october actions

её ничтожное тело, кажется, и не принадлежит ей больше. оно не храм, перед входом в который, ты настоятельно помоешься и помолишься, дабы не осквернить место это священное. ты наступишь на него грязными ботинками, нещадно давя на самые болезнетворные точки, упиваясь видом истощенным и желая лишь одного — добить сильнее. и к этому вполне можно привыкнуть, если ты относишься к телу своему не как к закрытому монастырю, а как, например, к проходному двору. не тебе решать, что делать с собой, за тебя это сделают окружающие, помаячив между выборами :

«использовать» «оставить»

и большинство останавливаются на первом, потому что так проще. легко утолить свои зверские желания, и скрыться, как волки прячутся в гуще леса. не стоит огромных усилий, взять и отыметь, не говоря ни слова, а после уйти ничего не сказав. проще простого, разбить стеклянный сосуд, а после обвинить в этом его самого. без труда можно обмануть, заманить и бросить, и не думая о том, что человек зависит от тебя как на привязи котёнок. никто не хочет корпеть над тем, чтобы склеить уже сломленное, и бесцеремонно поганят то, что изгажено ещё сильнее, ублажая свои принципы насильственные. никому нет дела до маленького комка боли и одиночества, они видят одно — оболочку. пустую, свободную, и ту, которую надо чем-то заполнить. наркотиками, алкоголем, сексом, ощущениями острыми. да поебать. она твоя, лежит ничейная около ведра помойного, так возьми. присвой её себе, а разрешения не спрашивай, кому может быть нужна грязная шавка в виде кукольного тряпья? в этом и заключается вся жизнь виолетты — в том, чтобы заполнять себя из раза в раз всё большей болью, потому что по-другому, не выходит от слова совсем. она пыталась быть хорошей, наслаждаться короткими минутами счастья и хвататься за ту чистоту, что ей изредка предлагали. но не умеющая удерживать за собой просветы искренности девушка, просирала всё из раза в раз, пачкая вложенную заботу своими татуированными пальчиками. душила, затаптывала буквально тех, кто когда-либо пытался помочь. может, помощь их была неправильной, либо она уже так безнадежна, что лучше уйти и оставить, чем дальше за неё бороться. вилка понимала, что стоит на грани, уже когда в квартиру бывшего дилера поплелась, за дозой очередной. забив на то, что обещала завязать, и в общем, держаться подальше от веществ на некоторое время у неё неплохо выходило. но опять же, то что испорчено, вычистить нельзя, только глубже втаптывать в себя грязь и в ней же и задыхаться, гадая, это глупый финал или за ней последует очередное спасение? в обкуренной спальне мысль висела идентичная. лёжа на грязном матрасе, вдыхая запах сигаретного дыма и алкогольного пойла, она думала — конец пришёл. не может же насилие повторяться в её жизни на постоянной основе? и лучше умереть в одночасье, чем пережить это на себе ещё раз. те же хаотичные толчки, скрученные в спазмах, и жар, что каплями дождевой воды катится по оголённому телу, унизительно обжигая нежную плоть. но это происходило, и вновь ей семнадцать, она на лютом холоде, вся дрожит и мокрыми глазами смотрит на гибель возможную — свой кошмар наяву. её страхи оправдались, он вернулся, и теперь не отпустит, зубами вцепившись в глотку. опять девушке доказали, что никогда на свете она не будет в безопасности. всегда найдётся что-то или кто-то, готовый с радостью разнести твоё существование в щепки, показав, что это ещё не самый пиздец который ты пережить способна. «то, что нас не убивает, делает нас сильнее». — ложь чистой воды, потому что шатенка не откинула тогда коньки, но в душе умерло то, за что можно было бы сражаться в этом свете. в ней умерло умение разделять к себе плохое, от хорошего отношения. нет, что вы, с виолетточкой можно поступать как угодно, она поймёт и простит, но вам нельзя и посмотреть на неё криво, иначе маты полетят со скоростью огнестрельного оружия, и вселенская агрессия посыпется словно снег на вашу милую голову. ибо душе той разбитой, неясно вообще, как теперь людей к себе подпускать. она не верит никому больше, но одновременно раскрывается миру как книжка раскрытая, маня своей доступностью. и видение девушки на то, кому можно доверять, а кого нахуй посылать, всегда было остальным непонятным. малышенко позволяла подходить к себе ближе ущербам и уродам, проводила с ними время и дальше, даже нуждалась в таких как они. ей было нужно, чтобы они встряхнули её, заставили понять, что она тут, и до сих пор жива с помощью насилия в её сторону. она терпела побои от своих «друзей». неоднократно отвечала им тем же, но не уходила. держалась как собачка за хозяина, без них жизни своей дальнейшей не представляла. виолетта не знала жизни, где её когда-либо любили по-человечески. просто так, без наркотического кайфа и алкогольной комы желали быть с ней рядом, заботились показушно не для того чтобы затащить в койку или посмеяться над ней, а потому что она важна. нужна. грязи в прошлом так много, что хотелось содрать с себя кожу и залечь под кипяток, только бы забыть те дни ада кромешного. перед глазами всё те же квартиры дымные плыли, где вилка чуть ли не полжизни провела, с затуманенными глазами упиваясь взглядом в потолок, с улыбкой сумасшедшей на губах обветрившихся. там, где её всегда ждала доза в награду. за поцелуй с той самой девушкой в засос перед всеми, сворованную в супермаркете еду, и просто за дикости, которые они забавными считали. малышенко выполняла все «приказы» безукоризненно, всегда на все слова поддакивала и шла напролом, представляя заранее, как на столе будет лежать дорожка заветного «мяу-мяу», и жизнь вновь заиграет долгожданными красками. так текли пара бездумных лет, и что-то откосило её за то время нехило. не могла больше похвастаться здоровьем крепким, и самочувствием на вышине находящейся. всё что мы делаем по глупости, когда-то нас и задавит, как мышонка, и шатенку это стороной не обошло. двадцать один год — ещё молода, а недугов, кажется, на всю страну вместе взятых хватит. их количество бесчисленное, за два десятка с лишним лет накопилось не мало, давя грузом тяжелейшим на спокойное дальнейшее существование. каждой, была присуждено отдельное место в памяти, которой храниться в ней ещё долго. как во времена школьные. она вся в судорогах тряслась на полу у себя дома, и мама со страху хотела упечь её в наркологичку в первый раз, и только когда старшеклассница ей все уши наплела про нехватку обмена веществ, та успокоилась, купив дочери таблетки бесполезные, что те даже принимать не стала. или как в том же возрасте, у неё передоз первый при матери случился. вынюхав порошка неизвестного через ноздри, эффект последовал незамедлительный, и уже через минут пятнадцать она лежала, завалившись на полу холодном, трясясь в удушье сильном, и зрачки расширенные о делах страшных говорили. сердце в груди билось раз в десять быстрее обычного, и хотелось задохнуться хотя-бы от галлюцинаций, пробивающих юную голову. руки, потряхивающиеся в мандраже, сами себя сдавали, и тысяча двести один стон успел сойти с губ, прежде чем она замолкла внезапно и резко, как при нажатии кнопки телевизора. елена, до этого в стену кричащая, прервала свои оры, дабы проверить, что там с дочерью дрянной приключилось, раз она утихла неожиданно. и как ногой своей женщина за порог комнаты девушки вошла, то лицо тут же в выражении ужаса чистого исказилось, а сердце пропустило пару ударов мимо в безмолвном страхе. честно, она так заебалась уже. хочется бросить употребление, но сил никогда не оказывается в ней достаточно. бросает на половине пути, наклоняясь к амфетаминному счастью вновь, и отступает перед слабостями собственными. на этот раз, даже жёстче чем в последний. дорожка белого порошка лежит прямо на рабочем столе, и скрученный в трубку листок с символично выведенной пятёркой покоится перед носом, готовясь принять. раз. кокаиновая сладость бежит из ноздрей, распространяясь далее по телу всему. два. иней по тканям мозга со скоростью неимоверной съезжает, что конечности в ознобе трястись принимаются. три. секунды длятся словно вечность, но после них идёт то, ради чего вообще можно было существовать ежедневно. а именно — ради долгожданной эйфории. зрачки в глазах зелёных в моменте разрастаются в размерах, перекрывая почти всю оболочку цветную, и раскалённый углями воздух сдавливает грудь. тело, будто невесомое, и вновь этот тремор мелкий, как маленькая досада её вечному счастью в моменты употребления. горечь залегает в ноздрях, перекрывая к кислороду доступ, и девушка ртом дышать принимается, губами хватая глотки редкие. слишком хорошо — не верится даже, что экстаз силы такой вообще на земле существует. она улыбается, сквозь галлюцинаций смутную пелену, и по спине вибрации колеблющиеся проходят, и точно душу из неё вытряхивают. ничего не слышно. только малышенко и кокс, один на один в этом танце сумасшедшем. глюки застилают взгляд здравый, и девушка робеет, сжимаясь с силой в стул. пальцами хватается за поверхность её, не замечая, как белеют костяшки. блаженство, дурью вызванное, девушку полностью в себя окунает. и теперь ей невъебически хорошо и нереально. но что-то, всё же изменилось как по щелчку пальцев. слишком быстро удовольствие растворилось, не дав и половинки себя вкусить, что разочарованием одним школьнице послужило. из уст алых стон отрывистый выходит, когда пронзительная боль в грудине нарастает, давя на неё цепями железными. и на одной груди она не заканчивается, распространяясь всё дальше, словно борьба за территории внутри её организма проходила несусветная. чувства колющие пошли отныне на руки онемевшие, пропоров их до полос ярко-красных. скулёж слетает с губ злостным табуном, когда дышать становится всё тяжелее и тяжелее, а те рывки воздуха, что она ловила иногда, терялись где-то вдалеке, так в неё и не попадая. злость тело слабое преисполняет, и шатенка попытку со стула жалкую встать принимает, внимания не обращая на мираж на горизонте растянувшийся. ноги путаются друг об друга, и виола падает корпусом всем на пол твёрдый, всё ещё со звенящими в ухо видениями странноватыми. лоб со звонким звуком встречается с ламинатом, и на коже белой ссадины немногочисленные впечатались, отпускать не желая. а сил на то, чтобы встать, больше не оказалось. она хватается за сердце, когда боль стремительная разрастается, и на плечи давит грузом непосильным. недомогание растет, возрастает в массы, и теперь новые участки отдают огнём, стоит только коснуться их подушечкой пальца. скулит. челюсти болезненно сильно сжимает, за волосы себя дёргает, лишь бы перекрыть то, что чувствует. пытается крик протяжный из себя вывести, но из горла выходят только жалкие хрипы, и то с трудом. стон за стоном, и вот ей уже трудно дышать. странный комок застревает в горловине, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть. тело, как при треморе потряхивается, и со стороны всё выглядит как передоз очередной. но это было не так. почему тогда виолетта чувствовала, как сильно пульсирует собственное сердце, и как же жарко ей стало в один момент, что вся футболка мгновенно липким потом прилипла к спине? и по какой причине тогда тяжело давались телодвижения любые, кольцами спазмов сдавливая живот? тошнота идиотская подкатила незаметно, заставив её согнуться в три погибели на половицах прохладных, и зябкий холод на линии позвоночника ощущался яро, мурашками пробегая по раскалённым косточкам. жжение в области грудной клетки увеличивалось в дециметрах, и хотелось просто-напросто из тела своего выйти, лишь бы сдавливания этого не замечать. усталость пробивает юное тельце, вынуждая закрыть глаза и заснуть вечным сном. ви ладошку ко рту прикладывает, когда чувствует, как рвота по гортани съезжает, норовя выйти из неё, желчью обжигая стенки трахеи. отчаянно вслушивается в собственное биение ускоренное, не подмечая никаких звуков внешних, и зажмурив глаза, принимается считать секунды, как до точки отсчёта, о значении которой сама не имеет понятия малейшего. становится страшно панически. мысли не радужные роем бабочек стремятся выбить из неё всё спокойствие взмахами адских крыльев. горечь к нёбу прилипает, вкус едкий раздаётся на кончике языка, а яростные постукивания в дверь становятся громом средь бела дня. сипение короткое на губах замирает, и темнота вуалью полупрозрачной взгляд отрешённый затуманивает, вид на мир всякий перекрывая. вздрагивает. и вздох последний издаёт, прежде чем ресницы мокрые накрывают щёки побледневшие, в путь последний провожая.

