october actions

осознание того, что любимый архангел ничего не помнит, кольнуло по месту больному виолетту. заставило хотеть отстраниться, забыть и уйти. звоном в ушах до сих пор билось о стенки мозга вопросительно-недоуменное:

«да?» — вместе с бровями наверх вскинутыми.

и глупое лица выражение в памяти застыло, не давая ни на чём другом отвлечься более. одним словом — разочарование полное. может, и глупо, и не надо на андрющенко злиться из-за этого. но она не могла всё как есть оставить. маты хотели выйти наружу, градом политься на хозяйку квартиры и оставить пятна багровые на коже тонкой. ей не терпелось завыть от обиды. взять темноволосую за шкирку, заставить в глаза свои посмотреть и спросить:

«ты действительно всё

просто-напросто забыла?»

вилке в это не верилось. сцены ночи вчерашней до сих пор призраками яви в голове вспыхивали внезапно, и каждый раз она была на грани истерической. только вот теперь, лизе доверять ни одна тела частичка не желала. детская обида возвысилась перед ними в виде барьера прочного, и выстроила его сама малышенко, в нежелании напомнить что было. в нежелании что либо исправить. вместо этого она ушла в то, что у неё лучше всего в мире этом получалось.

в поведение клоунское.

а ведь девушка изначально поговорить с ней хотела, но за долю секунды сломалось то доверие хрупкое, что они подняли с низов самых до небес. а падать всегда болезненно. след от удара никогда бесследно не пропадает, как и в случае с шатенкой. она в те моменты счастья и заботы утонула полностью, нырнула по самую голову и забылась. кровоточащие раны заживать начали, от касаний темноволосой в ночь ту, происшествий для виолетты травмирующих полной. лиза приложила губы алые к рубцам её. клюнула слегка, зашив нитками симпатии её страх и горечь, показала, что есть те, кто может помочь и сделать счастливой. малышенко хотела её внести в свой список людей особых, что дороже ей всего на свете. но судьба, будто бы играясь с ней, решила иначе. подумала немножко, и вопрос этот единый закрыла навек. не выступать им в качестве дуэта. они друг для друга лишь персонажи эпизодические, и немудрено, что одна из них уйдёт и не вернётся уже в день этот со стороны благоприятный очень. и это не грустно, никак нет. вилка понимала, девушка кареглазая ничего ей не должна и не будет. что уплыли корабли, по волнам высоким и штормам несуразным. что ангелок внезапный с ней вечно возиться не будет. что не всегда у неё будет круг спасательный в доступе свободным. это ей и стоило уяснить. что за людей нельзя держаться. они существа такие, что уйти из жизни твоей за миг легко уйти могут, и не подумав ни о чём — особенно о её чувствах. чувства штука сложная, не податливая как пластилин, а как змея извилистая и скользкая. в любую щель проползёт и врасплох тебя настигнет, что и не заметишь, как она уже яд в тебя пустила смертельный, и от силы тебе жалкие минуты на жизнь остались. ты и не поймёшь, как она уже связала тебя по ноги собой, что запутаешься вовек и назад не распутаешься. мы над ними неподвластны, а вот они над нами даже больше, чем мы сами думаем. не добившись разговора такого важного для себя с андрющенко, ви впала в отчаяние даже большее, чем сама ожидала. её словно надежда единственная покинула на финал счастливый, и не видела она света больше во тьме непроглядной. в голове своей тараканами наполненной, уже отсчёт мысленный вела, сколько раз она доверяла, и сколько разочаровалась после этого. не раз, и не два, больше трёх десятков уж точно. так почему ещё верить всем подряд продолжала? она шмыгает носом, якобы незаметно, а лиза не понимает, что это с ней. смотрит тупо взглядом затуманенным, на деле беспокоясь больше о том, как бы не согнуться при смерти прямо на этом полу. серьёзно, если бы ей сказали, что она умрёт здесь и сейчас, в эту дату и в это же время, девушка бы поверила на слово. в ней бы просто сомнения всякие отсутствовали, потому что ей действительно казалось, что умирает. уже который раз. но отчего то в ней чувство пылало неприятное, что если выживет по случайности счастливой, то это ещё не самый сок пиздеца, что ей жизнь уготовила. глазки бегут от вилки к собственным к ногам, от ног к стене и дальше по потолку двигаются. необъятный озноб ползёт по телу, и в спешке андрющенко обратно рубашку свою натягивает, плечи приобнимая дабы согреться. в комнате молчание будто бы мёртвое царит. лиза не говорит, потому что ей-то и сказать то нечего. а вот с виолеттой дела складываются несколько сложнее. но нет у темноволосой сил, чтобы хотя бы взор свой на девушке явно расстроенной задержать. лишние пара секунд — и она бы увидела, как обычный щенячий взгляд сменился на другой. холодный и до одури чем-то недовольный. андрющенко бы заметила, спросила и разрешила бы всё. абсолютно. ведь кому как ни ей, не в первой быть миротворцем в ситуациях многочисленных?

