чтобы мужчина её вновь когда-нибудь касался. разве что, кроме «него». рабочий же, жеста этого странного не замечает, к лизе приближаться продолжая. ладонью своей увесистой по спине приободряюще хлопает, поддерживая, как умеет сам. а ей чудится, что вот-вот, — и рука его дальше спустится, за бёдра её ощупывать принявшись.

вздор, но страха её не отнимает.

— я тебе таблетки кое-какие принёс. — говорит, из-за пазухи пачку затхлую доставая. — подумал, а-ля, тебе поможет. — плечами пожал незаметно, лизе упаковку выцветшую протягивая. та принимает любезность мужчины, произнося еле слышимое: «спасибо» — из горла его выжимая, как сок фруктовый. мужчина отмахивается, и уходит. лизу одну в комнате тёмной оставляя. она дышит затруднённо, в попытках дыхание выровнять, а охрипы сиплые удручающим знаком подскакивают, в не самом радостном контексте. жар тело пробивает, и лёгкие оковами сдавливает в сухом кашле, как при бронхите. в последнее время, лизе действительно стоило больше думать о своём здоровье. андрющенко дух переводит тянуще долго, с ломящимся телом не совладая. глазами ведёт плавно по упаковке от неизвестного лекарства, добросовестно предложенный ей коллегой. на ней полупрозрачным цветом выведена была надпись:

«парацетамол»

и лиза тихо ликует в душе, что сегодня ей повезло за бесплатно ухватить такие хорошие таблетки, ведь в прошлом пилюли эти ей помогали и не раз. открывает пальцами пачку, и только щурится в удивлении, когда вместо привычной ячейковой упаковки с таблетками белыми, видит совершенно другие.

разноцветные. и сами по себе валяющиеся на дне картона.

— у парацетамола обновление? — отшучивается сама перед собой, себя же и успокоить пытаясь. со дна одну таблетку вынимает, разглядывая внимательно. она ярко-розовая, с крапинками привычными для таких лекарств, и рисунком по центру странным. в виде буквы какой-то. и пахла она странно так, не как обычно. лиза непонимающе брови хмурит, гадая, безопасно ли будет испробовать это вещество. думает, так и сяк крутя в руках пилюлю, выворачивая её с разных сторон. это кажется даже интересным, вот так вот с парацетамолом названным играться. лизе нравится, как он выглядел, с цветом красивым и ярким, необычно. но боль, что горло сдавливало, её в покое всё не оставляла, лишь поджидая момента чтобы её на приступ очередной вывести. размышления свои девушка останавливает, отнекиваясь от мыслей тревожных, что что-то не так может пойти. — это же обычное лекарство, ничего такого не случится. — плечами пожимает, ещё одну из пачки выцветшей извлекая. в рот сразу две кладёт, чаем из своей неназванной кружки запивая. запах заплесневелый в ноздри забивается, а как жидкостью их запивает, вкус жгучий тут же по языку катится, обжигая до талого. мерзко и отвратительно — единственное определение тому подходящее. не ожидав привкуса такого, резко язык свой прикусывает, морщась в отвращении. силой всё же в рот пилюли заталкивает, чаем засахаренным кислоту горькую перекрывая. и съёживается вся, за плечи себя приобнимая. усаживается на стул обратно, уставши плюхаясь на него. живот урчит нещадно, еды от лизы требуя. а та и предложить ему не может ничего. она только печенье от крис в начале дня приняла, чаем запив. а организм просил кофе, и сладкого да побольше. до кончика носа доходят едва уловимые ароматы хлорки и бензина — как всегда, соединяющиеся друг с другом так неподходяще, в этом странном для лизы месте. работа автомойщика, как оказалось, достаточно тяжёлая, особенно если у тебя клиенты капризные до жути. и если говорить о них, то клиентка утренняя привела лизу в состояние полного оцепенения так, что и слов литературных подобрать никак нельзя. но поразило её в ней, больше всего тот факт, что эта женщина несмотря на все сказанные колкости в лизину сторону, встречи с ней искала. где-то в чехле мобильника эта самая визитки несчастная лежала, брошенная своею же хозяйкой. а лиза не знала, как поступить то в этой ситуации, до уныния смешной и глупой. с одной стороны, видеться с дамой этой ей не за чем. а с другой, любопытство подогревало, заставляя пальцы сжиматься и разжиматься в своеобразном танце. хмуро фаланги пальцев оглядывает, искренне не понимая — когда она их поранить так успела. и настойчиво игнорирует вибрации телефона в кармане, молча сходя с ума. с каждым новым сообщением, словно ножом охотничьим по нервным окончаниям водил некто, чьих писем она ждала все года так страстно и упоённо, часами не выходя из телеграмма, а сейчас — всё бы отдала, лишь бы не слышать и не видеть. упрямо руки на столешнице складывает, конца перерыва дожидаясь, а в голове напряжённой мыслей вихрь пролетает, и в каждой она ему отвечает, и в объятия распростёртые его вновь заходит и заходит, вдыхая знакомый одеколона терпкий запах. картинки слащавые в сознании играть не перестают, иллюзии всплывают алым блеском предъявляющим опасность, а лиза дыхание задерживает даже, лишь бы не двинуться и не читать дальше лживые слова его. на удивление собственное, реакция на объявившегося бывшего была скудна на эмоции внешние. скорее всего, из-за того что физически она уже была истощена целиком и полностью, о чём говорили мешки под глазами размером с яблоко цельное, и скулы на лице бледном слишком сильно выпирающие. лиза устала страдать из-за него, и просто хочет, чтобы её согрели. притянули к себе как котёнка маленького, и за ушко почесали, со словами:

«люблю тебя»

но видимо, никому кроме любви своей первой не нужна была. да и сама она не показывала особенно желание свои отношения новые заводить. ей казалось всё время, что те недотягивают, или наоборот, слишком для неё хороши, и таких как они, недостойна она просто. прошёл год не один, а у неё так никто новый не появился. и в общности, лиза сама всё портила недоверием и стремлением всегда быть рядом. всегда слушаться, потакать, помогать, и быть второй матерью. потому что так её научил любить он. он привил ей привычек множество, вылепил себе грушу для битья пластилиновую, и выйти из образа этого лизе всё никак не удавалось. она рохля, недоверчивая и скользкая дрянь. мерзкая, страшная и немощная. зечка и убожество. глупая и ничего не достойная. и единственное что в этой жизни что ей дано по заслугам — его любить. ведь он бог мира её тесного, и им остаётся до сих пор. отличие лишь в том, что лиза молиться ему издалека теперь, секретно и молчаливо. по ночам, когда не спится, и утром, в полусонном состоянии. она не хотела, но любила. не хотела, но всегда шла на уступки. не хотела, но опускала руки ещё до того, как в борьбу со страхами своими идти. легче же спрятаться, забиться и ждать окончания бури, и не подозревая, что шторм настигнет тебя первым же делом. лиза желала огреть кого-то любовью, но чтобы и её любили сильнее всего на свете. но «любовь», для андрющенко понятие специфичное. не такое, как у других. это не когда ей говорят слова приятные в лицо, и не тогда, когда целуют в шею нежно, и по рукам гладят. это когда с силой в губы кровоточащие впиваются, и по ногам бьют. это когда всем видом своим доказывают, что она никто. когда рукой на неё замахивается, и как ребёнка маленького перед окружающими затыкают. это когда снимают её во время занятий сексом, твердя, что так надо, и это обыденность. это когда с её мнением не считаются, нашептывая на ушко жгучие угрозы. когда кричат, что нет никого, кто полюбил бы её сильнее, принял бы её такой, каковой она является. это когда лиза плачет и просит прощения, стоит на коленях и на всё соглашается. это когда она обязана быть тактичной и ко всему готовой, но всё равно выслушивать упрёки бесконечные. это принимать от него угрозы любые, со всеми его бзиками справляясь самостоятельно. это целовать щетину, в ответ получая лишь скользкую ладонь между ног, и дыхание похотливое над собой. это всхлипы судорожные сдерживать, когда он расстёгивает ширинку показательно перед общими друзьями. это говорить ему комплименты многочисленные, из сердца чистого выходящие словно молитвы. возможно, ей хотя бы раз во время отношений да и после, нечто другого хотелось. но сейчас, лиза в том былом опыте нуждалась панически. ей не хватало того контроля железного и уверенности в завтрашнем дне. ведь тогда, она знала наперёд каждый свой недели распорядок. стабильность была именем её вторым, и в ней она желала быть всегда. она привыкла к ней, и тонула как утопленник в океане зыбком, но то такое важное из неё отобрали, оставив практически ни с чем. и теперь, она как рыба на суше, ничтожная и одинокая. разбитая и жалкая. и чтобы осколки склеить, ей нужен он. он и никто больше. лиза в нём как в кислороде нуждалась, и в мозгах напряжённых то и дело мысли по двум берегам метались на постоянной основе:

«ответить» «проигнорировать»

«прочесть» «как было оставить»