есть ли жизнь после смерти?

вопрос, наверное, самый волнительный, будоражащий умов бесчисленное множество. каждому человеку интересно, что его ждёт по ту сторону. и практически любой, не хочет верить в свой конец, предпочитая религией отмахиваться. и нет в этом зазорного ничего, но одно большое но. никто никогда не узнает, как на самом деле гибель неминуемая человеческую душу к себе забирает, навсегда оставляя в своих цепких объятиях. ты обязательно упустишь момент, когда коса смерти разрубит твою голову, и твоим голосом не будет сказано больше ни одного слова. оглянуться не успеешь, как жизнь уже прожита, и остаются секунды считанные до начала конца. но у малышенко, эта минорная нота зазвучала слишком рано. ещё пара десятков биений сердца, три вдоха и три выдоха, пятое на счету моргание, и она словно не дышит. обмякает на руках у матери, пока та, безудержно глотая всхлипы сухие, судорожно помощь первую ей оказывает. скорую набирает пальцами дрожащими, и под язык таблетку нитроглицерина кладёт, считая нервно пульс, и одежду лишнюю с неё стаскивает, молясь об одном :

чтобы скорая подоспела вовремя.

глаза зелёные на выкате и конечности немеют, не в силах пошевелиться. перед ними рябь и полосы, не понятно как, плывущие по пространству, и внимание всё её на себя привлекая. виолетта не видит маму, не может смотреть на слёзы льющиеся из карих глаз. слабость и боль заполняют собой все доступные границы, не пуская внутрь ничего больше. чувствует, как шершавые женские руки снимают с неё мокрую от пота рубашку, и кожа тонкая мгновенно дрожью мелкой накрывается, пульсируя. приподняться пытается, но с весом собственным не справляется, и валится вновь, лбом сталкиваясь с паркетом твёрдым. тысяча ударов сердца в секунду, а может их было лишь десять? малышенко об этом знать не знала и не думала. потеряла счёт времени, лишилась всей координации и веры в подлинность свою. всё смешалось, пестрило и опасностью вплоть до испачканных обоев веяло. на душе тревожно и муторно так, что хочется вывернуться наизнанку. слишком много давления на живот, и вилка скручивается, лицо в пол опустив. извивается, шипит, дышит болезненно и скулит жалобным воем. хрипы выходящие сами собой, болью в плечах, руках, шее и линии челюсти сопровождаясь. она нагибается, в полном незнании что творит, и как с собой управиться. горланит, впиваясь ногтями в свои же колени, и плачет, того не замечая. в голове острым страхом пронизанной, только одна мысль единая протекает вдоль и поперёк, заставляя задуматься.

а я умру?

теперь, это звучало очень правдоподобно. даже правдивее того, что она выживет. что у неё ещё есть шанс на это. впивается взглядом неясным в худые ладони, и думает, что это, возможно, последний шанс их разглядеть по достоинству. каждую вену выпирающую, костяшки побелевшие и ногти до крови загрызанные.

а я умру?

очень хочет спросить об этом напрямую, но слова только всхлипом развязным из горла вырываются, так и не соединившись в вопрос единый.

а я умру?

и кажется, это правда конец.

повсюду трески и рёв. видны бурлеска ужасающие взрывы. тошно неимоверно сильно, и хоть слабость пронизала клетку каждую, внутри словно копошилось что-то, что нужно наружу выпустить. вокруг тихо чрезмерно, и впечатление унылое складывается, что она тут одна во всём свету белом. тишина вынуждает выть про себя, кричать и плакать, чтобы к себе притянули и овеяли барьером защитным. не чувствует себя в меру в сохранности. не холодно, не жарко, на душе пусто и падко. желает кожу с себя стянуть, раствориться или исчезнуть просто напросто, а проснуться уже другой. забыть обо всем произошедшем. не помнить больше, ту боль устрашающую в районе груди, когда думаешь, что не выдержишь силы этой и секунды последние провожаешь.

—

виолетту на скорой увозят. на руках несут, а она вся потная и ослабевшая, только и делает что дышать размеренно пытается, руку тонкую свесив к низу. барахтается, когда её на носилки мягкие укладывают, языком заплетающимся несёт ересь всякую, что сама принимает за слова смыслом наполненные. никто и разобрать не может, что она там бормочет, и только тихо-молча рот ей зажимают, чтобы не пиздела. а потом её рвёт. и рвёт очень даже сильно. блюет, под внимательным надзором медбрата, и из состояния полной пустоты, всё в вещи ещё более страшные переросло. желчь с напором диким струиться изо рта, стекая дальше по подбородку, и короткие обрубки волос рвотой покрывались, издавая зловония ароматы. девушку потряхивает мимолётно, и страшно ей неимоверно. тысячи вопросов, и все они вынуждены быть скрытыми. и без того порожнего желудка будто выкачивают силы последние, лишь бы не выдержала шатенка, и сдалась, опустив руки. чтобы нос повесила, смирившись с тем, что конечная уже близко. а виолетта поверила. взбрела себе в голову, как истину последнюю, и смирненько так, трясясь от паники белого света дожидалась.