если бы, если бы, если бы, если бы, если бы.

а накал нарастал между тем, с каждым движением лизы и словом, брошенным и направленным не на малышенко. и её саму это угнетало до желвак вздувшихся. в ней режим ребёнка обиженного включился, когда пришедшая с работы мать первым делом бежит обнимать не тебя, а в комнату без сил валиться и плачет. ей было до того досадно, что думалось невольно:

«а что я тут делаю?»

действительно. что же она делала в квартире девушки абсолютно чужой, грязная и помятая? не тут её место, и андрющенко наверняка мыслит также. мечтает о её уходе. и пока лиза, сквозь боль гулкую в мышцах наконец-то на матрас осела, она решила окончательно. что уйдёт. не вернётся. не станет доставать. это не её, так в чём бесить смысл? тихо наблюдает за тем, как та расстилается на подушках, и в одеяло зарывается поглубже, под себя ноги подгребая. под глазами мешки большие о многом говорят, и вилка как никто другой знает, о чём именно. брюнетка терзает губы свои сухие, из раза в раз закусывая их до крови, а малышенко ловит себя на мысли, что до устали хочет уже стереть эту кровоточину навсегда с лица худого. смотря на это хилое и тощее создание получеловека-полутрупа, думать получается лишь о том, а что же собственно сподвигло андрющенко на поступок тот в уборной? да, это не её дело. но ведь она видела эту картину перед глазами своими, и имеет право знать, что взаправду произошло. виолетта обиду и гордость назад отбрасывает, и обратно усаживается с архангелом рядом, смотря той в глаза прямо. радужка каряя на ней задерживается ненадолго. лиза внимание своё на девушку рядом подсевшую обращает совсем чуть-чуть, заглянув на секунду буквально в оболочку оливковую, а после взгляд отводит трусливо, возвестив его к потолку. она молчит, губы поджав и мечтая о том, чтобы заснуть, а проснуться уже в новой шкуре. не в своей, порядком надоевшей и старой. её тело было уже изуродовано. синяками, чужими прикосновениями и кровью. андрющенко себе такой не нужна была, стыдно даже в зеркало смотреться. а ещё более стыдно, что на неё тоже смотрят. ви, такая до одури ей щенка напоминавшая, и пахнувшая вишнёвым дымом, сидит с ней рядом и взором своим на неё вдупляет, будто ожидая чего-то. а она ответить тем же не может. гляделки точно не её тема. темноволосая уже по самый подбородок одеяло на себя набрасывает, и словно прячется от настойчивости девушки напротив. та же не сдаётся, глядит в упор, давая ей шанс шаг первый сделать. малышенко хочет, чтобы перед ней открылись. дали то, в чём она так нуждается отчаянно. в искренности. зеленоглазая привязаться успела, как собачка на поводке. как аляска, но в отличии от неё, она была одомашнена не полностью. вилка свободна на все сто, но желает одновременно уюта, со стороны той, в которой жизнь счастливую увидела. она людей любит, какие бы ей на пути не попадались. особенно таких как лиза, такие один на миллион. упустишь — не наткнёшься ещё раз. а потому, виолетта решает остаться. посмотреть и увидеть, а рады ли ей вообще? нотки собственничества и ревности в ней всё же заиграли, и никак эти искры не потушить, лишь ослабить попытаться. шатенка считала, что сокровище своё наконец-то нашла, и отдавать его задаром казалось чем-то преступным. уж лучше пойдёт против принципов, попробует поговорить и напомнить, побыть хотя бы сегодня личностью понимающей.

— «действительно, лиза же вчера была в состоянии ужасном, и неудивительно что не помнит ничего». — на пищу для размышлений натыкается, тут же её обрабатывать принимаясь.

она чувства обиды и горести откинула назад, самой себе сказав —

«я не буду убегать, а исправлю всё своими руками»