пальцы нервно по поверхности стола постукивают, пощелкивая, как часы настенные, старые. брюнетка не знает, как поступить. что делать и как быть. но раз уж понятия и близкого не имеет, значит нельзя ей и с места двинуться, дабы нечаянно не сделать ошибки. а тошнота неожиданно к горлу подкрадывается, незаметно и подло. лиза сама понять не может, почему, но рвота желчью встаёт во рту, норовясь растянуться прямо тут, на столе. мир плывёт вокруг, и резко хуёво так становится, беду предвеща. лиза запаниковать успевает, думая, что дело в «парацетамоле» что удивил её своим видом обновлённым. боязливо пачку от себя откидывает, на другой конец стола бросая, и ориентирование своё восстановить старается, взглядом потерянным по помещению водя. во рту пересыхает. сердце в груди начинает стучать в десять раз чаще, словно пытаясь из неё выскочить. окружающие предметы принимаются кружиться в задорном экстазе, давя на лизино сознание. андрющенко дышит панически, не зная, в какой момент всё по одному месту пошло. руки тряслись неосознанно, быстро, и вся она в страхе скользком дёргалась, от всех ощущений необычности. пугливый взгляд по сторонам водит, в поисках защиты. советчика и помощника. как по накатанной, горесть с груди к горлу подступает неожиданно, и лиза выдыхает рвано, за шею обеими руками держась. едкость из желудка выйти желает, агрессивно пульсируя вдоль и поперёк, а темноволосая глаза таращит, мурашками холодными везде и вся накрываясь. она угнетённо вокруг озирается, внутри умирая от собственной жалкости. где-то громко в углу ей кричат: «остановись и уйди отсюда, ты не справляешься» но лизин собственный голос слова эти перекрывают, своими: «тебе на пожить денег не хватит если ты уйдёшь» и выбор её противоречил всем общественным устоям, лиза упёрто не следовала им каждый раз, как на улицу выходила — чёртов индиго. а на вопросы бесчисленные, чего она так к себе относится, отвечала равнодушно-шутливым: — дырочки в стене моего дома меня заждутся, не могу без них остаться. под дырочками имелись в виду херовы сквозняки, но каждый думал в меру своей испорченности, и лиза этого менять никак не собиралась. андрющенко до денег падкая, особенно сейчас. когда кажется, просрала всё, что можно в своей депрессивной фазе погрязнув на слишком долгое время. сейчас — ситуация отчаянная, и как бы плохо не было ни морально ни физически, зубами за возможность подзаработать вцепится, не отпуская. и если хоть кто-то даст ей возможность деньги заполучить побыстрее да побольше, согласится обязательно, даже не раздумывая, а сразу на пролом идя. но, блять, а что получается? лизино здоровье подводило так, что даже руку поднять тяжело, не то что машины из шлангов нелёгких мыть. в ушах стоял звон, превосходящий всё остальное. а лиза в точку одну пялится, застыв в позе одной. тело боль головная сковывает, отвечая импульсивными стуками в разгоряченных висках. стало во много раз хуже чем было, и теперь на упаковку таблеток как на отраву боязливо взирает, а лица цвет на пару тонов побледнел опасно, придавая ему вид особенно нездоровый. дыхание вместо с биением сердца глухими участилось, протяжными

«тук-тук» — играясь внутри.

едкая желчь комом встала у горла, обжигая кожу нежную. взгляд на совсем уже расфокусировался, и лиза теперь во мгле размытой хоть что-то разглядеть пытается, выдохи из себя осипшие выводя. руки свои тонкие к лицу ближе приподносит, и пугается, что и те всякой чёткости лишились, в сплошной комок блёклый превратившись. озирается кругом, а вокруг ничего.

чернота.

ладонями веки свои потирает, искренне желая, что когда откроет их, всё на место своё встанет. но горечь разочарования подкралась к ней практически вплотную, звонко ударив по затылку металлической рукоятью. лиза молила, чтобы произошло хоть что-нибудь, что заставило бы её встрепенуться и в себя прийти. она словно с головой в омут тёмный прыгнула, грозясь не вернуться обратно. и, кажется, господь бог всё же существует, и зря брюнетка когда-то отреклась от него, в юношеской обиде на него за боль свою пережитую. ведь её не оставили одну, не бросили и не кинули на судьбы произвол. и одна фигурирующая здесь личность, вниманием своим её удостоила всё-таки, послужив то ли спасителем, то ли наоборот, новым кругом ада. кристина с клиентом своим наконец-то закончила, и руки замазоленные потирая, швабру с моющим ведром на место ставить пошла, по пути тягостно зевая. затхлая тёмная комнатушка с вещами для работы необходимыми, и с излюбленным ею столом, который до прихода индиго был только её, встретила шуму привычным запахом сырости и прохладного дуновения за маленьким окном. девушка усиленно тянет зёв последний, теребя в обеих руках материи несуразные. металлическая ручка серого ведра припекает настрадавшиеся от физической работы ладони, вонзаясь острием по самую плоть нежную. захарова строит лицо страдальческое, на деле думая лишь о том, как бы сейчас затянуть в лёгкие никотиновый дым и уйти в полузабытье очередное, после дня рабочего в алкомагазин любимейший залетя. на трезвую голову оставаться одной было слишком сложно. глазами вострыми по помещению тут же ведёт, натыкаясь на чёрную голову знакомую, что в упор взгляд свой в точку одну устремив сидела. крис равнодушно плечами пожимает, видимо, смирившись с тем, что это же «индиго». предметами чистки громыхает, на место их ставя, и ведро металлическое со скрежетом на пол спадает, за собой и остальных потащив. в моменте всё. и порошок с хлоркой, и вёдра со шваброй, и всё-всё-всё наземь свалилось, слившись в едином целом беспорядке и звуков раздражающей симфонии. она цокает, глаза недовольно закатывая, а заприметив новенькую, что очень удобно ей на душу подвернулась, кидает быстрое и торопливое: — убери, а. — фразу короткую бросает, губы тонкие смыкая. — мне бы сейчас закурить. — и свёрток тёмно-синий из кармана внутреннего достаёт, показательно у носа темноволосой крутя с ухмылкой. знает, что индиго не примет. но та не отзывается на её предложение от слова совсем. всё так же молча пялясь в стену, с выражением лица обеспокоенным и хмурым, словно держась из сил последних. — эй! — кристина рукой перед лицом её машет, оглядываясь на девушку, что и так не подавала признаков жизни активных. догадки и подозрения летят со скоростью света, но так и не доходят до фазы мысли полноценной, разбиваясь о скалы здравого смысла. и тут, пронзительный взгляд глаз голубых на вещь любопытную падает. она видит их. мгновенно и сиюминутно. разговор переходит в абсолютно другое русло. у кристины вены на лбу в одночасье выступают, и желваки вмиг напрягаются, норовясь выйти из кожи твёрдой и самолично индиго придушить, цепкой хваткой вцепившись в сонную артерию. кровь внутри вскипает, бурлит и копошится. руки сами тянутся к воротнику андрющенко, за грудки те хватая поневоле. лиза успевает только удивлённо-тихий вздох произнести, как чья-то хватка железная наверх её приподнимает, и спиной силой к стене припечатывает. позвоночник в боли казится, встретившись напрямую с твёрдой поверхностью, и она шипит, прикосновения грубые на теле пламенем горящим ощущая. рваное женское дыхание до уха доходит, и в ней лиза крис узнаёт, в ступоре глазами хлопать оставаясь. — блять, отпусти меня. — шепчет еле слышно, параллельно скуля от царапающих хребет плит керамических, что когти свои в кости её хрупкие вонзают. а кристина будто бы не слышит. она дышит развязно и громко прямо лизе в лицо, и глаза взбешенные будто дыру в ней пробить жаждя. руками девушку держит крепко, из плена выйти не давая, борясь с непоколебимым желанием индиго на месте прикончить. — ты… — с пеной у рта начинает, и трясётся вся, а в глазах черти играют. — ты в вещах моих копалась! — возбуждённо обвинение кидает, после чего во второй раз андрющенко спиной к стене придавливает, по-садистки радуясь, когда хруст конечностей темноволосой слышит. а уже после в неё летит кулак разгоряченный, прямо в зубы попав ощутимо болезненно, до крови, что десна в ало-красный скрасила. как только происходит второе столкновение с кафелем острым, и глухой удар прямо по зубам её проходится, лиза все силы прикладывать начинает, чтобы от кристины рассвирепевшей отцепиться. руками ладони её на горле своём убрать пытается, ориентируясь инстинктивно, и ногами что почвы под собой не чувствовали барахтает, злясь. колышется, дрожит, а дыхание в зобу страшном спёрло, и лиза жизни уже собственной чувствовать перестаёт, а едва ли подававшие себя стуки сердца изредка напоминали:

ты ещё тут. ты жива.

— ничего я у тебя не брала! — голос свой осипнувший подаёт, и кашлем глухим разрастается, вздрагивая от каждого охрипа. светловолосая от такого ответа лишь сильнее раззадоривается, руки крепкие у шеи белой сильнее сжимая. — да кому ты пиздишь, дрянь. — взглядом неистово злобным лизину голову одаривает, а в глазах проблеск страха проскальзывает. боязнь — что ошиблась, что уже поздно. лиза трясётся от удушья, размахивая руками обессиленно, в бесполезных надеждах перебороть в кулаках захарову, у которой со здоровьем, в отличии от неё, всё было ещё в норме. не она чуть ли не каждое утро пыталась сбить температуру, за ночь вновь поднявшуюся, и не над ней сейчас проводили насилие церемониальное, впечатав позвоночник об стену, так унизительно-жестоко. — сколько ты съела? — спрашивает крис, голосом оробелым и в страхе липком трясущимся в темноте комнаты сырой. даже сквозь тьму эту видно было, как налились кровью белые молочные щёки голубоглазой, и искра опасная в взводе ледяном блеснула. — что? — сквозь в теле и самочувствии ломоты хрипит лиза, еле слова выговаривая, из-за пальцев, сместившихся на шее её. — сколько таблеток ты съела?! — не выдерживает, и вновь нотки истерически поднимая орёт в ухо андрющенко. — две, и отпусти меня наконец. — выплёвывает, тембром шипящим своим отвечая нетерпеливо. глаза карие от боли уже слезятся, и капли беспомощные их наполнять принимаются. соль их жалит сильно, и из глазниц угрожает выйти, каплей растянувшись по впалым скулам. — блять. — воет протяжно, лизину шею без предупреждения отпускает, оторвав руки вспотевшие с горла, и уходит, отворачиваясь наплевательски-равнодушно. освобождённое тело на пол холодный вываливается с шумом хлюпающим, и девушка коленями на бетон приземляется, вместе с локтями, поцарапав их о низменность твёрдую. и глазами мигает, в пространстве ориентируясь, внимания должного не обращая на ободранные чуть ли не до крови руки и ноги, поскольку импульсы пробивающие виски внимание ни на чём обращать не давали. взглядом невидящим, лишь очертания статной фигуры в приступе яростном трясущейся замечает. как кристина руками размахивает, со стола все вещи на пол скидывая, а те со звоном падают, разбиваясь на тысячи частиц. — раз, два, три… — слышит подсчёт неизвестный, и голос девушки разъяренный по прохладному помещению разлетается эхом. а лизу словно потряхивать маленько начинает. руки дёргаются непроизвольно, и точно дыхание второе открылось, лизины ноздри расширив. она множество запахов, которых не подмечала ранее, начинает улавливать, вдыхая их внутрь себя, и сквозняк гаражный в душу бьёт, отрезвляюще.