—

проходят минуты долгие до больницы, в сопровождении с выворачивающейся наизнанку малышенко, и её глухих всхлипов, что та глотала каждый раз, как слёзы уже с желчью смешиваться начинали. она уже конечностей своих не чувствует, ощущая, как те онемели. тошнота прошла на минуты короткие, позволив глотнуть воздуха каплю, а дальше — как в тумане. врачи, врачи, из кабинета в кабинет, таблетки и уколы, уколы и таблетки. по кругу из комнаты в комнату, проверки и обследования. разговоры с докторами и гнетущее чувство одиночества. недосказанность висела в воздухе. ей никто толком и не сказал, а что собственно произошло? девушке, в ночь ту страшную сама смерть чудилась, а сейчас ей никто не хочет ничего говорить, считая, что так будет лучше. но это была совершенно идиотская авантюра. потому что вилка своего добивается всегда.

—

палата в которой она лежала — выкрашенная в тусклый зелёный цвет, редко когда освещаемая светом желтоватой лампы. тут она уже почти месяц. чуть ли не тридцать дней полного ада. температура, нескончаемая рвота, успокоительные и таблетки каждое утро и без исключений. уколы, что успели понаставить во всех участках её тела. поднадоевшая полусырая еда, вместо развлечений — разглядывание ничего не значащим взглядом больничные пейзажи. дни однообразные в четырёх стенах сводили с ума быстро и стремительно. вилке для полноты картины не хватало только таблички «психушка» на деревянной двери, и вместо обоев должна была бы быть поверхность мягкая, дабы она хотя бы понимала, где оказалась. день изо дня, не проходил без симптомов различных. она всё привыкнуть не могла к тому, что навалилось со здоровьем столько проблем разом. то неоправданный кашель посреди ночи в абсолютной тишине, то одышка резкая, или тахикардия так внезапно в жизни её объявившаяся. малышенко чувствовала себя живой лишь на половину, а остаток недели и вовсе себя за неё не принимала. только машина, для укачивания таблетками и уколами. лишь объект чьего-то рабочего внимания. шли закаты за рассветом, и рассветы за закатом. и она словно не поменялась ни капли, лишь хуже стала. не выдерживала. с ума сходила. орала на всех в приступе ломки. сбежать хотела однажды. ждала с мамой встречи каждый раз как праздник великий, хоть и с виду о ней такого не скажешь. а когда совсем падко становилось, спасением во тьме непроглядной стало самоповреждение. — так, ничего серьёзного! — на вопросы что с руками, постоянный ответ её. лишь бы от реальности, что окружила со сторон всех, сбежать и забыться.

вдох-выдох.

едва заметная полоска на запястье.

раз-два.

и лезвие от точилки о кровь пачкается, садня с силой.

три-четыре.

и оно вонзается глубже, обливаясь ярко-красной жидкостью.

пять-шесть.

те же махинации на других местах повторяются, и чуть-чуть всё же капает на матрас.

лишь когда всё заходило слишком далеко, она прекращала, переживая, что любопытные врачи спросят. вытирала ладонью ткань опрометчиво, только больше растирая заурядное пятнышко. шикала, губу растерзанную прикусывая, и в ванную бежала, стирать следы своей шалости мимолётной. это позволяло держаться на плаву. сохранять трезвость и силу мысли. девушка нуждалась в боли, но оказавшись в стенах больницы ей доступ перекрыли к удовольствиям привычным — сигаретам, алкоголю и наркотикам. что ж поделать? ей казалось, меняться поздно, и надо приспосабливаться уметь к обстоятельствам любым, даже к тем, в которых уродливые шрамы — единственный путь к ощущению собственного «я». её личный способ самопознания и доза амфетаминного счастья в такой скромной альтернативе. но всё заканчивается. и не зависит это от того, был ли твой путь для тебя счастливым или нет. в конце концов, полоса эта прерывается, и тебе ничего не остаётся, как вернуться. и вилке тоже, пришлось возвратиться домой спустя время такое длительное. на память молодой пациентке бланк с запретами и рекомендациями в руки дали, а та, в кулаки бумажку сжав, и вчитываться в шрифт мелкий не стала, взглядом одурманенным впиваясь глазами в родной город. она вышла. она на свободе. порочный круг замкнулся, и больше малышенко его не разомкнёт. бежит как угорелая в автобус, вдыхая запах такой непривычный уже — питерский.

сырость и затхлость. свобода.

в кресло транспорта плюхается, и не может от шока отойти. всё? уже точно всё? ничего из этого больше не будет? не будет ночей одиноких, где влажные от слёз глаза только и делают, что потолок буравят взглядом? не будет уколов, капельниц и прочей околесицы? не будет ничего-ничего? что ей теперь делать, неужели всё отныне вновь доступно? не верится. не верится что всё опять как раньше. словно из жизни этой выпадшая, виолетта из автобуса выходит, и первое на что взор свой острый кидает — ларёк с сигаретами. потирает ладони, и дышит размеренно, будто момент этот навсегда в памяти впечатлить хочет. в кармане пара купюр и телефон. в груди — огромное желание затянуться. походкой плавной у будки встаёт, руками облокачиваясь о бортик. глаза заведённые по товарам проходятся, выискивая то, что ей нужно. очень много чапмана, морриса, бонда и винстона. богатство вкусов стоящих — ментоловые, фруктовые, с фильтром и без. но старшеклассница уже давно пристрастилась к другим — мальборо. рука сама тянется указать на мятую красную упаковку, с лёгкой дрожью протягивая деньги за её плату. одна секунда. всего одно движение чиркнувшей зажигалки, и изделие табачное дымом загорается моментально. завораживается. вздыхает протяжно, к губам папиросу заветную преподнося. обхватывает, зубами стараясь курева не касаться. никотин рот обжигает приятно, и изголодавшаяся по привычке девушка томно глаза закатывает, повторяя действо по новой. раз за разом. новая затяжка. новая порция медленного самоубийства.

малышенко счастлива. да, именно так.

вбирает в лёгкие поглубже крепкую табачку, и кажется, чувствует стуки сердца воющие в ненастье.

слишком хорошо. слишком приятно и нереально.

ей мало одной сиги. мало пары минут в отместку за месяц отсутствия услады. в пальцах зажимает ещё одну, и заканчивает её ещё быстрее, не успевая выкурить до бычка сигарету, тут же принимается за новую. — поебать мне на ваши запреты. — гневается, с отвращением бросая в ведро мусорное бланк врачебный. настроение на высоте. ей хочется напиться. скурить весь питерский косяк. вынюхать травки на половину запасов местных барыг. в больнице, она думала чрезмерно много. и это убивало. убивало так, что пришлось начать убивать себя по-другому, лишь бы выжить. белые шрамы теперь покоятся на правой и левой руке, надёжно скрываясь за рукавами нескольких слоев одежды. и виолетта клянётся, что унесёт за собой в могилу тайну эту. она не вернётся к селфхарму, нет. у неё уже есть способы добивать себя медленно. в какой-то момент, шатенка действительно желала исправиться. бросить, начать заново. учиться ходить, вместо того чтобы ползать. но оказалось, что ей больше по вкусу сырая земля, а не ветра свежего глоток. и она забила. просто, похуй. не получается, значит и не выйдет ничего. продолжит то, с чего поднималась, потому что без вещей этих полноценной себя не ощущает. кто она, если не вилка? — весёлая девушка под наркотиками, всеми любимая вилочка хохотушка. личина эта прилипла к ней крепко накрепко, как жвачка к спинке стула, и от неё не избавишься. никто не знает виолетту малышенко, все знают либо матильду, либо злословную вилку. и это обыденность. все привыкли, и сама девушка в том числе.

—

тепло дымчатое на бронхи оседает вязко, мурашками пробегая по телу. зелёные глаза жмурятся в удовольствии минутном, пока эффект кратковременный вновь не уходит, вынуждая затягиваться ещё и ещё, и так до пачки табачной полного опустошения. втягивает никотина побольше в грудь, и щурится, когда слегка зубами с фильтром сталкивается. а ветер осенний щёки её теребит, морося и без того лицо покрасневшее. капли мелкого дождя упрямо на неприкрытую голову лить начинают, и сигарета тушится, не позволив хозяйке своей сделать хотя бы один затяг. и это злит. злит что даже спустя перенесённые испытания, она не получает и половины от того, что ожидала. — серьёзно? — взглядом небо застеленное тучами прожигает, а между пальцев мальборо верное держит, не отпуская. цокает недовольно. а чувство собственного неудовлетворения пробирает с головой. неприятный, ничем не прикрытый озноб прилипает к телу, съёживаться заставляя. глаза зелёные жмурятся, а в сознании одна лишь мысль висит:

хочу забыться.