можно ли похвалить виолетту за это? ведь за все двадцать один год жизни она ни разу эмпатии к окружающим в мере достойной не проявляла, больше от трудностей убегая, чем борясь с ними. а сейчас, её впервые мысль догнала, что хоть раз надо остановиться, и поговорить в обстановке спокойной. ради лизы, ради той, что дала свет — в самый нужный для этого момент. она с духом собирается. дышит. дыхание уравнивает, продолжая на брюнетку взглядом упираться. слишком весело с ней в гляделки играть. то, как кареглазая постоянно взор свой куда-то далеко уводила, каждый раз как они глазами встречались, казалось ей забавным чем-то. милым. кулаки сжимаются неосознанно, и виолетта в них одеяло тонкое сминает. как раз то, которым андрющенко укрывалась сейчас. и девушка почувствовала, как легонько её одеяльце стянули назад, с подбородка до плеч опустив. зрачки мечутся к малышенко, а точнее к её рукам, а тому, как же они всё-таки напряжены были. вилка серьезно думала, что она не заметит этого? она горько усмехается, тем самым внимание шатенки на себя перенимая. лиза сглатывает. ведь сложно находиться лицом к лицу с человеком, перед которым вину гложущую чувствуешь, а как и за что, не знаешь. справедливости ради — чувство вины уже стало постоянной сопровождающей девушки, вне зависимости от обстоятельств. ви лишь подкрепила — глазами своими блестяще-большими и покрасневшими, по-детски губёхами вздёрнутыми, и в движениях скованностью и агрессией льющейся. андрющенко не врала, она действительно людей насквозь видела. — виолетта, ты чем-то напряжена? — спрашивает осторожно, веки уставшие потирая. до жути хотелось спать. часов двадцать подряд уж точно. но одновременно с этим надо с чертёнком вблизи сидящим разобраться. глаза медные бегают по лицу малышенко выискивая в них ответ на вопрос один единственный, пока сама девушка молчит, не в силах разговор продолжать. нет уж, лиза не сдастся. — ты можешь на меня положиться, потому что такой я тебя не оставлю. — сквозь полудрёму, шепчет, на подушки обратно откидываясь от бессилия, в руках всё также сминая ткань одеяла. а в виолетту словно ток электрический провели. она брови супит моментально, ощетинивается и на лежащую поглядывает со страхом и едва скрытой злостью. в воспоминаниях сразу всплывают её слова вчерашние, когда она, ровно таким же голосом томным на неё созерцала заботливо, клянясь убить за неё. и вилке начало казаться, что андрющенко делает это специально. хочет заставить вспоминать и ненавидеть дальше. чтобы ненависть текла по артериям, распространяясь потоком крови по телу. слегка дрогнула. взгляд отвела, опустив его вниз, и понурив голову, дыхание затаила. — лиза. да. она сделала это. хоть что-то. быть может, жалеть об этом не придётся даже. вилка разминает спину, хрустнув ею, и шипит, когда нечаянно гематом своих касается. те горят неистово от ляжек до ложбинки груди странным, фиолетово-жёлтым огнём, и так и хочется отодрать их из себя колючей моющей губкой. андрющенко на своё имя отзывается сразу. в глазах неприкрытый интерес пылает, и сама девушка словно оживилась на самую каплю мелкую. то же нездоровое пламя опять в ней загорелось, сопровождаясь дрожью лёгкой на кончиках пальцев. голову свою наконец поворачивает, кивая, готовая слушать, и иногда вставлять комментарии свои. виолетта это видит. но не может сказать, что рада этому. внутри до сих пор желание взять и уйти, дунуть в сторону карточного домика дабы он разлетелся в стороны самые разные, чтобы детальки затерялись в далеке, и не нашлись никогда более. малышенко так не поступит. она не хочет терять то, что обрела через муки такие. останется без кареглазого ангела — вконец крылья свои обрубит. — ты ведь хотела поговорить насчёт того, что было? — вид непроницаемый на себя возводит, показательно взяв в руки листок бумаги и перед лицом брюнетки им махая. тот самый бумаги лист, на котором писала лиза, что обсудить произошедшее будет рада. и это пока что единственное, за что держится виолетта, чтобы не упасть опять. андрющенко щурится, нос свой морщит и чуть привстаёт, дабы разглядеть чернильные надписи. а вилка ей покорно в руки послание вручает, внутри от напряжения полыхая. черноволосая вилкин дар принимает без промедлений, острым взором принимаясь зреть на собой же выведенные буквы. губы молча двигаются в такт — это девушка вчитывается в мелкий текст, слегка брови к переносице сведя. малышенко мелко подрагивает. страшно отступать, но и идти обещанию навстречу, кажется, вещью возможной только за гранью реальности человеческой. карие очи не выражают ничего, кроме интереса истинного, и казалось бы, озарения. лиза не говорит ничего ещё пару секунд, а после вздыхает сожалеюще-устало. шатенка удивляется искренне, чуть приоткрыв рот и сжав ступни в пол. губы андрющенко приоткрываются, но затыкаются почти сразу, так ничего и не произнося. раз. два. три. — так, что вчера такого произошло, раз мне память настолько сильно отшибло? — выдаёт резко, буквально рассекая вопросом одним всё земное пространство. а ещё грудную клетку малышенко. пальцы скрепляются в замок, и хрустят созвучно с молчаливым беспокойством виолеттиным. — помнишь, мы вчера пошли на студенческую вечеринку? — как гроза в начале мая, глубоко из груди вышел вопрос с виду обыкновенный. брюнетка задумывается, смотрит на неё внимательно, а потом вдруг пальцами щёлкает в тишине наступившей. — да-да. я помню, как мы добирались туда бегом до нужного этажа… — лиза слегка улыбается, так незаметно и редко, что без усилий и не приметить поднявшихся губ уголков. а тон голоса чуть дрожал, припоминая о дневных происшествиях. виола знает об этом. оставила навек в отголосках памяти, там, где только избранным место доступно.