раз

стиральный порошок смешанный с водой из моющего ведра.

два.

острая хлорка, пронизывающая всё что можно.

три.

тряпка половая, впитавшая в себя всю грязь и вонь этого места.

четыре.

бензина дурманящий и излюбленный запах. сейчас, можно было сквозь аромат уловить, как он в виде газов выхлопных выходит из бака начищенных в автомойке машин. лиза все эти богатства многочисленные на себе ощущает, и чувствует, как с каждым выдохом теряет способность мыслить рационально. как душный смрад забивался под горло, образуясь внутри комом. сознание гудит, кряхтит в колющих душу пульсациях, и больно уже банально касаться чего-то. каждое нажатие, неловкое касание о пол, отвечает на подушечках пальцах ужаснейшими судорогами. по ним будто ток электрический в такие моменты проходил, и никак это не унять. на всё, отклик внутри себя находила. любой звук, будь то ветер за окном, или скрежет губки где-то невдалеке, воспринимался ею ярче любого другого, словно находился в сантиметре одном от неё. а яростные телодвижения кристины, что прямо над ней стоя вещи крушила, упёрто бились о ушные раковины, медленно но верно, с ума её сводя. — пятнадцать. пятнадцать таблеток. — полушепот захаровой помещение рассекает, и лиза вся в пол сжимается, в скользкой опаске. и как бы на самом деле она не говорила, все слова её эхом открытым бьются об потёмки подсознания брюнетки, в голове повторяясь дикими «пятнадцать таблеток» из раза в раз, не останавливаясь. она уши закрыть хочет, дабы сбежать от изречений хриплых, и опасных. нервы захаровой до сих пор на грани стояли, и кулаки нещадно почесывались, норовя вмазать кому-то. но вместо этого развлечения манящего, оседает на пол, рядом с лежавшей там еле живой андрющенко. руки на голову опускает, а сама взгляд притупленный прячет, смахивая слёзы непрошенные. в усталости веки тыльной стороной ладони вытирает, и тяжёлый вздох выходит из груди колтуном. лизе больно. больно, что слов подобрать трудно. но если и можно было что сказать, то это безусловно были бы матерные выражения. — нахуя? — слогами хрипит девушка, еле голову подняв от пола, и на кристину вскинув взгляд утомлённый. — не твоё дело. не надо было копаться в моих вещах. — буркнув, кулаком по полу бичует, и становится по мёртвому тихо, что слышно даже собственное дыхание учащенное. — ты то как? — вновь голос подаёт крис, криво улыбаясь. — а ты полюбуйся. — цедит лиза, обиды не скрывая. она без сил на полу холодном теперь расстилается, а встать всё не получается. тяжко слишком. кости, словно в массу липкую превратившись, на двух ногах держать её не могли, потому вынуждена была жалко существование своё проводить, лёжа на зябком бетоне. и единственное, что хоть как-то её в руках удерживало, покалывание в районе пальцев подушечек, и резкое улучшение чувства шестого. лизу заворажило то, как она теперь чётко все тела функции на себе познавала, пользуясь теми по максимуму. осязание, зрительное восприятие и обоняние — всего этого, словно в два раза больше стало. будто на мир теперь под микроскопом большим смотрела, капая всё глубже и глубже. каждая царапинка, капля пота или вздох — лиза отведывала на себе всё, и шквал эмоций готов был вылиться из неё водопадом, от одного лишь неудачного охрипа. под кожей чувства эти подстрекающие забились активно, табуном мурашек пройдя по плоти разгоряченной. сознание словно темень застелила, позволив думать меньше обычного, и она полностью себя от мыслей нежеланных освободила, в слепой надежде, что теперь они уйдут и не вернуться. её моросило так сильно, что хоть в угол забейся — найдёт всё равно. а прятаться больше и не хотелось. лизе на душе легче стало, и как камень с души тяжёлый опал, подарив ей такое чувство редкостного облегчения. а ещё смелости необычайной. почему то, ощущение складывалось такое, что отныне всё по другому, и перед ней дороги абсолютно любые открыты, и нет ей преград никаких на пути становления второго гитлера. тепло обволакивающее по телу распространялось приятной пеленой, и то ли лиза слепа на один глаз стала, то ли наоборот, мир ей новый открылся.

чистая эйфория.

и никаких чёртовых мыслей, в уже порядком уставшей от них голове. она смеётся невольно, лицо своё скрывая в волосах растрепанных, пока внутри неё бушует чувств противоречивых и разных ураган, смешиваясь и растворяясь в крови алой. а захарова то замечает всё, и молчаливо бровь изгибая на андрющенко поглядывает. руки в кулаки стискивает, и так хочется по-доброму вмазать, чтобы замолчал кто. на андрющенко взирает, а та хихихает, думая, что её не видят, и от этого только пуще распаляется. и вот когда улыбка немощная с лица индиго сползать не прекращает, приходит время и побеспокоиться. — блять, только не говорите мне что началось?.. — шепчет боязливо, опасаясь, что накрыло её, и с видом мученицы отряхиваясь скулит, на часы настенные смотря.

«15:56»

— рановато. — отчеканивает кристина, когда усердно размышляет над тем, что же с индиго делать отныне.

нет. вины она не чувствует ни капли. раз индиго позарилась на святое, то примерно знала что с ней произойти может.

но и оставлять в таком состоянии девушку было нельзя.

тем более, наркотики то её, хоть практически никто здесь об этом не знает. а значит, первым делом это касается и её. — чёрт. полгода я здесь тихо-молча их хранила, пока ты не пришла. — мычит шума отстранённо, во всём лизу обвиняя, и лицо в ладонях прячет в страхе липком. она ведь действительно достаточно спокойно употребляла эти шесть месяцев, сидя на таблетках экстази, и пряча их в своём комоде здесь личном. и ни разу никто даже подумать на неё мог, думая, что кристинка лишь алкоголичка конченная, а она оказалась даже хуже. «как только эта странная девка с короткой стрижкой, за порог гаража нашего вошла, так всё и пошло по одному месту». — в размышления углубляется кристина, уже без стеснения пялясь на андрющенко, что как ненормальная смех свой истеричный сдержать не могла. и ведь не только по работе всё вдруг плохо стало, но и в самочувствии кристины пришли ухудшения заметные. от визита в квартиру новенькой, в тот вечер, когда ей малышенко чуть ли не плача номер набрала, её трясло потом долго, и всю ночь она глаз потом сомкнуть не могла, об индиго думая. и в ночь эту страшную, она вновь к таблеткам счастья своим прибегнула. не смогла в руки себя взять, и житие в тревоге постоянной нагнетала, что хотелось хотя бы час истинного кайфа вкусить. так сильно, что кристина на любые жертвы готова была, лишь бы приглушить непрошенные голоса в голове. она подъехала под покровом луны поздней обратно на автомойку, дрожащими руками открывая замочную скважину, и ломка наркотическая так и душила, буквально вынуждая к употреблению прибегнуть. глаза слезились, пространство маячило и перед ней в вальсе статном кружилось, и от того ещё сложнее покрутить ключ жалкий туда-сюда было. кристина чуть ли не задыхаясь в каморку свою врывается, судорожно копошась среди вещей личных, и как ногтями соскребла до знакомой картонной упаковки, выдохнула отрывисто и облегчённо, бьясь в треморе диком, и с такой же дрожью пилюлю цветную ко рту поднесла. привычная жгучесть окунула язык, и крис как при ритуале морщится, водой из кружки чей-то запивая. кладёт одну с половиной, потому что знает, по другому ощутить кайф никак не получится. только увеличивая дозу, ты получаешь то, из-за чего начал. но вместе с тем калечишь себя из раза в раз всё больше и больше. с попаданием в кровь наркотика желанного, сперва её мурашки беглые накрыли, и голова распаленная шла кругом, сдавливая виски. а вот после — аж глаза закрыла от удовольствия. эйфория покатилась сводом по телу, и захарова спину свою отчаянно выгибала, щемясь от ощущений щекотливых. ресницы длинные подрагивать не переставали, и тихий стон сошёл с губ.

ей снова хотелось жить.

а сегодня с утра хуёво — хоть и не видно этого со стороны. кристина опустошена целиком и полностью была, умирая внутри от желания закинуться ещё. экстази тем и плох, что на мозг давит посильнее остальных веществ психотропных. да. светловолосая наркоманка заядлая, даже если признавать этого не хочет, зато понимает, что так всё это на самом то деле обстоит, и жизнь её течёт по кривой дорожке, не в силах нажать на тормоза. а как жить, если кроме таблетки цветной в жизни ей ничего радости и не приносит? а как жить, если она с головой уже в образ существования этот погрузилась, не зная, а получиться ли выйти? а как жить, если каждый божий день заключает в желании найти ещё? только проглотив горький наркотик, думы страшные её покидают, и на их место приходит желанное удовольствие от жизни этой.

но кристина всегда была осторожна. по крайней мере, пыталась быть такой.