снова в те дни полные весельем погрузиться, не думая о том, что же будет завтра.

и она делает это. вновь друзьям старым набирает, надеясь, что те ещё трезвые. они всегда помогали забыть даже имя собственное. подливали до сияющих звёзд в блестящих от пьянства взора. а главное — давали повод перестать размышления свои продолжать. приятели по бутылке подходят к ней во времени скором, руки свои на плечи ей закидывая. — чего пропадала, малая? — спрашивает у неё самый старший из компании их, владимир кажется. горячее дыхание по раковинам ушным проходится, тугой дрожью покрывая гусиную кожу. точно, она же ещё не говорила им о случившемся. — да так, дела были. — взгляд вниз опускает, понимая, что в полной мере людям этим открыться не может. слишком вещь эта личная, чтобы в ней кто-то кроме неё ещё возился. — к кому на хату сегодня? — спрашивает, незаметно для всех увиливая от вопроса колкого. смена темы прошла успешно. о ней и и её неожиданной пропаже почти на весь месяц все махнули, переключая внимание на пьянку очередную, что они в квартире чей-то должны были провести. виолетта улыбается, всё как раньше. будто бы и не было того отрезка тоскливого в её жизни короткой. те же знакомые лица, те же способы развлечений. разве что, мерещится отныне, что с каждым глотком пива или втянутой в затяг сигареты, смерть к ней лично на шаг вперёд подвигалась, желая дотронуться до неё пальцами ледяными. распитие продолжается до самих сумерек, и в ней выпивки уже столько бушует, что днём похмельного состояния не отделаешься. малышенко отдаётся спиртному, запивая все чувства за сегодняшний день полученные. хмельной напиток все переживания и в голове голоса перекрывает, оставляя одно единственное :

продолжай.

и виолетта не прекращает. пьёт ещё и ещё, поглубже задницей зарываясь в проблемы свои. и только когда оказывается выгнанной за шкирку из квартиры чужой, понимает, что вновь в яму себя закопала. это был не первый, и не последний раз, когда её вот так вот наказывают, выдворив на улицу.

обидно, и до жути банально.

она ещё долго кричит на всех них, с собой совладать не может. кулаки так и чешутся чтобы ударить. и шатенка бьёт — себя. глухие удары проходятся по телу дрожащему снова, девушка посвящает их самой себе. в царапающих движениях проходящих по коже белой, в агрессивно-тревожных тумаках о лицо собственное, в закусанных до крови алой губах — это всё ей и адресовано.

опять напилась. опять всё испортила.

это злит и расстраивает одновременно. от чувств, друг другу противоречащих её распирает на куски, что хоть на части отдельные разделись, а мерзость эту внутри не уберёшь никак. вздрагивает. в пьяном мозгу лишь одно — домой. еле ноги по асфальту водит, в груди щемящую боль унять желая. ви снова тошнит, а перед глазами пелена падкая. реакция мамы, с которой им впервые за столь время долгое увидеться предстоит, была ясна с самого начала.

удивление, ругань, брань.

она изучила её наизусть. каждое слово и движения — всё как и всегда. не меняется. жизнь какой была, такой и осталась. и это вводило её в отчаяние. зеленоглазая оставалась той вилкой, которой была, до того самого момента, пока всё же не узнала, что произошло с ней в ту ночь. не обычный передоз, а то, чего она точно не ожидала.

инфаркт.

слово неземное такое, будто забвенное, не входящее в реальности грань. чужое. застывает, покрываясь мелкой дрожью. да. это правда. у неё был инфаркт, и смерть действительно подкралась к ней настолько ближе, что можно было бы чувствовать дуновение его холодного дыхания. в такое — верить не хочется. а потому вилка уходит. накрывает голову пьяную в одеяло, и плачет. рыдает, думая, а что если бы она не выкарабкалась? что если бы она и вправду умерла? такое резкое, но прямое осознание пришло к ней, и девушка не могла больше отрицать — что живёт хуево. вмиг перестала быть всесильной. крылья обрубились, и на замену к ним страх животный подошёл. поняла она одну вещь важную — всё то, что творится, потом всё равно по ней ударит. проведя время за шаг до гибели своей, девушка чётко-ясно исход свой летальный увидела. где-то на полу, корчащейся в боли и крике. казалось бы, куда хуже? наверное, она поменялась. взяла себя в руки и больше к старому не вернулась! но мнение это ошибочно, и старшеклассница так себя и не поборола. всё каким было, таким и осталось, что даже неудивительно.

—

виолетта истерила, кричала и крушила, молила что есть мочи чтобы её отпустили погулять ещё на чуть-чуть, и в итоге с цепи окончательно сорвавшись — просто ушла и не вернулась, пропав на несколько месяцев из жизни маминой. школьница перемещалась с хаты на хату, ночуя у друзей постарше, и неважно с какими условиями, она всегда была довольна. но не в тот момент, когда поняла что подхватила пневмонию. осознание того, что слепое веселье закончилось, и пришло время отвечать за прошлые косяки, ударило по затылку со всей своей силой, девушку опешить заставив. — я ведь сталкивалась уже с таким, так почему ничего не меняется? — вопрос её один единственный, и к сожалению, ответа на него во всём свете так и не сыщешь. унизительно-мучительно было лечь в больницу повторно, под злобным надзором старшей малышенко, что руки на груди скрестив нотации привычные читать принималась, и глазами острыми резала точно ножами наточенными.

ей было восемнадцать.

а после как по плану, как во времена старые добрые: капельницы и ввод жидкости в организм, ингаляции и антибиотиков огромное-огромное количество, что даже на памяти тот привкус горьковатый сохранился, всплывая как-нибудь по ночам одиноким.

но и на этом «малейшие» со здоровьем не заканчивались.

после того «столкновения» с родственником любимейшим, исхудалому девичью позвоночнику не удалось последствий не самых приятных избежать. в воспоминаниях о лучшем дне рождении, на хребту остался шрам памятный, отзываясь до сих пор звучными болями в настрадавшейся пояснице. это было её личное убожество, уродство, которое она вынуждена всегда и везде за собой таскать, и отказаться от него нельзя никак. переодеваясь, шатенка всегда невольно пальцами пощупывала место пораненное, и словно опять была к стене той кирпичной припечатана, а в спину вонзались те твёрдые бруски, что рубцом одним громадным её одарить решили. вилка над ним шутила, в самых разных компаниях рассказывая о жизни своей прошлой, но все думали, что у зеленоглазой просто воображение богатое, а не взаправду с ней было такое. и смеялись в ответ звонко-звонко, не замечая, как с каждым разом их подруга всё тускнела и тускнела, дальше уползая в зависимости и деградацию. так. незаметно. раз в две недели по выкуренному косяку для расслабления, мелочи. знакомых-торчков становилось всё меньше и меньше, а ближе к двадцати одному году, виолетта и сама не заметила, как осталась практически без друзей, а рядом оказались только редкие приятели для выпивки, а без алкоголя, и они упархали. вроде бы, жизнь как жизнь. без такого большого количества наркотиков, и она должна прийти в норму, остепениться и забыть о прошлых юности ошибках. но ви и есть юность. она может прибавить себе лет десять в паспорте, но вытравить из себя взбалмошность эту детскую, и инфантильность не получится никогда. в её кровь на навеки вечные прилип тот вечер, в который девушка впервые ощутила кайф тот блаженный. седьмой класс. знакомство с володей, а в дальнейшем, разрыв их дружбы. а спустя столько лет — они встретились ещё раз. малышенко была рада, хоть кого-то из друзей былых увидеть. одиночество съедало, тяга к самоуничтожению тоже. такое должно было случиться, верно? зелёными глазами своими сияла в радости искренней, и заново, как на проигрывателе старом, завела свою уже заевшую песнь. алкоголь. отвратительная музыка. чужое дыхание над ухом. виолетта яро танцует, виляя бёдрами и закидываясь всем, чем только можно. на лице её улыбка широкая, и кажется, клубок тот большой в груди распутываться начал, наконец-то позволив свободно дышать. девушка уходит в отрыв, плывёт по привычному течению, и словно становится той маленькой вилкой, которая всегда старалась быть ближе к старшим. пыталась казаться круче и смелее, старше своих лет и намного-намного-намного умнее. звучит, возможно, отвратительно, но это был факт о ней, хоть и не самый приятный, но безусловно правдивый. у той девочки маленькой, в возрасте тринадцати лет, впервые внимание получившей к персоне своей, словно крылья ангельские взросли на спине, когда один из парней взрослых, её к себе подозвал, и сигареты на двоих им зажёг. у неё аж глаза загорелись от счастья, что интерес наконец-то к ней проявили, и на знакомство с ребятами другим повели. в тот день, у малышки этой, в первый раз чувства трепетные родились, к девушке из компании новой. что губами алыми своими с ней игралась, и голубыми волосами размахивала усиленно, буйному ветру на встречу. а вечером, она уже вдрызг укуренная, и перед глазами галлюцинация маячили, давя на сознание размякшее как на фрукт дряхлый. с шатающимися ногами в одиночку домой пробиралась, неизвестно с какой удачей, но избежав всяких ненормальных в час этот не на шутку поздний. встретила её в квартире родной тишина полная, да незажжённый свет в прихожей. мама как всегда, бежала из смены в смену, не успевая даже поесть нормально. подрагивая, плетётся по периметру комнаты, и в спальню собственную заходит, не раздеваясь на кровать вываливаясь. это было первое мая две тысячи четырнадцатого. седьмой класс почти закончен, а в её жизни, начинается новая, слишком потом затянувшаяся глава. не много, не мало, но воды с тех лет утекло столько, что можно было бы ей заполнить две большие ванны до краев. историй накопилось не мало, и прошёл бы вечер не один, чтобы рассказать их всех без остатка. виола всегда говорила о себе с улыбкой на подрагивающих губах, держась принципа — оставаться в строю не смотря ни на что. жизнь свою она ненавидела, а умирать боялась. так почему бы не истратить себя в грязных делах? почему бы не стравить себя всю в тусовках и травке? и так ли это плохо, сосуществовать наравне с зависимостью? вопросы эти на постоянке тяготили её, наваливаясь грузом тяжёлым по вечерам тёмным, но ответа так и не удалось найти. он спрятался глубоко-глубоко под запутанными корнями, и надо руки в кровь исцарапать, лишь бы до него дойти. хотя возможно, он крылся где-то у неё над головой, а она и не замечала, всё время внимание своё направляя вниз, вместо того чтобы просто посмотреть наверх.