а андрющенко будто прорывает.

слова всё льются из неё потоком речным, не в силах остановиться. говорливость не унималась, а девушка была готова начать краткий пересказ своей не совсем жизни короткой. — а потом, ты решила наказать меня за это! — с фальшивой обидой и колкостью, что и за пределами дома кареглазая успевала использовать, а тут так вообще. — впечатала меня в стену, ух, отомщу. — нарочито замахивается, а вилка прыскает иллюзионно. сейчас ей не до смеха было уже. вилка знала всё. до последней секунды, уж получше чем сама андрющенко. а та, видимо считала по другому. — туда нас мужчина странный впустил… — и они обе затихли. лиза, потому что он напрягал её до побелевших костяшек пальцев. мутный взгляд, движения путаные — буквально всё о его не лучшем образе жизни кричало. так и орало тебе в ухо об этом. темноволосая словно сдавала у неё экзамен, честное слово. вилка и сказать-то толком ничего не успела, но этого и не надобно было. как оказалось, андрющенко сама не против была сдать тест на знание вчерашнего вечера. и впечатления у неё от него остались не менее яркие. — клянусь, настолько отвратительно я не чувствовала себя довольно-таки давно. — уже не скрывая улыбки, признаёт, и своей рукой чужую накрывает, смотря глазками приободряюще. выглядела она намного лучше, чем час назад. — не приглашай меня больше на студенческие вечеринки, видимо, двадцать четыре года — срок запоздалый. — усмешка, и ни капли написанной печали на лице. малышенко сжимает ладонь белую в своей неосознанно, подсчитывая в голове секунды, до того как начать. и без пристрастий, время это наступило ещё давно. вздох. — да не туда я тебя повела. — опускает взгляд стыдливо, ещё больше вонзаясь ногтями в плоть нежную. лизины очи округляются, а сама она в спине вытягивается, внимательнее, чем была до этого, впиваясь взором в виолетту. молчит, своё не навязывает. тихо ждёт, пока сидящая в мелкой дрожи девушка в руки себя возьмёт и продолжит самостоятельно. а мягкими пальцами еле-еле гладит запястье, чья кисть так и сдавливали в плену её собственные. — это была хата моих старых друзей. — голова свисает вниз, а ком жгучий у горла встаёт, отдаваясь болью с каждым звуком исходящим. кареглазая не кажется сильно удивлённой, но в ней интерес явный зародился, в размерах увеличившись. — они, — останавливается, видит на себе взгляд чужой и внимательный, слушать готовый. — то есть мы. — поправляется, зазорно пряча глаза. почему-то перед лизой, признаваться в зависимостях своих было тяжело. как будто она испачкает этим нечаянно крылья своего архангела, и так же потеряет его глупо. — в общем, ну типо... — и опять слова паразиты встречают её с объятиями распростёртыми, чуть позднее заключив в хватку холодную и не намереваясь выпустить. перед тем как к делу перейти, девушка ещё раза три успела сказать своё излюбленное нутром «типо», и уже родным ставшее «ну». она волновалась. ладошки вспотели, и сердце заколотилось не по здоровому часто. не так, как нужно. — мы принимали вместе наркотики, а потом я ушла в завязку и ушла от них. — разом снежным тайфуном признание вышло, и вилка, казалось, готова была сбежать раз и навсегда из петербурга в какую-нибудь якутию, лишь бы не увидеть вдруг осуждение и к личности своей отвращение.

до неё опять дошло то, как она слаба.