думала, что ситуацию всю контролирует, и принимала раз в месяц, дома у себя наркотики не храня. мало ли. в качестве хранения выбрала место работы своей. потому что негде больше было. место это ей это уже так заело по самое горло, что крис была уверена, под кожей оно тоже взбрело в качестве татуировки наподобие «индиго» у андрющенко на шее. а темноволосая девушка тем временем, с каждой секундой разум свой чистый теряла, поддаваясь действию таблетки мнимой. кристина видела, как реагирует тело её на наркотик, и жуть по самые пятки пробиралась. она на глазах менялась. вытягивалась в струночку тонкую, да даже дыхание другим совсем стало. лиза с пола поскрёбывая ногтями встала, а разбитые в кровь губы на кристину с улыбкой надзирательской смотрели. — твой рот… — с ужасом отмечает крис, с каждой секундой ощущая себя всё ничтожнее и ничтожнее. осознание пришло к ней неожиданно-внезапно, ударив по затылку и пнув под зад, чтобы пиздила меньше. захарова только-только поняла, что же натворила. она в буквальном смысле подсадила человека на иглу. потому что от экстази нельзя отказаться. раз попробовал один раз — примешь ещё и ещё, и неизвестно, когда выйти с зависимости сможешь. а лиза, ранее не пьющая не курящая, и как по наблюдениям её — человек так же с жизнью тяжёлой, да и здоровьем падким.

не заслуживала она этого от слова совсем.

— блять, что же я сделала. — корит себя панически, искоса глядя на индиго, что на ногах двух пошатывалась, будто в хлам бухая. кровь алая течёт изо рта её по подбородку, на фартук рабочий капая. и вся она словно светится изнутри, вместо глаз глыбами чёрными на крис засматриваясь. кристине слишком близко это состояние знакомо было, что от страха отделаться не удавалось, и дурно она себя чувствовать начала, когда андрющенко эта вот так просто, в момент один на неё стала похожа как один в один. то же под наркотиками, и тоже в первый раз. «ты ведь другая» — мысль её пролетевшая задевает, про андрющенко, ещё с самого первого появления индиго тут. она — была иной. не потерянная вконец, а с бурлящей кровью в теле бледном, и огнём живучим в глазах карих. кристина видела в ней силу и стержень, который в себе сама потеряла. а также человечность банальную. индиго добрая, индиго не захарова. а вот глядя на неё такую, — безоружную, как под копирку кристинину, ненависть к себе вдвойне разъедала. не понятно, как её запас у андрющенко оказался, но точно не по воле её. в этом захарова уверена как никогда была теперь. лиза, кажется, впервые за время долгое тягость отпустила. вот так легко. она словно сбросила оковы все, и точно крылья свои первые за спиной обрела. не хотелось плакать. хотелось улыбаться широкою улыбкой, и любовью делиться. у неё это, кажись, впервые? брюнетка никогда не отличалась выраженной эмпатией к окружающим, из-за стеснения и замкнутости, но сейчас всё было по другому. словно сбросились маски, и теперь она свободу наконец обрела. а вместе с тем и к миру дрянному любовь. она как будто его на коже своей ощущает, дышит лаской его окаянной, питается и живёт им. жизнь бурлит в ней, не проходит мимо, не обходит специально, а вместе с лизой сосуществует бок о бок, и чувство это ценное пеленой двоякой лизин взгляд одурманивает, и кайф по телу проходит тысячами и тысячами нейронов. ей прекрасно. прекрасно как никогда. она честно может сказать, что счастлива, и это будет не ложь её очередная перед самой собой. она действительно, твою мать, счастлива и это так — по новому? всё яркими красками так заиграло, что лиза невольно глаза щурит, из-за ряби этой щекотливой. а так же на кристину смотрит, что так непривычно близко к ней стояла. любовь к захаровой — грубой и колючей, проснулась внезапно, но сильно так, что скулы сводит в онемении. лиза не злилась больше за кровь, чей солоноватый привкус до сих пор висел у неё на языке, и даже за поспешные о себе выводы простила, не думая долго. да за всё, за что можно было. насрать. сейчас, крис для неё света луч во тьме непроглядной, но она и не против больше тонуть в этой тьме и дальше. конца своего красивого дожидаясь. а ещё — кристина, оказывается, чертовски красивая. и поняла это лиза, как раз в тот момент решающий, когда ногами дрожащими к светловолосой подошла, над которой возвышалась чуть-чуть, и ладонями холодными своими за щеки её обхватила, не предупреждая. касание прохладное крис обжигает до мурашек, и она с опаской так на лизу взирает. а та улыбается, в глаза голубые заглядывает, и нарочито издевательски к лицу ошарашенному наклоняется, носом о нос девушки напротив соприкасаясь. кристина ресницами лишь хлопать остаётся, пока спазмы бушующие за живот её стягивают. невольно увлекается, краешки губ приподнимая, когда андрющенко носом своим о её трётся, ухмыляясь. андрющенко пахнет ознобом, который до костей пробирает, и влагой утренней, которая весной только бывает. словно пропадает, в иллюзий мир спадая, и дышать быстро-быстро начинает, дыханием горячим обдувая такую холодную андрющенко. но одергивает себя быстро, внимание на зрачки расширенные переключая. она просто не в себе. — ты под кайфом, индиго. прекрати. — просит искренне, убирая ладони с щек своих, и жар нежданный накрывает их, на удивление самой захаровой. — под кайфом? что ты несёшь? — лепечет языком заплетающимся лиза, с таким непривычными оскалом на крис созерцая. лицо её порозовело, и будто наконец она с мира загробного вышла, жизнью зарядившись. — а то. ты под травкой. между прочим, моей. усекла? — хлопает пальцами указательно, окончательно отталкивая от себя укуренную андрющенко. взгляд держит непроницаемый, а внутри совесть и страх пробирает до косточек поломанных. что же потом с индиго будет? лиза смеётся заливисто, и не характерно для себя льется к захаровой ближе, к плечу её голову свою подставляя. — наркотики? да что ты говоришь! — нотки истерические проскальзывают в голосе её осипшем, пока кристина в ступоре ледяном находится. чёрные волосы раскидываются волной на закорке захаровой, и лиза ойкает, когда та движением резким одним вновь её отталкивает. страх ясный на лице крис рисовался. она уже который раз от контакта с лизой под экстази бежит, а та навязывает своё снова и снова, её подставляя. ей страшно и мерзко, хочется сбежать. но захарова не может её оставить по ряду причин. и на первом месте по важности стоит её собственная безопасность. больно сильно лиза бросалась на глаза своим поведением непристойным, чем привлекла бы внимание сначала одного работника, а потом уже всего района. и уже на следующее утро во всю будут трепаться о наркотиках, что в автомойке в самом центре города спрятаны были. а на втором, банальное — сожаление. крис не глупа, и осознала почти с самого начала, что зря на неё сорвалась. она не знала ничего, и если бы была проинформирована насчёт того, что же в себе содержит маленькая цветная таблетка, и не подумала бы даже притронуться к пачке на вид обыкновенного «парацетамола».

косяк.