—

шатенка чувствует, как тело пронзает дрожь, и озноб ползёт по коже, словно тысячи червей опарышей, что были ей так ненавистны. зубы неумышленно стучатся друг об друга, щёлкая в мёртвой тишине, и тягучая кровь медленно плывёт по венам. а алое, гулко стучащее во мраке сердце качало её, распространяя по артериям, заставляя виолетту существовать до сих пор. было что-то не так. девушка ощущала это яро, очень сильно. будто в моменте в темноту кромешную её окунули, и не планируя вытаскивать из неё. не хватало чего-то ей очень сильно. словно дорогое что-то забрали у вилки насильно, а она сама не знала, что именно. слишком голой ей казалось собственная фигура, и хотелось как можно быстрее заткнуть чувство это гложущее хоть чем-то. трясётся, в полудрёме обхватывая колени руками, и залетая обратно под тонкое, точно перо птичье, одеяло. ей снятся сны беспокойные. самого разного содержания и контекста. напоминавшие о каких-либо периодах жизненных, или же просто являвшихся сплошным набором ярких картинок, пугавших до пота холодного. в каждом — есть монстр один. это существо пополам скрюченное, с глазами до одури стеклянными, и телосложением щуплым — очень сильно напоминало оно володю. прямо мурашки катились по ней, как только в сновидении очередном дурь эту уродливую видела, а от мысли, что это он, становилось всё в разы хуже. почти в каждом, он трогал её. похабно, страшно, и мерзко. ладонью смещаясь между ног, и стоны хриплые из себя выдавливая. вилке страшно как никогда от кошмаров этих было. ужасно не хотелось, всё то ужасное назад переживать. а сознание словно на зло видения такие присылало, дабы посмеяться и поиздеваться над страхами её. девушка даже в дрёме ёжилась, во сне от урода трансформированного пытаясь сбежать. пятками сверкала, выбегая из комнаты в комнату, а те, как назло, не заканчивались, становясь только больше и больше. задыхалась, трясясь от удушья. капли пота по лбу белому стекали, и брюнетка спиной к стене прижимается, рьяно бегая взглядом по странному помещению. а вокруг него точно дымка табачная, забивающаяся в нос, и облачком пара оседающая на лёгкие. сквозной шум лезет в уши, пульсациями пробивая виски. малышенко оглядывается, уже предчувствуя появление монстра ночного, что за ночь раз третий к ней в гости наведался. даже в сновидении своём устала так, что еле ногами-руками двигает, взвод еле живых глаз подвигая поближе к окружению. вдыхать в себя кислород оказалось сложнее, чем подумать можно было. она пыхтела, еле-еле успевая рваные глотки в себя вбивать, и цепкий испуг схватил её за лопатки мёртвой хваткой. взор натыкается на него. смятая физиономия, с костяшками из под рёбер выпирающими, и глазами, как глыбы камня чёрного, смотрели на неё прямо таки, и всё ближе и ближе подвигались, обдувая щёки дуновением своим червивым. девушка млеет, и сильнее к стене прислоняется, боясь шаг лишний сделать. а про себя отмечает, что чудище это страшное так на володю похоже было. тот же взгляд, откровенно безумный, и трупная мякоть худощавая, всегда её в ступор приводящая. сцены вечерние вновь повторяются, уже в сумеречных сновидениях, но всё выглядело излишне реальным. костлявые пальцы ледяные касаются её скулы, катясь вниз по подбородку, и сжимая его в руках легонько. от него отдаёт запахом гнили. виолетта носом водит в отвращении, глазами мимо лица перед собой бегая. тошнота колтуном засела около шеи, и девушка позывы свои рвотные сдерживала, чуя исходящий аромат мертвечины. до жути правдивым всё происходящее казалось. эмоции отрицательные били ключом, потворствуя скорой истерии. опять те же ощущения. те же руки, стягивающие с неё джинсы, ощупывающие мягкие полушария, и так противно сминающие девичьи губы. она кричать пытается, пинает и отталкивает, а стоит словно столбом. да даже рука против не идёт, в воздухе застыв по-идиотски. не понимает, что не так. немой вопль сходит на нет, и зависнув, остаётся неизданным. пятерней душегуб в волосы каштановые зарывается, остервенело-хлюпающими звуками вылизывая чужой рот. корпусом припадает к бедру, с разливающейся из под ткани штанов бесконечным потоком похоти. жар кроет его, и это видно. он весь трясётся, прижимаясь зоной паховой к ноге женской, и рычит, сквозь стоны скользкие, от которых вилке хотелось то ли скончаться от инфаркта на месте, то ли наоборот, самой окунуть руки в кровь. хрипит, и во мраке кромешном раствориться жаждет, лишь бы с ним тут рядом не находиться. но никогда ты в полной мере желаний исполнения своих не дожидаешься, и только когда о скалы насмерть разбиваешься, наконец приходит спасение долгожданное, что тебе помощи ладонь в сантиметре от ада протягивает, из тьмы так неожиданно вытаскивая. лиза стала ангелом. архангелом виолетты. подлетев к ней на крыльях белоснежных, не побоялась запачкать их в крови чужой ради неё. это было чем-то новеньким для девушки — получать поддержку такую чистую. без намерения получить что-либо в ответ, или вставить в положение неловкое. она помогла — потому что посчитала это нужным, и тем самым, к себе виолетту привязала навсегда, как морально, так и физически. зеленоглазая через рыданий вязкую пелену видела, как резко в спальню дымную влетела андрющенко, и на автомате кинулась спасать её, словно за долю секунду всё происходящее оценила взглядом своим умным, и слов ей нудных и не надобно было. вот так просто, и без всяких объяснений, полезла в драку, которая была больше похожа на избиение володи, чем на борьбу равную. темноволосая била сильно. оказывается, удары хорошо поставленные, сама она на такие неспособна. мгновенно, кулак девушки в кроваво-красный окрасился, а находящийся в слабом сознании мужчина хрипел отрывками, находясь в одном шагу от состояния обморочного. малышенко знала, помнила, и никогда не забудет эмоций гамму, что за те короткие моменты получить успела. разрывающую клетки мозга боль. отчаяние, наравне с животным скулежом. отблеск надежды. осознание. признать произошедшее было тяжелее всего. асфиксия тело измученное пробила, и только один единственный человек во всём мире этом, впервые её остановить у неё смог. нежно, без всякого давления и осуждения. легко просто, такой она и была. святой архангел. непорочный призрак чистоты и света. слабый проблеск тёплых солнечных лучей в вечно хмуром петербурге.

ли-за. — слогами имя женское читает, и на языке остаётся сладкой горечи

привкус, такой, который попробуешь раз — а после захочешь ещё.