уходила от веществ, но всегда возвращалась. иногда, по маленькому, так, расслабления ради, но чаще всего доводила себя до состояния усталого настолько, что всем друзьям легче её оставить было, чем помочь попытаться. и так она и оставалась валяться на полу, каким-то чудом в лапы смерти не попадя, аж до самого двадцатилетия. виолетта волновалась. боялась, что услышит сейчас слова осуждения и неприязни. ведь с самой себя было противно не меньше ни на капельку. но в дальнейшем её лишь молчание отрезвляющее встретило. пощёчиной прошлось по щеке, оставив на ней след розоватый, что девушка уже и забыла о состоянии похмельном. — а потом... — заикаться начала, буквы глотая, вся трясясь. — я захотела вернуться, и тебя в это втянула, обманув. — всё. иссякли силы всякие. малышенко обхватила коленки острые руками своими, носом в них уткнувшись. кулаки вновь сжались, а на языке осел выпивки отвратительный привкус. хотелось выть, выть и выть от отчаяния. и утонуть в озере ненависти к себе, нет, в целом океане. но она этого не сделала. сдержалась, проглотила. всё прячась также, от контакта зрительного с хозяйкой квартиры этой. удивительно, что они познакомились во времени таком недавнем, а сейчас вилка готова выдать ей все детали жизни своей, не скрывая ничего. со сдавливающим в груди комком, и не замечаешь много чего вокруг себя. или же просто видеть этого не хочешь. не сдержалась. кинула взгляд быстрый на лизу, и приметив, как та смотрит на неё с толикой грусти и беспокойства щемящего, отводит вновь. — «тебе ли знать?» — хочется вырваться из языка острого, но рука андрющенко же и останавливает её. тонкие пальчики проходят по коже шелушащейся, гладя те успокаивающе. шатенка жмурится, и даже легче стало на душе чуток. а лиза серьёзна как никогда. она слушать готова виолу с упоением, с комментариями и без, ей не всё равно. виолетта увидела это. увидела заинтересованность, увидела, что может быть защищённой. темноволосая отпускает кулаки сжатые, когда заметила, что те расслабились наконец. а от ви не удалось ей костяшки подбитые скрыть, и девушка нахмурилась во мгновении. — «моя вина». — думает малышенко, когда замечает на кровь засохшую, и жар к щекам прилипает нещадно. в голове кареглазой происходил самый что ни есть процесс мыслительный. шестерёнки крутились безостановочно, то медленно то быстро, так или иначе, воспроизводя из мозга глубин воспоминания запылившиеся за ночь. вот, она и чей-то силуэт точёный. точно — виолетта! шатенка танцует в центре комнаты, в квартире искрящейся миллионами огней дешёвых гирлянд, и среди баса рэпа незамысловатого, словно это была ода любовная ей лично посвящённая. а лиза лишь взглядом своим в неё впивается, отходя в сторонку от дискомфорта липкого. андрющенко в месте этом, нравится, разве что малышенко, что двигалась определённо лучше всех остальных, со своими бёдрами изящными, и руками, что так плавно, словно плыли по морю, рассекали пространство, нагло в воздухе крутясь. девушка зеленоглазая выглядела до нельзя неправильно в квартире прокуренной. слишком юное лицо. слишком добрый взгляд щенячий. слишком выходящий из неё дух максимализма подросткового. и хоть двадцать один — цифра не маленькая, а вилка зрела достаточно, чтобы самой за себя бороться, беспокойство навязчивое мысли не покидало, заставляя темноволосую буквально подпрыгивать, когда мутный кто-то, позволял себе больно близко к девице пробираться, касаниями будто бы невзначай вдоль тела. лиза волновалась. волновалась, что сломают, разобьют в дребезги и на тысячи осколков улыбку ту широкую. она поклясться готова была, на то, что таких как виолетта малышенко, в помине не встретишь более. шатенка как экспонат редкий в музее, собачка милая за шестьдесят тысяч на авито продающаяся, а то и подороже. и темноволосая не простит, не сможет, если из-за невнимательности её, эта девчушка одна на миллион — погаснет, подобно искре во мраке ночи звёздной. — прости, это я заставила тебя смотреть на всё... это.. — сказала с остановками, подбирая слова нужные с усилием явным. по лбу белому катились пота холодные капли, на удивление, ведь в доме андрющенко холодно было как никогда. виолетта прервалась. замешкалась, видя, как нежностью и заботой преисполняется взгляд чужой. и от него грудь распирает по частям, а такая желанная доза кислорода в лёгкие не заходит, покоясь далеко не там, где надо. — «мой милый архангел, чего ж ты не говоришь ничего?» — удивляется искренне, косится, а после решает продолжить наконец.

если не сейчас, то когда ещё они смогут поговорить вот так? возможно, у неё завтра случится второй инфаркт. а учитывая то, как она наплевательски относилась к рекомендациям врачебным, исход такой совершенно удивителен не был.

— ты не знаешь, но вчера ты спасла меня... — секунда, и в лёгких уже критически кислорода не хватает. грудь распирает, режет ножами острыми. страшно до жути, и волнение волнами по телу катится. холодными и неприятными всплесками. замирающими стуками сердца. лизе кажется, она сейчас не просто задохнётся — её унесёт, затащит куда-то вглубь океанов и не принесёт обратно. мировоззрение прежнее не вернуть. одно предложение из уст девушки с глазами, что так блестели печально, перевернули весь мир её вверх дном, и прежние мысли, думы, скатились к бездонной яме вниз — туда, откуда они прежними не вернуться больше. мерзкий мурашек табун пробежал россыпью по коже, пытая нервы и без того встревоженные. действительность окружающая замерла, и остались лишь чувства фантомно-накатывающего понимания. рукой призрачной они проникли в её череп. раскромсали целиком и полностью. своё выдали, забрав с собой что-то лизино, навсегда заменяя на нечто иное. андрющенко и не думала никогда, что настолько сильно впадёт в забвение удушающее. она не вникала, о каком таком «спасении» ей шатенка вдалбливала с такими муками душевными. виолетта металась — лиза это видела прекрасно. знала, как тяжело ей слова эти дались. так, что самой плохо стало во мгновении. а в голове крутился лишь один вопрос:

«что её так сильно сломало?»