вот что в голову кристинину делом первым лезет. она облажалась, и теперь сама же от этого и страдает. — индиго, называй адрес. мы валим отсюда. кристина за руку андрющенко берёт, и на выход из комнатушки тёмной выводит. их взгляды прикованные остальных работников встречают туповатые, и крис в моменте уверенность теряет, но темноволосую собой накрывает, не давая другим увидеть, в каком она сейчас состоянии. надо увести её отсюда, так, чтобы никто ничего не заподозрил. — чё встали? — первой огрызаться начинает, ведь лучшая защита — нападение. — а вы куда валите то так рано? — тянет обиженно один громила, не понимавший, почему захаровой тут так много чего позволено. с сигарой в зубах почти выплевывает, и едкое облако дыма парит над его стрижкой-ёжиком. — дела. — бросает резко, и отворачивается, уходя, за руку андрющенко водя. но после вновь голову свою к ним поворачивает, прихлебывая. — дайте мне ключи от тачки, сейчас. — тоном приказным, что и не спорит никто даже. все уходят. то ли ключи свои для захаровой ища, то ли просто не желая с ней в одном помещении находится. но на мозг лизин размякший это явно произвело впечатление неизгладимое. находясь всё то время укрытой спиной её широкой, выходит, и прямо лицо захаровой глазами своими чёрными пронзает. — я не знаю, что со мной, но мне так хорошо… — признаётся честно, потирая виски, и сжимает челюсти характерно, так и бывает при употреблении экстази. крис сглатывает. механизм у индиго запустился, и теперь вряд ли она его остановит. — а ещё, — добавляет, голосом своим охрипшим немного, — я чувствую, что обнять тебя хочу. прям сильно. — смотрит загнанно на кристину, по-щенячьему так, и даже слеза скупая по щеке катится. глаза её светятся опасно, обнажая вид на зрачки чёрные. блять. крис отпрядывает мгновенно, молясь, чтобы всё это было несмешной шуткой из её уст. но нет. — позволь мне, пожалуйста. — и тут же руками своими плечи кристины обхватывает, к груди своей покрепче прижимая. как крис к ней примыкает, то в разы становится легче. прикосновения, даже такие маленькие, вызывают в ней эмоций бурю, и желание касаться ещё. светловолосая успевает запах сырости затхлой на ней уловить, и толкает вновь. — блять, не трогай меня. — цедит сквозь зубы сжатые, не понимая, как с такой андрющенко общаться, и вообще, на близости опасной находиться. — почему? — спрашивает грустно-грустно, опять же к кристине ближе подойдя, и уже сама к груди её льнёт, аромат кофты кристининой вдыхая. слишком хорошо, но блять, мало так, что озноб не до конца сильно её осязает, а ей надо чтобы душили, били и убивали размеренно до кожи гусиной. кристина то ли смиряется с этим, то ли сама тепло идущее от андрющенко ощущать начинает. просто. в последний момент сдаётся, и больше не пытается с себя её отряхнуть. — я отведу тебя к подружке твоей шизофреничной, и вы вместе там конца действия травки дожидаетесь. понятно? — при упоминании виолетты губу закусывает, в неприязни. в голове тут же начинает лицо татуированное играть, а до боли самоуверенное поведение заставляет в ярости скривить оскал, терпя всё. а лиза улыбается глупо, и на крис взвод глаз своих поднимает, чей цвет карий почти полностью перекрыли зрачки расширенные. — виолетта? — спрашивает, лыбясь во все тридцать два, а нездоровый румянец застилает скулы выраженные. но ей и не нужен кристинин ответ, ведь даже не смотря на неё, сама с собой разговаривать начинает, внимания никого на молчание её не обращая. — виолетта очень милая. — нотки голоса наверх поднимаются, словно вдохновленно, и лиза с упоением ловила каждую букву, словно желала под кожу их засунуть, разумом притупленным на краски мира яркие зрея. — я в квартире ей записку оставила, надеюсь, она проснулась и заметила её. — выносит на одном дыхании, не моргнув даже, и перед лицом своим словно сцены различного содержания увидела, уже и подзабыв о захаровой. кристина только глаза закатывает, сдерживая желчь, яростно желавшую выйти изо рта рвотным позывом. — мне хочется домой, к ней. — вдруг себя подаёт брюнетка, через пару секунд молчания. тянет капризно, по-детски хлопая ногой, а крис уже готова взять курок и на себя его подставить. или же на индиго. — вдруг случилось что, а меня рядом нет? это же моя ответственность — приглядывать. что мне делать? — вопросы раздражающие сыпались кучей, индиго в глазах кристины превращая в параноика. она была «слишком» излишним, на нервы действовала, прыгая по их окончаниям. в лизу словно бес вселился, и сама девушка это понимала прекрасно. было в этом странное нечто, но одновременно такое чудесное, что андрющенко еле-еле в собственную удачу верила. и к миру всему благосклонность убивала, принуждая лизу контакта с людьми желать, которого у неё не было вот уже столько лет. вот она и лезла с разговорами к кристине, трезвоня ей о виолетте, думы о которой, занимали не последнее место в её сознании. темноволосая вновь в объятия к захаровой лезет, утыкаясь носом в её спину, и опрокидывая на её голову свою. покалывание греет её в районе низа живота, и лиза улыбается широко-широко, радуясь ощущениям необычным. физический контакт — настолько тесный, для неё стал опытом чуть ли не самым первым. она дышит часто-часто, и сердце внутри стучалось гулко, снабжая вдобавок давлением повышенным. перед глазами плывёт всё в едином блеклом дыму, и лиза об кристину утыкается, в адреналине щемящем содрогаясь. — кристина. — а? — ты такая красивая. комплимент так легко вышел из уст её, что лиза сама себе дивилась, не понимая, как резко её так от «мне так плохо» до «мне так хорошо» перекликнуло. но в основном она в моменте растворяясь, поддавалась в мозгах зависающих желаниях. как например, кристины коснуться. жар на себе её ощутить. не потому, что это она, а потому что тело её будто жизнью своей жить начало, опережая сознание на пару добрых шагов вперёд. лиза губы сухие облизывает, и чужую талию в руках своих сжимает, бьясь в экстазе своеобразном. фигура девушки — стойкая и красивая, такую хотели, и такую хотела она, неизвестно по каким ещё причинам. её всю потряхивало слегка, хоть сама она этого не замечала, внимание всё своё на захарову обращая. а та молчала, так, что кажется, забыла даже как дышать. не было слышно ни её гонора бесконечно недовольного, ни вздохов-выдохов отрывистых. кристина вся дёргается, от ощущения чужих ладоней на талии своей, а румянец прилипает к щекам, и лицо цвета крови с молоком становится, багровея. можно было почувствовать, как с силой впечатываются внутрь ногти, когда она отвечает на объятия, взаимно заключая шею белую в удушающую хватку. а также когда лбами они друг друга стучатся, в глаза свои заглядывая, как в разбитые зеркала. крис видит черноту. болезненность и наигранность. боль и скуку. желание уйти в себя и оторваться. она видит жертву — все эти характеристики складывались в одном человеке. они были в лизе. темноволосая в омуты голубые заходит, разглядывая недолго. а вокруг всё кружится, так и не давая ни на чём взгляд короткий сфокусировать. отчётливо андрющенко видит лишь — его. он словно заключился в теле новом женском и молодом, застряв в нём, лишь бы её не отпускать. глаза голубые, до боли знакомые и холодные, когда то принадлежали ему. и лиза эти глаза до одури любила, через себя каждый раз ради них переступая. волосы — шелковистые и гладкие. она сквозь пальцы свои по прядям белёсым проводила, и видела в них другие — жёсткие и каштановые, с колтунами бесконечными и редко когда пребывавших в состоянии чистом. нежно талию чужую в объятиях держит, а в памяти играл он. худой и высокий, как и крис. лиза пояс её обжимала, а чувствовала его. его дыхание на своей щеке, его взгляд беспощадно-проницательный, его руки — уныло обхватывающие её за шею. и это так смешно, что крис выбрала именно такой способ объятий, которой часто пользовался он. на самом деле весёлого мало, но не суть. лиза улыбается сквозь пелену, секундой редкой наслаждаясь. и когда глаза одурелые поднимает, на миг действительно его видит, такого грустного и милого. такого — которого любила она. и может, это наркотиков влияние, или реальное желание, но что-то, будто сила неведомая, на поступок один лизу сподвигнул. лизу вдруг так и тряхнуло разрядом электрическим, и может, идея безбашенная слишком, глупа и неправильна. но похуй — ей это надо. она резко так подбородок кристинин приподнимает, на себя смотреть заставляя. пальцем большим его сжимает, поглаживает очумело. дыхание затаивает, читая взвод иссине-голубой, как книжку открытую, и видит в них страх неприкрытый. а захарова принимается рыскать в тёмных глазах, как в чаще леса, и ответ в белках покрасневших ищет. смотрит-смотрит, на губы истерзанные до крови взгляд опускает, что в полуулыбке бессмысленной исказились, и так, вопрос один единственный и глупый вдруг вихрем перед ней пролетел:

«а что если?»

и словно мысль эту самую на лице её прочитав, лиза млеет. дыханием горячим щёки кристинины обдувает, к губам розовым опускаясь медленно и плавно. будто в съёмке замедленной, и против воли, андрющенко губы чужие своими слегка накрывает, двигаясь в такт неумело. вбирает к себе в рот уста эти измученные и спелые. как по фрукту сладкому проводит языком по открытым ранкам, и взрывается от внутри томящихся фейерверков. чувствует, как язык обдает горечью алкоголя и сигарет, но её это не отталкивает ни капли, а лишь к себе располагает, ведь напоминает о прошлом, по которому лиза уже вкрай истосковалась. окружающие её вещи так и плывут, рассыпаясь по крупицам, и на мозг так давят, что лиза морщится моментально, от боли внезапно накатившей губу захаровой прикусив зубами. для кристины же — происходящее словно со стороны шло, и не было в этом её личного участия. когда индиго до губ её касается, мир замирает будто, и крис сценарий дальнейший знала наперёд. вот лиза губу её прикусывает, хмуря брови, а кристина моментом пользуется, сминает губы оголтелые и языком внутрь заходит, грубо проталкивая себе проход, и полурык слетает изо рта приглушённо, теряясь в глубоких выдохах и вздохах андрющенко. на языке разгоряченном чувствуется крови металлической привкус, и горечь жуткая под ним ощущается.

кристина знала его очень хорошо.

это был экстази.