а ей хотелось. вновь вожделение коснуться идола божественного перекрывало разум всякий, заставляя её желать того, что недосягаемо. у брюнетки кареглазой взгляд до мурашек тёплый и мягкий. как ванна, в которую ты зарываешься с головой, нежась в пенистой воде. веяло от неё уютом тем, в котором утонуть без промедления хотелось. она помнила, объятия те спасительные, которыми архангел милый её от гибели наяву и внутри вытащил, заставив в глаза свои красивые взглянуть и поверить, что шанс есть. и девушка действительно доверилась. согласилась остаться сильной ещё на день, не опустилась ещё ниже благодаря словам темноволосой бестии. на ноги дрожащие вновь встала, и лицом к лицу с адом своим столкнулась. пробираться через толпище людей пьяных и обкуренных было отвратительно. страшно и совестно. те толкались постоянно, и ни минуты не проходило без назойливого ора за спиной, что так на нервы пошатанные играло. она была в шаге от приступа истерии, но продолжала идти — для неё. ангелу самому понадобилось спасение, и вилка саму себя обесчестит, если на выручку в ответ не поспеет. несётся с хрупкой девушкой на спине, а ноющие кости болят нещадно, выпирая под слоем кофты флисовой, давя на уже застарелые шрамы. чувствует, как трескается внутри что-то пополам, без шанса склеиться обратно. виолетта в преддверии паники, да не может прекратить идти. дрожащие ноги сами несут её к выходу из квартиры, и ступают по ступенькам многочисленным к выходу. никогда ей так страшно за человека постороннего тревожно не было. малышенко из себя соки все изжала, лишь бы знакомой новой помочь. и у неё, это в целом получилось. андрющенко в целости и сохранности в квартиру была доставлена, и вилка как охранник верный, с ней рядом на матрасе примостилась, одарив объятиями удушающими. спокойствие витало в воздухе до ночи глубокой, пока конфуз тот неприятный не произошёл. темноволосая девушка на полу в душевой, в отключке и жаром в теле диком. картина эта напугала её до чёртиков, а потому она подолгу ещё успокоиться не могла. всюду кошмары, а лиза со своими ночными «прогулками» лишь сильнее добивала. вилка соврёт нагло, если скажет, что кареглазая её ни капли не заинтересовала. глаза томные, вид умный и загадочность — девушка как божество во плоти. или же сам дьявол. в самый первый день знакомства с ней, виолетта думала, что такая как она — недосягаема и слишком чиста. ну вот правда, как кукла фарфоровая, которую татуированная запачкать боялась пальцами своими грязными. но мнение её изменилось. новый архангел отказался куда лучше, чем она могла предположить. как поняла брюнетка, необычайная доброта и честь сердце той заполняет, заставляя напролом дальше двигаться. малышенко под впечатлением осталась большом. знакомая новая — как счастья ключик, который ей отжать удалось. и она не отпустит больше. себе оставит, нутро собственное согревая.

соль, мефодий, гашиш, магия, мяу-мяу, мишка.

—

таких синонимов ещё количество бесчисленное, и всех их вилка использует, всегда берёт, когда случай удобный попадается.

сквозь полотно небесное питера хмурого, в квартиру пыльную лучи солнца первого залетают, ослепляя. девушка морщится, запуская голову под одеяло, просыпаться отказываясь. поскуливает жалобно, и прячется от дня нпришедшего. ей никогда не нравились рассветы, и утреннее время она тоже недолюбливала. эти часы, созданы разве что, для отхода от наркоты и похмелья. а если говорить о алкоголе и веществах запрещённых — то она лидер и пример ярчайший и наилучший. как со стоном громким шатенка глаза свои тяжёлые открывает, тут же гамма эмоций и чувств её с ног сбивают. за поясницу себя хватает, пробегая пальцами по косточкам. болит. на коже светлой следы лиловые красовались, а где-то даже кровотечения открытые показались. девушке дыхание задерживает, глазами проходя по комнате. редкие солнечные лучи сквозь стекло оконное пройти пытались, нещадно светя в лицо всё ещё не до конца проснувшейся виолетты. та, будто в трансе своём находясь, взглядом пустоту сверлила, не понимая, где она, кто она, и как тут очутилась. перед ней мгла беспросветная стояла, и нарастающая боль головная мозг оккупировала, жестоко давя на состояние похмелье. во рту стояла сухость неприятная, тонкие руки подрагивали неосознанно, в ознобе продолжительном от висков до пят тянясь. общее состояние полного нездоровья нагнетало, и вилка день свой готова начать с криков и злости всеобъемлющей — потому что абсолютно всё раздражало. она с матраса липкого от пота собственного приподняться пытается, отмечая про себя, что чего-то явно не хватало. конечности хрустят звонко, и девушка уже самолично ими щёлкает, в жертв превращая то шею, то пальцы свои длинные. ночь бессонная давала о себе знать : под глазами мешки убогие залегли, и волосы, ночь бурную пережившие, во все стороны торчали громадными кусками. космы свои растрёпанные поправляет, с кровати приподняться жалко пытаясь, про себя отмечая, что чего-то не хватало здесь явно. корпус словно онемевший, а ноги ватные, и их шатенка отчаянно двигать старается, дабы унять чувство того, что эти части у неё напросто отсутствуют. любые телодвижения сопровождаются тупой болью и виолеттиным скулежом — это она поясницей хрустнула неправильно. корчится, маты извергая. бровки домиком, а губы в ругани скривившиеся. — блять. малышенко в струнку вытягивается, опираясь о подушки. глазки зоркие в утренней темноте привыкают, и вот уже она силуэты чёткие разбирать начинает. там впереди во мраке — очертания прихожей. тумба рядышком, ковёр для гостей — всё как положено. а где-то по углу, дверь наполовину открытая. ванная. голову повернёшь — а там кухня. маленькая совсем, со стулом одним и кружкой маленькой на поверхности стола острого. любопытствуется, и дальше с дистанции квартиру осматривать принимается. стены голые и холодные, да до того мёрзлые, что виолетта поклясться готова была — отсюда продувало. морщится, и холодок под кофту проскальзывает, задевая грудь. тогда то она и обращает внимание на ткань чёрную, пристынувшую к плоти. тонкая такая фуфайка, из флиса мягкого, на ощупь приятного очень. пальцем большим одеяние поглаживает, вдыхая в нос запах сырости из неё исходивший. виолетта помнит — чья она. помнит — касания прохладные в потёмке убогой. помнит — что до сих пор не сказала «спасибо» на душе пусто от отсутствия андрющенко тут, на матрасе рядом с ней. она бы обняла вновь, сказав слова те важные, что от души её хотя бы наполовину чистой шли. ждёт неимоверно сильно встречи, чтобы обнять и тем самым чувства свои от благодарности распирающие показать. чтобы её снова к себе притянули, так же нежно, мягко и необходимо.

вилка умирала без объятий.

проснувшись, для неё самое главное было наличие чужих прикосновений на теле своём. без этого от чувства наготы собственной отделаться не удавалось, и вообще, она просто любила получать тепло постороннее. так складывалась её надобности лживая иллюзия, а малышенко утонуть в неправде этой готова была. дёргается шатенка, когда нет никого рядом. херь полную творит, когда отсутствует тот, кто успокоить её бы смог. брыкается, ругается, и слушать других не желает. агрессия сочилась из неё в таких случаях как сок фруктовый из под картонной упаковки, быстро и много. она силы свои контролировать забывала, и часто в пьяных потасовках с незнакомцами роль далеко не последнюю занимала. не умела держать демонов в узде, а наоборот, показывала всем на обозрение всеобщее — чтобы выводов ней поспешных не делали. виолетта признавала, что далеко не заяц пушистый, и за двадцать лет дров не мало наломала. ей всегда нужен был кто-то, и существовать поодиночке она попросту не умудрялась. привстает наконец-то, а во рту всё тот же привкус выпивки горьковатый, и кашель горло царапает, норовясь разнестись по маленькой комнате эхом грохочущим. глаза опухшие ладонью трёт, и на перед лицом маячившие полосы цветные не обращать внимания пытается. а кости ноют, отзываясь тупой болью по всей спине. коленки дрожат, когда девушка наконец-то на ноги встаёт, и сердцебиение участилось раза в два, глухими ударами трепя по ушам. ноги ступают на пол холодный, и тут же мурашками распространяются по телу уставшему. зеленоглазую всю потряхивает от состояния похмельного. хочется убежать в уборную и над унитазом склониться в позывах рвотных. но она держится, рукой бледной сжав рот, чтобы и звука малейшего из него не вышло. в сырой квартире смрадно и неуютно. малышенко ёжится вся от теней маячивших на стенах бесцветных, и ветру неброскому, что в спину дул ощутимо. виолетте так холодно, как не было уже довольно давно. её не отпускают вопросы, как при такой низкой температуре жить спокойно можно? жительница уголка этого приобретает в голове девушки всё больше и больше тайн, и желание дотронуться до неё близко-близко всё увеличивается с каждой секундой. но что напрягало ещё больше — бумаги листок одинокий, лежавший на полу униженно и грустно. как мусор выброшенный, неподалёку от матраса. темноволосая вниз к посланию странному наклоняется, наплевав на сдавливающие колечки боли в районе живота. интерес бушевал в крови, и ей лишь бы утолить голод любопытства свой. длинные пальцы обхватывают бумажную материю, тут же сжимая её в руках. глаза зоркие мгновенно в обёртку взглядом впиваются, очерчивая аккуратно выведенные ручкой гелевой красивые буквы с завитушками на концах.