ей было интересно до хруста собственных костей, и давления скачущего вверх-вниз. что угодно, только бы знать побольше. малышенко не могла унять дрожь, а потому с силой в зубы свои вцепились, клацая ими со звоном, и челюсть сжала с треском характерным. жар стыда и страха колющего проник в её самые глубинные извилины, превратив в сплошную мисс уязвимость. а лиза до сих пор молчала. до сих пор, блять, не проронила и словечка. злило. злило до ужаса то, что нихуя не происходит. раздражать начала эта квартира. стены светлые, мебель немногочисленная и прочее. а особенно андрющенко, которая как будто бы язык свой длинный потеряла в моменте. желание кричать увеличивалось с каждой попросту брошенной секундой. и вилка закипала. ещё чуть-чуть — и сорвётся. её охватило с головой то детское чувство, когда всего и сразу хочешь. чтобы мама обняла, внимание обратила на дочь родную, а не на свои проблемы личные и работу.

ревность?

виолетта ревновала маму к её ухажерам временным, бабушке, что изредка заходила в гости, и даже к ванной комнате, в которой елена запиралась чаще, чем общалась с ней. к темноволосой, что укутавшись в одеяло взирала на неё своими медными блюдцами, но не говорила ничего. это настораживало. — «я облажалась? обидела её? мне не стоило этого говорить? лиза, скажи хоть что-то или я умру прямо здесь и сейчас!» — естественно, только в голове у себя, а со стороны так и осталась сидеть рядом, пряча взгляд. поток несвязных между собой никак мыслей начал свой террор у неё внутри, и концовка всему аду всё приходить не хотел. она успела обдумать всё. с того, как заставить девушку рядом с собой заговорить, и заканчивая тем, что тому парню с дредами надо было врезать с кулака правой руки, нежели левой. и ураган этот бушевал и бушевал, не давая в себя прийти. буйственные размышление всего на свете, сопроводились ёрзаньем, не останавливающимся желанием уйти и не вернуться. — «нельзя. надо сделать это. надо. надо. надо».

делает глубокий вдох, пара ненавязчивых сердцебиений.

выдох.

— да. ты спасла меня. от новых ночных кошмаров, что душили бы меня из раза в раз. ты спасла меня, понимаешь?! — голосом надламывающимся, с глазами на мокром месте, и кровью разгоряченной внутри, стремящейся лужей целой пропитать эту до боли ткань белоснежную. руки сами полезли к воротнику андрющенко. кисти холодные схватили её за грудки, тяня к себе. не она. не она в ярость такую впала. — блять. ты буквально меня из того света вытащила, если бы не ты тогда... — влажный всхлип, и то ли рык, то ли вздох, вышедший изо рта темноволосой. — мне бы никто не помог, кроме тебя. никто! — пальцы в шею тонкую вонзаются, скребя по ней ногтями и потряхивая с усилием. лиза ойкает. хлопает ресницами, смаргивая слёзы минувшие. варить информацию, от виолы получаемую с каждой минутой нахождения здесь, всё тяжелее становилось. ещё и совесть — тупая и излишняя, пронзила её уколом своим, за то что довела малышенко. не дала ей того, чего она хотела рьяно. брюнетка на поддержку скупа, и знала это с самых лет ранних. неизвестно, каким образом кареглазая «спасение» шатенке устроила, но раз для неё это важность имело неимоверную, то ей стыдно. за то, что ожидания не оправдывает. видимо, это какое-то проклятье, заклинанием от которого, к сожалению она не владеет ещё. и слова такие для младшей нужные, всё так и не находят в себе силы из горла выйти. страшно так, что подушечки пальцев холодеют, и даже волосы мелкие на руках встают дыбом. андрющенко девичий гнев на себе ощущает. и каждый укол эмоции колючей проходится по ней, раня и оставляя следы бордовые. больно не физически даже, морально. смотреть на страдающую малышенко, тягучей пытке равноценно. а девушка чувствительностью к чужим мукам восприимчива была всё же. руки сильные воротник сжимают без напора у горловины. лишь оставляют еле заметные следы от ногтей на шее, а горячее дыхание обжигает щёки безжалостно. заглядывает шатенка в глаза чужие, в поисках таящихся в них на все свои вопросы ответов. трясётся всё ещё мелко, но держится крепко, не выпуская из хватки брюнетку. они оба на коленях стоят, и только вилка возвышается над лизой, сверху вниз впиваясь взглядом в неё всепоглощающим. ждёт чего-то. пальцами андрющенко держится за матраса края, дабы не упасть поневоле, если малышенко вдруг отпустит. беспокойство так и сочится из неё, но не хочет перерасти во что-то большее. происходящее больше и больше начинало походить на хуёвый фильм в кинотеатре, и каким-то образом, они его герои главные. в голове у лизы проскальзывают картинки яркие, и голос диктора монотонный :

«только сегодня, и только вечером! самая отстойная премьера этого года! в ролях — елизавета андрющенко, что играет дуру нелепую, не умеющую даже слова вставить в свою честь, и конечно же, виолетта малышенко — она же и создатель всей заварухи, и перемен стремительных в жизни первой героини. успейте, иначе билеты на этот цирк раскупят!»