и как водой ледяной, с ног до головы её облили, неожиданно способность мыслить вернув, опустив с самих небес на почву твёрдую. кристина язык свой изо рта андрющенко вынимает, и руки с шеи убирает, отходя на расстояние безопасное, резким движением от себя отодвинув. в глазах — отрицание и страх. лиза, до сих пор на губах ощущавшая прикосновения фантомные, не понимает даже сначала, что крис отстранилась. губы свои облизывает, желая вновь коснуться тех, что пьянили её, запуская автомат из прошлого далёкого. а когда понимает, пустота неприятная кожу покрывает, ознобом коля в области груди. — ты чего? — спрашивает, слегка улыбаясь, а в омутах карих огонь полыхает, что ей обычно не присуще был. — не прикасайся ко мне. — угрожает, вперёд палец поднимая указательный. отходит показательно на пару шагов назад, буравить взглядом лицо ненавистное не прекращая. а лиза не понимает, чего это с ней. мысли её размякшие, по потёмкам мозга струёй текли, до конца не переливаясь в место нужное. вот и выходило так, что под сводом вечной радости своей, она банально рационально на действия свои смотреть перестала. да даже анализ слов услышанных не давался ей, вылетая из уха, не успевая задеть подсознания подкорки. андрющенко иступленно на захарову взирает, внимания не обращая на пятна, плывущие по периметру всей комнаты, как чёртовы глюки. оскал улыбчивый всё с лица не сползает, и лиза челюсти вновь сжимает неосознанно, а пальцы рук её трястись принимаются, перед кристиной показательно. крис видит это, с паникой разрастающейся в грудине. судя по всему, наркотик уже ударил той в голову, принявшись управлять ей, как марионеткой в своих умелых руках. лиза уже сама не своя, и хоть со стороны счастливой выглядит, кристина знала — это ненадолго. и ей хотелось хоть кого-то оградить от участи этой, быть навеки зависимой от веществ, но получилось с точностью до наоборот. если бы не крис — не было бы этого всего, и осознание этого убивало медленно, кончиком ножа выводя символы на разбухших венах, у захаровой ещё больше ненависть к себе закрепляя. на темноволосую смотреть больно, ведь она — отражение кристины. те же непроизвольное движение челюсти и рук, зрачки расширенные и тактильность высокая — все эти признаки вчера были в ней самой, когда она под воздействием экстази на коленках подкашивающихся в клуб ночной полезла, упиваться и уходить в забвение ещё больше и ещё тягостнее. посмотрев на себя со стороны, захарова признала, какая же это всё-таки страшная вещь — экстази. вот лиза льнётся к ней с улыбкой на тонких губах, сама на себя не похожая, а дальше что? а кристина знала, что именно. потом её отчаяние удушающее с головой настигнет, и если она не супергерой, то сдастся в первый же день, к кристине за добавкой попросившись. а захарова не отдаст. каждая таблетка — её личное счастье, убивающее её, и сделать кого-то тоже, жертвой игры наркотической, она не намерена. уж лучше умрёт, но умрёт сама, никого за собой не потащив. таковы принципы, привитые с раннего детства. мурашки мерзким табуном бегут по твёрдой коже, и кристина молит уже, чтобы побыстрее ей ключи от тачки отдали. своя в ремонте, а тащить андрющенко по автобусам в таком укуренном состоянии не прельщало ни капли. индиго выглядит странно. для себя уж точно. широкий оскал с лица бледного не слезает, и вся она дёрганная как будто, на каждое кристинино движение отзывалась дрожью нежданной, а зрачки расширенные всё бегали и бегали по помещению, на месте одном не стоя. а чувствовала она себя даже лучше чем хорошо. более того, лизе казалось, «лекарство» наконец-то помогло. никаких болей, ломоты и бессилия. она стала свободной, и тяжесть та дурацкая, что ранее в ней была — исчезла. лиза с радостью в грудь воздух чистый вздыхала, ощущая, как облегчение разливается по крови в весёлом танце. мир — больше не тягостное и рутинное времяпровождение. в ней было всё — страсть, счастье, любовь и искра. ей хотелось воплощения всего того, что она упускала ранее. чужих губ. чужих касаний. она лишь желала быть кем-то любимой. и словно щёлкнуло что-то в мозгу, что это чувство ей может дать кристина, и будто по закону подлости, захарова её оттолкнула. а лиза глазами хлопать осталась, всё ещё не расчувствовав вкус податливых губ на своих. крис прожигает её взглядом укоризненным, а лизе лишь бы продолжить начатое. она руки на груди скрещивает, улыбаться не переставая, и вновь к захаровой идёт, к губам столь желанным наклоняясь. у неё был вкус сигаретного фильтра и утреннего похмелья алкогольного, и лизе нравился этот привкус сейчас. она силой взять эти губы желала, пронизать их своими настолько, чтобы огонь в душе своей разогнать, и забыться в разврате, что так загорелся в ней за час последний. перед глазами искрилось всё, плыло и растворялось в её личной порции экстази. коленки нещадно дрожат, и лиза теряется в ощущениях забвенных, желая, разве что затанцевать до упаду. захарова на андрющенко испуганно взирает, и как опускается она опять ко рту её, тут же силу включает, и пинка хорошего в грудь прямо даёт, к себе близко не подпуская. а в мозгу мысль одна лишь висит, и она пугает её сильно и до дрожи.

«сделай это ещё раз»