виолетта, это лиза. не знаю, что вчера ночью произошло, но я надеюсь с тобой всё в порядке. буду рада обсудить произошедшее вечером у меня дома. жди, я вернусь к тебе сразу после работы.

почерком красивым, слова написанные резали как ножи по замутненному сознанию. грудь распирает от чувств, и она дыхание затаивает, когда водит по ним глазами, а те слезятся невольно. одно упоминание вчерашнего — и малышенко согнуться в три погибели готова. гусиной кожей накрывается, от страха минувшего робеет и плечи напрягает. мысленно — она вновь там.

щемящие спазмы опять живот сдавливают, а язык чужой её рот облизывает жадно, снова и снова вдалбливаясь внутрь.

запах опасности бьёт в нос, и она задыхается, готовая уже ко всему самому страшному.

и только флешбеков вереница не даёт забыться в полной мере.

её всю трясёт, а лицо кошмара вчерашнего не отпускает, железной хваткой схватив за шею до фиолетовых гематом. воздух в доступ закрытый уходит, и виолетте не хватает его панически. она вздохнуть и выдохнуть жаждет, но комок в груди застрявший не позволяет ей этого, всю боль и отвращение в себя впитав в количестве большом. кашлем протяжным разрастается, о стену твёрдую оперевшись дабы не упасть. кулаки чесались, и охото отомстить до блеска нездорового в глазах заплаканных. она чувствует себя ребёнком. безвольным и бесправным. который не может ничего без руки родительской, и чью жизнь решают другие, а ей лишь расхлёбывать. в полной мере, вилка никогда за собственные и не свои поступки не ощущала ответственности. всегда всё либо отмалчивалось, либо забывалось.

но в этот раз было по другому.

тяжести груз свалился неожиданно, и она без понятия вообще — что делать дальше. напиться? принять? покурить? — выбор не шибко широкий, и сейчас не все пункты в доступе свободном. а нервы шаткие на грани, что ещё чуть-чуть, и не миновать взрыва эмоционального. виолетта шагами широкими на ногах неустойчивых квартиру обводит, в поисках успокоения единственного. лезет в карман куртки, и пальцами на пачку мелкую натыкается. сигареты со вкусом вишни — кажется, новые фавориты в жизни курильщицы заядлой. вкус их приятный всегда успокаивал и дарил удовольствие искреннее так, что она разом штук пять скурить готова была. достаёт штучку одну, и вместе с ней на балкон выходит, предварительно накинув на себя куртку. сиюминутно, вместе с открывшейся дверью, до кончиков ушей копошение ветра промозглого доносится, царапая. об ограждение металлическое опирается, зажигалкой поджигая фильтр. а взгляд мечется по пейзажу незамысловатому, равнодушно оглядывая петербург уже в середине дня своего. — неужели спала так долго? — у самой себя спрашивает, поднося курево к губам раскрывшимся на встречу. солнце, как обычно, было спрятано надёжно под сводом облаков бесчисленных, и не разобрать ничего под серостью этой, что теперь привычно каждый день божий сопровождала. в питере — каждый солнца редкого луч, на вкус как праздник. вилка вдыхает в себя вкус никотиновый, позволяя дыму осесть на лёгкие облачком, а привкус вишневый приторной сладостью кончик языка пламенем обжечь. чувствует, как с каждой новой затяжкой смягчаются нервы, и она всё спокойнее становится. желание набить кому-то ебало уходит, и только горечь унижения остаётся, словно застарелая жвачка прилипнув к спинке стула. даже мимики выражение другим становится : брови не сводятся к переносице более, а губы не казятся в созвучии матов звонких. между пальцев находящаяся сигарета ароматом своим кожу покрыла, засев там ещё надолго. табак за табаком, а малышенко действительно остановиться не могла больше. уже темнело небо за горизонтом, оставляя только рыжие цвета заката вечернего. и как назло, только тогда вылезли прощальные лучи солнца, посветив чуток, и вновь исчезнув во тьме. а она всё курила. час не первый, возможно и не последний, буквально прилипнув к прутьям металлическим. тело немощное вместе с одеждой всё пропахло вонью косяка, впитав в себя зловоние ароматное. холод опалил щёки, и те аж зарозовели на нём, в тон ушам выбивавшихся из под чёрной шапки. «но» — есть момент один, внимание девушки на себя переключивший. дверь балкона была не закрыта полностью, а чутка приоткрыта, и можно было уловить краем слуха стуки настойчивые и злые, что аж страшно становится. она в квартиру вновь заходит, окурки на бетонной плите оставляя. пятки стучатся о ламинат — это вилка шагает в сторону источника звука, со странным волнением внизу живота. её страх навязчивый пронизывает, и боязнь чего-то дурманит разум. — блять. — выходит изо рта, когда спотыкается о несчастный косяк двери в ванную. тянется к ручке, а вход неожиданно так открывается, впуская свет вестибюля в мрачную квартиру. зелёные глаза один на один сталкиваются с карими, и один чёрт знает, о чём им предстоит поговорить. там стояла лиза. реальная. настоящая. живая. ангел во плоти, с нимбом вокруг головы красивой, что не выдержать её опала. и виолетта не сдерживается. выбегает на встречу, забирая старшую в объятия удушающие — как ей и хотелось. не видит ничего перед собой, только волосы чёрные и растрёпанные, пахнущие то хлоркой, то газами выхлопными. плевать. она в момент этот самая искренняя и настоящая, которой только может быть в жизни этой. слышит, как хрустят конечности лизины, и только тогда осмеливается отпустить, дать отдышаться, вздохнуть. на губах мягких играет улыбка самая что ни есть счастливая. потому что малышенко знает, как ей этого не хватало. она так невыносимо рада, что не замечает состояния бредового у девушки напротив, а та уже словно на издыхании последнем была, еле-еле стоя на ногах благодаря поддержке вилкиной. лизе плохо, и хуево ни на шутку. зрачки очумело бегут из стороны в сторону, не реагируя ни на что. коленки подкашиваются, а тошнота противная вновь у горла встаёт. жар бьёт тело. царапает лёгкие и движет ею, точно кукловод. андрющенко сама не понимает как, но вдруг в цепких руках зеленоглазой оказывается, и касания её холодные мозг остужают, заставляя поднять свой взгляд оголтелый и задуматься :

«а где я?»