прыскает. ухмыляясь мыслям собственным нервно. грустно и тревожно. без укора злого плана, злорадства и мести. просто потому что захотелось, и потому, что девушка всегда улыбалась невольно, когда поддавалась давлению большому.

а вот виолетте так не показалось.

она старалась, правда старалась что-то сделать во благо — но увиденное словно перечеркнуло всё и вся. стерев в пух и прах все усилия быть нормальной. андрющенко улыбалась. ей плевать. тогда вилке ничего не показалось, всё в действительности было ровно так, как она и думала. гамма эмоций различных на неё нахлынули, и их можно было даже по группам и спектрам разделить:

ступор, осознание, горечь, обида, отрицание, гнев.

на стадии последней всё и оборвалось. цепи сорвались, баррикады сломлены, а вместе с ними и вилка. смотря на эти губы искривлённые в усмешке, хотелось многого сказать да сделать. а за последний час, её состояние со спокойного до истерического шаталось столько раз, сколько ни один алкаш не проворачивал за двадцать лет своего алкоголизма. и конечная — разом вывалилась рвота словесная, что так долго внутри томилась. — да пиздец, чего ты ржёшь, ненормальная? — отпускает резко воротник рубашки клетчатой, вмиг руки на груди скрещивая, и выпрыгивая буквально на комнаты другой конец. лиза приземляется мягко головкой черноволосой на простыни, а в лице каменном выражении мало что читалось. брови нахмурены, губы обветренные сжаты, а взгляд всё тот же — затуманенный немного, но так же жёсток и сух как кустарники осенние. она вздыхает, даже скулит, когда пытается приподняться. и хочет уже рот открыть, осадить и прервать, сказать наконец слова просьбы успокоиться и спрятать колючки невидимые. но было будто бы поздно. виолетту переклинило окончательно. мат за матом, она словно кряхтит в предсмертном вальсе ада. — сука, я чуть не сдохла тогда. скажи хоть что-то, блять, я не переношу твоего ебучего молчания! — руками тонкими в воздухе размахивает, обводя шагами широкими комнату маленькую. надрываясь в тоне, словно желая весь мир перекричать. — виолетта... — тихо, спокойно проносится мимо, и остаётся неуслышанным. малышенко не замечает этого попросту. у неё свой мирок собственный, где её предали вновь. и лиза не круг спасательный, а чайка белая, что может разве что позабавиться на тебе и уйти, оставив в море одной. — типо, тебе ведь так похуй, колись, это же так! и не пизди, блять. — срыв. и кулак летит в стену. грохот. стон. и крик андрющенко, что терялся среди скулежа страдающей. — ты что творишь?!— надо же. голос наконец-то подала, и сама теперь в шоке с этого. бежит, к девушке разъярённой, зрением периферическим оценивая вмятины уровень. не хило, жить можно. проходит от силы секунды две, и лиза уже стоит около малышенко, в хватке сжимая руки её, удары дальнейшие блокируя. а та, как кошка шипящая, не сдаётся, вырывается. но так просто она не сдастся. слишком далеко вилка зайти решила. — вил, вил, успокойся... хватит. — вздыхает протяжно, запыхаясь, пока на лбу уже выступила испарина. захват, и виола уже на полу лежит, пока другая над ней нависает, запястья не разжимая из плена. глядит, взором глубочайшим, скрывая за маской паники тайфун. по телу же катилась дрожь, и гулкий испуг отзывался в организме тысячами сердцебиений глухих. подносит палец один губам, произнося такое банальное :

— тцц.

—

и давая виолетте волю.

право выбора, и действий почти полную свободу.