кристина напугана чуть ли не до смерти, но всё равно хочет. мечтает, чтобы вновь разбитые в кровь губы накрыли её, и жгучая горечь на языке металась неотёсанно. чтобы мычала в рот алый, и цепкой хваткой прижимала к себе за шею. индиго дурманила не хуже травки. крис, похоже, в сети эти попала легко и бесповоротно, но смертельно и до талого болезненно. она много чего бы хотела, но больше всего — чтобы андрющенко не послушала. впилась в уста раскрасневшиеся, зубами сжав до кровотечений, вскрыв все раны на них затянувшиеся и к себе притянула. дышала протяжно в лицо, за талию обнимала. и похуй что неискренне. похуй, что скорее всего, на её месте, она представляла другую или другого. похуй, потому что она уже связана железным ошейником на поводке у этой суки, что так не вовремя в жизни её объявилась. захарова возненавидела. ненависть плыла по артериям и венам, разлагая кожу раскалённую на куски. а душа разрывалась по мелким крупицам, отчаянно мечтая о том, чтобы её склеили обратно. кристина хотела забыть. не думать о вкусе крови солоноватой на языке, о желчи таблетки растворимой на кончике мускула его, желала не знать в помине — кто такая елизавета андрющенко. потому что она дрянь, которую хоть ищи лет сто, а найдёшь только тут. рядом с кристиной, обкуренную и улыбчивую, до звезды на небосводе счастливую и яркую. незамысловатую, обёртанную в фантик новогоднюю конфету, которую не разрешает есть мама до самых курантов. но кристина никогда не славилась хорошим поведением воспитанной девочки. если ей запрещали, она шла напролом и брала что хотела. да вот только лизу не то что не хотелось, на неё даже смотреть тошно было. так отвратительно, что в потугах сводило живот, и щёки наливались во мгновение жаром. так плохо, что хотелось то ли поддаться напору губ чужих, то наоборот, за первенство в борьбе таковой соревноваться. кристина смотрит — и чуть ли не плачет. от жажды своей, что сулила бы за собой лишь беды, а потому и утолить её ей было не позволено. а так хотелось. лиза разглядывает кристину, будучи почти вплотную от неё. они вновь держаться на опасной близости, и кристина ощетинилась вся, когда андрющенко созерцает на неё так охотливо, не исполнив её желания сильного. возникает мысль резкая, внезапная, плюнуть индиго в морду, и кулаками вытравить всё то, что ей в ней привлекло. эти губы, на вкус считавшиеся с гематомами на покалеченном теле, и запахом сырой земли, которая только на кладбище и бывает. эти глаза, что так тупо на неё пялились, стрёмными широкими зрачками, как бы крича о своём слабоумии. эти руки, сжимавшие тело её так легко и беззаботно, словно это проще простого — кристину захарову под себя прогнуть. индиго ничего о ней не знала, и это злило, потому что сама кристина считала, что знала об андрющенко всё. по крайней мере, за те короткие дни что они были знакомы, о ней крис знала больше чем кто-либо другой на месте их работы. эти жалкие сутки можно было сосчитать на ладони, и даже этого, наверное, будет слишком много. кристина так и жаждала большего. себе как вещь присвоить. как собачку на поводок связать, но получалось с точностью до наоборот. крис хочет смеяться истерически, и на глазах слёзы уже от абсурда выступают. — тебе ведь поебать. — шепчет укоризненно, в глаза дурманящие не смотря. — ты под веществами, и тебе охуенно. — плечами пожимает, в ладонях лицо раскрасневшее скрывая. — о чём ты. — даже не как вопрос, а утверждение, с губ слетают слова нежданные, сказанные на одном дыхании отрывистом. — а о том. мне сейчас от тебя избавиться поскорее охото. мешаешь. — в лицо бледное вновь взор свой устремляет равнодушный, и губ уголки вверх поднимаются, издевательски. а лиза и не смыкает вовсе, о чём там кристина сама с собой пиздится. мелит что-то про избавление и прочую ересь, а ей до этого пока самой нет дела никакого. в голове только бред дотошный, пронизывающий насквозь все живые-мёртвые клетки, а перед глазами пеленой стоит флёр, покровной тканью скрывая вещей огромное количество. например, шорох за дверным проёмом, и вяжущие глаза, за ними внимательно наблюдавшие. и только когда начали доходить до ушей ненавязчивые постукивания об поверхность, девушки взгляды свои на звука источник перевели. точнее, сделала это крис, а лиза всё ещё от пелены застеленной перед ней мучалась, за лоб себя спохватив, и натянутые вдохи-выдохи на скоростях выдавливая. очи мгновенно метутся к двери, и на мужчину средних лет натыкаются, и искры недобрые в голубизне ледяной проскальзывают, юркая тут же. — принёс ключи? — подбородок задирает, с губ влагу ладонью вытирая. лишь бы не заподозрили ничего о них. чуть потупившись, мужик сталкивается с фирменным захаровским взором, и ойкает моментально, встрепенувшись отвечая : — да! принёс! — слова свои так и сяк наверх в боязни подкидывая, ключи от машины рабочей протягивает, но всё же не воздерживается от взгляда, по-преступному подозрительно пытливого. кристина замечает это, и только зубы со скрежетом стискивает, стараясь сдерживаться. самое главное — ключи. и они у неё теперь есть. рабочий выходит из комнатушки, так же глазками стреляя в кристину и лизу, а первая на то матом его не обосрать пытается. и как дверь захлопывается, кристина выдыхает облегчённо, глаза свои на индиго поворачивая. а у той, словно начался приступ панический. кристина увидела, как та трясётся и задыхается, вздымая полой грудью, и то и дело руку ко рту подносит, сжимаясь вся от болей физических. лицо её скривилось в спазме мышечном, и слышно было, как ту выворачивают наизнанку, от тошноты непосильной. крис реагирует сиюминутно. тотчас же молниеносно оказываясь рядом с андрющенко, и за щёки её хватая, по ним ладонью бьёт, смотря с долей страха. лиза отвечает ей взглядом затуманенным, и ногами трясущимися на неё вываливается, не в силах уже стоять на собственных двух самостоятельно. волосы мокрые на плечо её спадают, и захарова наверх андрющенко подкидывает, на спину свою, спеша к кулеру с водой. с неимоверной дрожью в руках льёт в кружку железную воды по самый край, и кареглазую на стул усаживает спиной, следя, чтобы не упала ненароком. скулит в ужасе, головой мотая отчаянно, и в горло девушки жидкость прозрачную льёт, из раза в раз. с первой кружкой закончили. идёт уже вторая, а за ней и третья, и четвертая и пятая. и вот на шестой, что-то да и выходить из неё начинает, и крис мгновенно тазик чей-то под руки берёт, к индиго в спешке поднося. та наклоняется, и характерным бульканьем изнутри разрастается, прежде чем щёки свои надуть в последний раз, и не выблевать всё окончательно. рвота выходит из лизы именно так, как показывали в американских несуразных фильмах о школьниках. под чем-то, в месте малознакомом, и девушкой, что так любезно держала её за волосы, чтобы те случайно в рвоте не искупались. лиза блюет, и кажется, готова вырвать все свои внутренности. желчь крайне проблематично царапает её за грудки, словно таким образом пытаясь отомстить и отыграться, а легче не становилось. она вся вспотела, и кажись, вновь температура у неё поднялась. звуки, лизой издаваемые, проносились по всему гаражу, слух всех работников ублажая. в особенности крис, что держалась с нею рядом, и видела всё в подробностях мельчайших, ничего из виду не упуская. она с выражением лица стальным смотрела, как выходит изо рта желудочная желчь, вызванная из-за двух маленьких таблеток. рвота стекала по лицу её в таз пластмассовый, иногда, крупными каплями всё же спадая на воротник рубашки, пачкая её. лиза содрогалась в конвульсиях сильнейших, при каждом новом тошноты приступе. глаза несчётно слезились, и нос жгло в зуде сильнейшем. темноволосая в судорогах спину свою изгибает, в моменте согнув локти к сиденью стула, и приподняв наверх голову разгоряченную. дышит тяжело-тяжело, и охрипы сдирают кожицу горловины нежной. кристина смотрит с долей страха, что сейчас опять начнётся. но всё до сих пор тихо, и лишь слышно неуравновешенное дыхание андрющенко, что теперь боялась не меньше кристины повтора этого страшного опыта. — ты как? — неуверенно спрашивает кристина, на место тазик ставя, и волосы чёрные в хвост незаурядный завязывая. пальцы проходят сквозь влажные прядки, и тянут их на себя сильно, в отместку. чувствует, как тело чужое жаром пробивает, и вновь боязно становится. вдруг опять тоже самое случится? — как видишь, — начинает, сглатывая, и глаза дрожащие прикрывает. — превосходно. — усмехается криво, шикая чуток, когда руки грубые голову её на себя тянут насильно. лизе как будто снова лучше стало, и бояться нечего. но знала кристина, что припадок от таблетки может наступить и вновь. в любой чёртов момент. и в идеале надо было бы позвонить в скорую, где ей бы оказали серьёзную помощь, промыв желудок и мозги на всякий. но для крис это грозило несколькими годами тюрьмы за хранение наркотических веществ в достаточно крупном размере. и конечно, идея пойти к зечкам захаровой абсолютно не прельщала. потому, она губы шелушащиеся облизывает, и одаривает лизу взглядом многозначительным, взмахом головы побуждая ту встать. а лиза и возразить не может. соглашается на всё, и с помощью рук захаровой сильных, сквозь щемящую душу боль на ноги встаёт, измученно обводя глазами комнату, и за ней послушно направляется, не смея сказать и слова поперёк. ощущение стояло такое — словно вытрахали её вдоль и поперек, и был это даже не конец пиздеца, а только самое его начало. лизе кажется, она сейчас разорвётся по частям от измывающихся над тельцем тощим ножей, то есть чувств болезнетворных, за которыми могли последовать и случаи пострашнее. у неё ноют рёбра, позвоночник, таз, пальцы, шея и мускулы. легче перечислить то, что у неё не болело, а как правило, таких мест у лизы сейчас не было вообще. она пошатываясь шла за кристиной, что тихо молча натянула на неё куртку с шапкой, смотря всё время куда-то мимо. словно избегает. а девушка и не против. в момент этот, во рту такая горечь стояла, что лишь одно столкновение с собеседником нежеланным, и вылилось бы на него всё то дерьмо, что она так усердно прятала ото всех такое долгое время. настроя никакого не было совершенно, и лиза молилась богу, чтобы побыстрее заснуть, и по возможности, не проснуться. только один существенный плюс во всей этой ситуации проскальзывал : лиза о хиккане забыла. уйдя в проблемы иные, от своей самой глубокой раны трусливо сбежала, на другие внимание своё ориентируя. и когда настойчивые вибрации телефона бьют в ухо во время завода мотора машины, она лишь звук на нём выключает, и не думая что-либо предпринимать. наверное, даже хорошо, что от него на нечто насущное переключилась. и хоть блевать от наркоты было совершенно не воодушевляюще, и даже не красиво и романтично, как любят иногда показывать в видеороликах в социальных сетях, но таковой наркомания никогда не являлась и не будет. честно, лиза и не думала изначально даже, что наткнулась не на лекарство бракованное, а настоящий запрещённый препарат. осознавание этого будоражило кровь, заставляя глаза неожиданно округляться, а брови подниматься в удивлении вверх, и сворачиваться в виде дуги забавной. андрющенко лоб свой горячий к оконному стеклу японской машины прикладывает, с немым наслаждением упиваясь прохладой, что противопоставляла температуре тела её собственной. глаза стеклянные направляет на вид уличный, и сквозь смог этот что-то да разглядеть пытается, отчаянно очи щуря уже в темноте вечерней. алый закат постепенно сменялся на полотно предшествующих сумерек, что во мраке озаряло всё существо земное россыпью веснушек-звёзд, хаотично разбросанных по холсту небосвода бесконечного. и как бы не ломило тело, и не хотелось просто взять и заплакать от собственной ничтожности, лиза не могла тихо не восхититься красотой этого чистого неба. в голове будто бы засела замертво жидкая каша, пропитывающая все мозга её извилины, обузой жалкой оставшись мешаться там, и жить нормально так и не давая никому. андрющенко сжимается с силой в сиденье кожаное, и нарочито взгляды многозначные на захарову за рулём кидает. та держится бодрячком, явно находясь тут в своей стихии, а на разговоры ту и не тянуло, кажется. а лизу ещё как тянуло. ей так хотелось обсудить всю ту хрень, за последние часы произошедшую... чтобы хотя бы самой себе объяснить, те минуты временно помутневшего рассудка, и с чистой совестью уложившись спать на матрасе, не думая о том, что сегодня она девушку чужую поцеловала, не имея к ней чувств никаких. это убивало, заставляя себя начать ненавидеть ещё сильнее. лиза уже возненавидела. словно она в те моменты была сбежавшим из цепи собакой с бешенностью, что спуску никому не давала. тяжкий стыд прилип к лицу, но лиза всё равно упрямо ищет разговора с крис. — спасибо. — обычная еле выведенная благодарность, сошедшая с уст искренне, но звучавшая со стороны как очередная формальность. — не за что. я всего лишь дала тебе выблеваться от моих же наркотиков. — упирается взглядом хищным, дыру во лбу пытаясь пробить. лиза в растерянности теряется, не зная, чем же на колкость эту ответить. мыслей настойчивый табун её не отпускал, каждая хотела внимания, каждая тянула её за собой вниз. зла на кристину андрющенко не держала абсолютно, к тому же, это был её выбор : «принять таблетку или отказаться от неё» и лиза выбор свой сознательный сделала, в очередной раз доказав, какая она дура. плевать ей хотелось на то, что употребляет захарова. плевать хотелось на то, что ударила она её в неоправданной злости порыве. плевать хотелось бы и на всё остальное, в особенности на поведение собственное. но в моменте сделать вид, что поцелуя того не было — невозможно. они обе помнили обо всём, и только у одной внутри от чувств в животе томило, пока другая хотела лишь забыть об этом поцелуе поскорее, вместе с днём этим развалившимся в пух и прах. брюнетка была вторым типом. отрицать того, что крис пугала её так же сильно, как и неизвестность что рядом с ней стояла — нельзя. стоило им на опасной близости обеим сойтись, происходила настоящая вакханалия чувств и способов их убийства. лиза языком по подбитым зубам и опухшим дёснам проводит, мысленно скукоживаясь от ледяного молчания что в машине висело. взглядом в руку чужую впивается, рассматривая завороженно выпирающие вены и мозоли многочисленные. перед глазами всё та же сцена играет. она и кристина, и то, как же андрющенко дошла до такого. ведь видела тогда девушка перед собой вовсе не захарову. а монстра своего личного, того, кто мог её вытащить из состояния тяжёлого, так же легко, как и погрузить туда обратно с головой. уже и не секрет, что те касания грубые, нетерпеливо-опасные, напоминали о нём. ей в захаровой омутах голубых, чудились другие, так давно потерянные, но всё ещё любимые. она волосы девушки в руках своих сжимала, представляя на их месте чужие, и впивалась в уста красные, в надежде почувствовать вкус губ солёных, которых когда-то горько слезами оплакивала от поцелуев насильных. вдыхала запах одежды кристининой, и ясно на коже ощущала его. холодный, стальной аромат беспечных бед. дешёвые сигареты и алкоголь. слишком большой всплеск чувств и эмоций, что те уже из чаши весов расплескиваться принимались. лиза нагло солжёт, если скажет что ей не понравилось. с одной стороны, андрющенко даже хотелось повтора произошедшего. но не с той девушкой, в чьих прикосновениях она таяла сегодня. нет. её единственная болезнь — это он. и пока не получится из головы полностью вытравить его, даже не подумает на близость с кем-то ещё. это обуза её и груз, который она скинуть с плеч своих должна самостоятельно. нет смысла в том, чтобы заглушать любовь не сошедшую новыми людьми, ведь это откровенное пользование и мерзость. — так, я тебя сейчас до дома твоего довезу. а там уже сама, договорились? — спрашивает кристина, зрительного контакта всеми силами избегая. — договорились. — спустя пару долгих секунд, отвечает и вздыхает уныло, глаза уставшие закрывая. потирает плечи в ознобе, и едва стучит зубами от холода, подёргиваясь. пальцы захаровой щёлкают кондиционером, обрывая потоки льющегося воздуха. кареглазая кивает с некой благодарностью, по прежнему на крис не смотря. она всё ещё изредка подрагивает, и словно током тело пронзают мурашки, съёживаться заставляя. горло, совсем недавно выводившее из себя желчь, неистово горит, и девушке сглатывает затруднённо, морщась от першения этого. силы все будто в униль сбросили, оставив лизу одну с колен вставать трясущихся. судорога не отпускает кисти тощие, и те колебались ежесекундно, спазмами внизу живота сопровождаясь. а андрющенко даже бесится. нос кривит, хмуря брови, и пальцы свои скрещивает, унимая дрожь. тело полностью всё ещё не отпустило. звуки чужеродные до сих пор бились об виски болезненно и сильно, и хрупкая девушка не могла не впасть в транс своеобразный, сосредотачиваясь на рёве машин и толчков собственного сердца. она кружилась на яркой адреналиновый карусели, в любой момент грозясь вылететь оттуда с раздробленной черепушкой. а перед лицом всё плыло, переливаясь пятнами смутными, и давя на удручённое сознание своей абсурдностью. на минуту показалось, что падшая духом лицо чьё-то чужое в окне машины увидела, и вся встрепенулась, в страхе скользком к стеклу поближе премыкая, дабы разглядеть пришедшего. щурит глаза карие, и в темноту глухую вглядывается судорожно, опасаясь подозрений своих же. рыскает пытливым взглядом во мраке, пока голубоглазая с управлением транспорта разбирается, не замечая переменившегося настроения спутницы. а оно очень даже сильно покачнулось, и паранойя встретила андрющенко радостно-приветливым возгласом, хлопнув рукояткой по макушке. очи тёмные бегут направо и налево, в поисках того, за что взглядом мимолётным зацепились, и забыть не смогли. брюнетка рвёт и мечет, ведь точно знает, что не привиделось ей ничего, и уверенно на своём стоит. краем взора своего прошлась по рыхлым кучкам снега белого, и вдруг на ближе стоящем дереве остановилась, прожигая его пытливо. от усердия даже дыхание спёрло.