а запах вишни навязчивый, как знак того, что она жива ещё, приятно щебечет ноздри. мир, как дереализация сплошная, а вилка, как глоток адекватности в полнейшем сумасшествии. её кроет повторно, и паника пробивает с головы до ног, угрожая обернуться чем-то ещё более ужасным. слова не идут изо рта, и когда её отпускают из хватки крепкой, на пол твёрдый коленями падает, на ладони вспотевшие приземлившись. она так и находится в парадной, не ступив за порог жилища своего. яркий свет ламп слепит глаза, и те слезятся невольно, под какофонией звуков чужеродных в голове больной. темноволосая задыхается. ногтями царапает пол, и бьётся в конвульсиях, лишь бы не стошнило. галлюцинации, кажется, не отпустили до конца, и она снова видит полосы эти ебейшие, перед глазами маячившие и до этого всего. спину выгибает, опираясь на локти острые, а рокочущий гул до ушей пиканьем отдаётся — так, мелочно. а виолетта смотрит. видит, и в ступоре минуту стоит, не знает опять, как поступить. и только когда девушка ладонь ко рту в звуке характерном преподносит, догадывается. выбегает из квартиры, хватая тощую андрющенко за подмышки и в душевую несёт, по пути щёлкнув выключателем. открывает унитаза крышку, и намеренно кран включает, чтобы если что — опоить водой архангела своего званного. лиза стонет болезненно, и в позывах скручивается, держась за бочок унитаза. блюет раз. блюет два. блюет три. малышенко вела свой личный подсчёт : всего у неё вышло тринадцать актов рвоты, и это если не считать попыток выпустить из себя желчь самостоятельно. стоит не шевелясь абсолютно, а когда та утихает, нежно полотенцем туалетным подбородок лизин вытирает, проводя пальцами по спине вспотевшей. — лиз, где это ты так? — спрашивает сочувствующе, и девушке встать помогает, руку её закинув себе на плечо, а свою сместив у андрющенко на талии. так, шагами мелкими, неаккуратными, она на матрас до сих пор трясущуюся от произошедшего брюнетку укладывает, подложив подушку ей под затылок. вилка заботлива и внимательна чрезмерно. ей помочь личности этой важнее всего в жизни своей, а потому она все силы вложила в то, чтобы быть лучше. быть добрее и светлее. показать себя со стороны хорошей, а не плохой как обычно. — я не знаю. — выводит с долей страха внезапно, и на виолетту до одури потерянными глазами взирает, слюну отчаянно глотая. малышенко усаживается рядом, ноги андрющенко на колени свои укладывая. и когда та взгляд свой робеющий в неё впивает, ладонью мягко щиколотку тонкую сжимает, успокаивая. — тсс, лиз, всё хорошо. ты дома! — виолетта и вправду старается поддержать, хоть и делала это не часто. на лице лизы страх ни чем не прикрытый виден был, и шатенка в нём ответы на вопросы свои ищет, взглядом проходя по чертам личика бледного. скулы впалые, нос острый и ровный, губы полураскрытые и искусанные все — неинтересно. идёт дальше. вот уже к глазам добирается карим. на них ресницы длинные подрагивают, смахивая с себя слёз остатки, и ей любопытнее становится. она старается в омуты эти заглянуть поглубже, разглядеть то, что привлекло её. кажется, находит что. зрачки — самое явное раскрытие наркомана. виолетта знала об этом всегда, но в случае с лизой не ожидала этого совершенно. в блюдцах карих весь цвет почти полностью чернота опасная сожрала, ничего так и не оставив практически. она колебалась, бегала туда-сюда в тревоге нарастающей, и попросту вилку бесила. андрющенко под наркотиками находилась, факт этот был неоспорим. вот только, знала ли об этом сама девушка? — лиз, — слегка шепчет она, гладя коленку чужую. в ней твердость железная бушует, и желание спасти огромно как никогда. — мм? — лишь стон, но и в нём слышался интерес, наравне со страданиями животными. виолетта знала, какого это. — тебе ведь что-то подсунули, верно? — тон голоса догадливый как никогда, и малышенко вся в струнку вытягивается, сжимая руку на колене чужом. а девушку будто током пронзают. она словно боится, или же признавать очевидного не хочет. но понимает, что сделать это надо, и взгляд свой загнанный на собеседницу всё же поднимает, с духом для ответа краткого собираясь. — да. и всё. многого виолетте для построения сцен сегодняшних в голове не надо. она вполне может себе представить, как это случилось, но и желание узнать всё в подробностях мельчайших подгоняло. — как это случилось? — без напора, ненавязчиво и нежно. как касания, которыми она одаривала темноволосую, мимолётно проводя ладонью по её ногам. вздох. и лизу точно грузом килограммовым одаривает. во рту пересохло, и оковы невидимые горло сдавливают, говорить запрещая. она глазеет, на лицо ви такое искреннее и незапятнанное, что унизительно. унизительно, давать ей для волнения поводы. такого, нужно заслужить, а андрющенко просто напросто споткнулась о глупость собственную. — мне на работе дали. — произносит всё же слова эти заметные, малышенко на пробу, а сама прячется от напора глаз оливковых. она боится осуждения. отвратительно-тягучего :

«мне с тебя противно».

и такого знакомого :

«с такими как ты водиться стыдно».

лиза опасалась, что её в момент такой важный покинут в моменте, и не вернутся обратно, навсегда след впалый на сердце оставив. — я тоже наркоманка. — шепчет на дыхании одном, и тут же его затаивает, губу нижнюю зубами прикусив. признание слетает из уст незаметно, что вначале не понимает даже, что это её слова были. вилка умереть готова, от зазорности всей ситуации. она страшилась реакции преждевременной, и инициативы быть выгнанной за порог. боялась, что чувства андрющенко ранить глупостью своей могла, и что к себе доверие потеряла полностью. молчание воцаряется между ними. и так тихо, что слышно дыхание тяжёлое каждой. у лизы глаза округляются не то от шока, не от заявления о её наркозависимости. на виолетту взирает грустно-грустно, от понимания очередного. теперь она знала чуточку больше о том, кто же такая «виолетта малышенко». — а я ни разу в жизни не пила и не курила. — тогда удивляться приходит очередь вилке. — серьёзно? — спрашивает неверующе. — да. видимо, ушла в отрыв за все годы удовлетворительного поведения. — хмыкает цинично, делая вид нарочито благоразумный. а у девушки напротив образ сдержанный сохранять не удаётся. она смехом звонким по всей комнатушке разрастается, от звона весёлого слегка ударив другую по ноге. в ладоши хлопает, шутку или же нет оценивая показательно. и лиза сама улыбки не сдерживает, сквозь боль телесную уголки губ приподнимая. впечатления портят лишь прикосновения виолетты, так бесстрастно нарушавшие границы личные. она с начала самого руку покоящуюся у неё на колене заметила, но смолчала, стараясь не сравнить малышенко с мужчиной в автобусе. не здесь. не сейчас. этого ещё не хватало. жар прилипает к щекам, что даже теплее в квартире этой мёрзлой становиться. под смех вилки, её шутки и успокаивающее воздействие её присутствия — действовало незамедлительно. запах сигарет ненавистных, может даже перегара, но ей плевать. сладкое дуновение вишни ласкает нюх, и лиза готова кожу с себя стянуть, лишь бы смешаться вместе с ароматом этим воедино. она смотрела на виолетту, и думала, что возможно, хочет знать о ней больше. девушка с татуировками многочисленными на лице, и в общем то по телу всему, личностью казалось такой интересной, что андрющенко невольно мысль на себе такую улавливала, что желает быть такой же. ей нравились её шутки, её смех и открытость. клыки на передних зубах и прикус неправильный. горбинка на носу. огни в зелёных глазах и молнии на лице и шее. прямо сейчас, она взглядом проводила по шейке, выискивая в ней следы татуированные. и нашла, не в силах оторваться. вилка как будто заметила, этот взгляд на себя прикованный, а точнее, на одну часть тела. и под взором этим кофту чёрную с себя снимает, на обозрение лизы показывая рисунок на оголённой части кожи. она сглатывает, и глазками по рисунку проходится, одновременно размышляя о том, что кофта вилкина до боли ей знакома. очерчивает линии, идя то вниз то вверх, оценивая молчаливо работу мастерскую. — нравится? — ухмыляется малышенко, оставшись в футболку свободной. рукой своей за воротник хватается, и медленно стягивает его вниз, открывая вид на каждую клеточку кожи. андрющенко же непонимающе брови наверх скидывает, и только когда на ложбинке груди замечает изображение сердца чёрного, вникает, в чём дело, и в улыбке слабой расплывается. — мне тоже есть чем похвастаться. — и на ноги дрожащие встаёт, вилку одёргивая, когда та подскакивает дабы помочь ей. клетчатую рубашку с плеч сталкивает, и штаны тёмные вниз по бедру снимать принимается по чуть-чуть, упиваясь видом малышенко заинтересованной не на шутку. вот уже виднеется вершинка её сюрприза — усики. а вилка уже на взводе, и рот свой полураскрытым оставляет, удивляясь с каждой секундой всё больше и больше. лизе только это и нужно. она продолжает шоу своё незапланированное, и можно разобрать на бедре её очертания жука неизвестного. стаскивает к тазу самому, и долгожданный рисунок вырисовывается полностью, раскрываясь в мере полной перед распалившейся виолеттой. та подпрыгивает радуясь по настоящему, и к темноволосой подбегает, дабы осмотреть татуировку долгожданную. языком вылизывает губы сухие, и разглядывает внимательно, детальки мельчайшей не упуская. — вау. — единственное слово подходящее для описания всей гаммы чувств, что испытала она, глядя на насекомого, вырисованного на теле бледном и костлявом. брюнетка хмыкает в удовольствии, и вновь брюки свои наверх приподнимает, под собеседницы недовольное улюлюканье. — а как же продолжение шоу? — шутит, лыбясь идиотски, и сама в холоде ёжась кофту надевает, взгляды опрометчивые на лизу кидая. — о, это вроде моя кофта. где откопала? — ты серьёзно забыла? — спрашивает нервно виолетта, вмиг напрягаясь, и пальцами в ткань одежды тёплой вонзается. — да? — говор неуверенный, андрющенко затихает, слова новые мысленно подбирая. — слушай... — но малышенко уже готова посвятить её в рассказ свой долгий неумолимо, благоразумно детали некоторые упуская намеренно.