там стоял кто-то, исподтишка за ней наблюдая.

тогда-то темноволосая и приходит в состояние оцепенения, взирая на кору белоснежной берёзы, и буравя точку желанную, высиживая, как курица-мать. она точно увидела кое-кого, и этот кто-то впивался наведенной камерой на неё, её за забытые триггеры дёргая. ногти вонзаются в кожаное сиденье, и девушка в ужасе молчаливом забывала воздух глотать, нацелившись лишь на вспышку цифровухи, что вглядывалась на неё с угрозой. лиза опасность исходящую чуяла, и согнувшись в охрипе, слова не желавшие из уст выходить в виде рьяного ропота показывала, взглядом вонзившись в белый свет невдалеке. а шума, как назло, копошилась внутри вещевых ящиков, что-то под нос бубня, и не было той дела на странного преследователя с беспрестанно обращённой к ним аппаратом. безмолвно, андрющенко внимание к себе привлечь стремится, а в груди застрял ком, не дававший и буквы из себя выдавить.

девушка знала, кто следил за ними.

та же облупленная и вымученная жизнью видеокамера, присутствовавшая почти во всех её жизненных интригах и мелких трагедиях. даже сейчас, спустя прошедших несколько лет, так же покорно снимала её, словно и не изменилось ничего за то долгое время. глаза слезятся немощно, и брюнетка их оторвать от него не может. «это правда ты?» — проносится в голове с бешеной скоростью, когда свет лунный точно нехотя на макушку за деревом падает, обнажая вид на волосы косматые, и как в фильмах ужасов, он выходит из под незамысловатого укрытия, показываясь уже полностью. высокий и тощий. как всегда, в незастегнутой старой куртке из полиэстера, и без шапки, что закрыла бы обзор на раскрасневшие кончики ушей. мнимая улыбка, натянутая до губ острых углов, и чувство грёбанного превосходства. даже так, записывая её без разрешения на каком-то, похоже, очередном стриме, он возвышался над ней на целую голову просто пронизывая её оценивающе, будто стеклянными глазами, и ей, безусловно, хотелось сгореть под этим взглядом и не вернуться. захарова матом ругалась, совсем не замечая мужчину, что буквально следил за ними, с верной цифровухой в руках. лиза знала, кристина бы убила. возможно, было бы очень приятно слышать, как у того хрустят кости под этой скромной японской машинкой. возможно, она бы улыбнулась, глядя на лицо бездыханное, и слезы бы в честь его не пролила. возможно, наконец-то дышать стало бы в разы легче, и лёгкие перестали бы вдыхать ежедневно погань отвратительную, страдая потом около двери врача. но в душе, если капнуть чуть дальше слоя обид, андрющенко обрадовалась как никогда.

снова он.

«значит, ему не совсем плевать?» — летит в голову дрянную догадка, в которую она и сама верила мало, но оно грело сердце, и заставляло кровь бежать по венам быстрее, а пульс стучаться сильнее. эта, скорее далёкая мечта, пробуждала её полумертвых бабочек в животе. с ним у неё всегда сводил желудок и коленки тряслись неимоверно. хотелось подчиниться и пойти следом, ластиться, чтобы похвалил и пригладил, усмирил как котёнка дикого, и шёпотом произнёс издевательское : — тюрьма плачет по моей милой лизоньке. лизонька. она запомнила в деталях, как двигались его губы, когда он бормотал эту форму имени. и даже сейчас, девушка смотрела в окно, и по губ взмаху могла услышать то самое противное :

«лизонька» — тянущееся из уст его постоянно, когда они ещё были.

кажется, хилая девушка была уже готова стать единым целым с креслом авто, так сильно она вжилась в него, что даже кристина брови наверх подкинула, на спутницу свою кинув взгляд мимолётный. холодный пот стекал по спине, пока темноволосая взирала на него, что с таким лицом непринуждённым камеру свою на неё направлял. лиза вся съёживается, вновь как во времена былые от записи желая убежать. ощущение стояло такое, словно они и не расставились, и всё было как раньше. лёша снимал её и улыбался, а той ещё предстоял тяжкий путь лечения в психологическом центре, от таких вот «игр». — ты чего? — вдруг доносится до ушей голос захаровой обеспокоенный, и андрющенко точно с кошмара невероятно долгого очнулась.

взор свой на светловолосую бросает, сглатывая судорожно. теперь её даже не трясет, она сидит будто статуя, замерев в тупом онемении. слова выходят из горла глухим скрежетом, явно не желая быть услышанными. — увидела кое что там. — и голову обратно к месту, где он стоял поворачивает, вновь замолкнув. кристина любовь индиго говорить загадками не зауважала, и с гримасой недовольной так же как и она к окну череп повернула, ожидая какого угодно цирка. андрющенко давится в ступоре своём, разрастаясь громким кашлем, подобно поперхнувшемуся. а светловолосая в досаде пальцами до переносицы дотрагивается, глазами быстро-быстро хлопая, недоумевая.

около дерева, на которое индиго указывала, было абсолютно пусто.

— от экстази иногда глюки ловишь, тема не очень. — бросает кристина, вернувшись к рулю, и ногой на педаль газа нажимая. рёв мотора бьёт по мочкам ушей, а слова девушки пронзают не хуже наточенных лезвий. — ты думаешь у меня галлюцинации? — усмехается истерически слегка, отворачиваясь от захаровой. — похоже что так. — отвечает коротко, и руль в сторону нужную поворачивает, машину направляя. они едут по ровному асфальту центрального питера, и тишина ублажает слух. карие глаза держаться закрытыми, а перед ними всё лицо за столь время долгое всплывшее внезапно играет, и губы девушки смыкаются, и вздоха лишнего из себя не выводя. из уст шумахера маты развязные летят, как только они выходят за окраину — в их сторону петербурга. там где нет той красоты архитектурной, и где серые панельки да избы затхлые — единственные доступные для людей строения. лиза по памяти шепчет название своей улицы и подъезда, мысленно всё ещё находясь у ворот автомойки, в кромешной темноте, а рядом он. и он теперь всегда с ней. куда бы она взгляд свой не направила, везде ей чудятся глаза цвета стали и чёртова камера. от этого страшнее вдвойне. вдруг он теперь знает где андрющенко живёт? «а вдруг отныне всё будет по другому?» — опять думает темноволосая, разрываясь между «люблю» и «ненавижу». закусывает в отчаянии губу, стараясь не коснуться головой верхушки кресла, и не заснуть мертвым сном прямо тут. со скоростью света летят одинаковые на вид многоэтажки, и кареглазая даже свою хрущевку изначально не признает, подумав, что это очередное такое же жилище что и все предыдущие. выходит из машины, перед выходом прошептав еле слышное : — спасибо. захарова кивает, и впервые за час последний смотрит индиго в глаза. она с тяжестью будто килограммовой дверь в подъезд свой родной открывает, и снова этот приторный запах в себя заводит, за день один успев по нему соскучиться. ноги еле за собой волочит, и когда у квартиры своей родной останавливается, вдруг потупившись. тяжёло руку наверх сводит, и кулаком по выпуклой поверхности бьёт, созвучно с ним бормоча : — откройте. стоит так минуты две, слыша за дверью копошение, и только тогда понимает, что вход не запертым оставила. — блять. — слетает изнутри, и когда кисть уже к ручке метталической тянется, проём распахивается со звуком резким, норовясь сбить её с ног. на пороге стояла малышенко. в той же уличной одежде, и распущенными волосами каштановыми. она смотрит снизу-вверх ошарашенно, и вид помятый явно. — ой. — доносится до лизы, и она взгляд свой на источник звука поднимает, заранее зная кого увидит. зелёные глаза один на один сталкиваются с карими, и один чёрт знает, о чём им предстоит поговорить.