— виолетта, — палец свой убирает, но не спешит ими стискивать руки обратно. отпускает окончательно, в жесте проигравшего поднимая ладони вверх, и смотря извиняюще, мол, прости, давай всё заново попробуем? — виолетта, — опять имя заевшее шепчет рокотом, в издевательской глади тишины квартиры съёмной. пониже наклоняется, к личику разрумянившемуся и сощурившемуся в обиде. — я готова тебя слушать, но только если ты будешь поспокойнее. хорошо? — взирает на малышенко чуть ли не умоляюще, прося у всех богов, если они есть вообще, чтобы всплеска эмоционального у этой особы не случалось более, хотя бы в вечер этот. лиза хочет помочь, но вместе с тем боится того, что услышать может. не зря же, наверное, с утра так всё тело болело, и самочувствие собственное опустилось ниже плинтуса. на то были причины. виолетта качает головой отчаянно, и всхлипы судорожные выводя изо рта комком тугим. но глаза отныне были сухи, и ни одна капля чистейшая не покатилась по щеке мраморной в виде дорожки влажной. затылок стучится о ламинат, ударяясь об него больно, а поняв это, продолжает сие действо уже с большим напором, и желанием себе же сделать хуже. как в припадке, не может перестать об пол биться, норовя довести себя до белых звёздочек перед глазами. а разноцветные полоски, уже плыли опасливо по зрению боковому. андрющенко реагирует сиюминутно : наматывает каштановые космы себе на кулак, поднимая макушку, и не давая дальше свою вакханалию продолжать. — ебнутая, отпусти! — орёт в голосину ви, сипя от боли в районе волос. в сознании одна каша сплошная, что соком растекалась по мозга клеткам. и сок этот — ярость, затмевающая всё остальное. искромсанные губы кровоточили, глаза блестящие дрогли под давлением темноволосой, а тело сводило тысячи и тысячи нервных судорог и жаре — сильном и не дающем от себя отвлечься. — не отпущу, пока мы не поговорим. я, между прочим, не понимаю абсолютно нихуя, и истерики нам сейчас не помогут. понимаешь? — выходит опрометью со скоростью ультразвука. шершавая ладонь другой руки, не той, что на кулак себе пряди тёмные намотала, по щеке проходится, гладя успокаивающе. рот сомкнут, и она надеется, что девушка напротив рыпаться перестанет, переведёт дыхание, с собой соберётся. — я просто боюсь, что ты уйдёшь от меня. — вот она. причина исконно-подлинная. ви признала это, и кажется, до сих пор в собственные слова не верит. не может же она так сильно боятся одиночества, ведь так? вздох за вздохом, а грудь вздымалась и опускалась безостановочно, сопровождаясь страхом оказаться в этой комнате одной, через минуту или две. это опасение вальс отплясывало, на нервах расшатанных, и каблуком задавливая гордость по самое горло. — прости за этот цирк.. — тихо, чуть ли не шёпотом произносит, не в силах поднять полный стыда взгляд. она так и остаётся на полу холодном сидеть, рядом с лизой, что за ней наблюдала внимательно, с напряжёнными скулами и долей беспокойства в карих очах. андрющенко — перед ней на коленках, губы терзает, брови хмуря и заглядывая малышенко в лицо, надеясь отрыть там всё-всё-всё. а шатенка — скрестив ноги, и согнувшись в пояснице в три погибели, подобно старушке на девяносто девятом году жизни. — я не злюсь на тебя. расскажи мне всё, вил. — и улыбается. искренне и свежо. как делают только души чистые и непорочные — детские. у виолетты мурашки по телу пробежали, как ежедневное напоминание :

«смотри, какие люди чудесные бывают. держись за них и не отпускай ни на секунду».

она кивает. всё также голову понурив, но в море сомнения попал камешек смелости, и это был первый шаг на пути к принятию. холод под кофту лезет, вилка морщится, запуская туда свои руки — тёплые и полные жизни. отпечатки касаний лёгких остаются духом призрачным на рёбрах, жаром пылая от одного нажатия, а девушка скребётся по коже ногтями, будто содрать её желая. в сознании путаница полная, состоящая из тысячи связных и не связных между собой мыслей, что чтобы разобрать их всех, понадобится группа спасательная. но всё же, начать диалог было нужно. нет, необходимо. — думаю, сперва нужно сказать о том, кто я. — смешок издаёт, хмыкая сквозь горечь. брюнетка бровь изгибает в вопросе, но её прерывают тут же, не дав и рта открыть. — мы ведь так и не познакомились толком. — ладонь протягивает, а когда дожидается ответного рукопожатия, продолжает. — так вот, я — виолетта малышенко. бывшая студентка университета экономики и наркоманка. как бы описать ту эмоций гамму, что лиза испытала, слова эти услышав с уст прямых? наверное, подойдут больше всего — тупой ступор, волнение мгновенное, озарение. она догадывалась? — возможно. отрицала когда нибудь? — да. ещё во время того, как их общение стояло на точке мёртвой, и андрющенко знала о малышенко лишь то, что она возвращается домой каждый раз в одно и то же время. и что у неё есть собака прекрасного белоснежного окраса. и сейчас темноволосая дивилась тому, как раньше не опознала в девушке зависимую. это ведь было так очевидно, прямо на ладони в ней крылась правда... — я, это так, к слову. — выводит её из размышлений, виолетта, рукопожатие разрывая, и руку свою ставя на место. — чтобы ты...ммм...не так сильно меня оправдывала. — «о чём она? как это, оправдывать?» — ничего не понимая, слушает дальше, поддакивая кивком. — ты, верно помнишь того типа мутного? с глазищами как будто прозрачными, и походкой как у торча, хотя, он и есть торч. — выплёвывает, не в силах остановиться. сейчас, демон слова в неё явно вселился, вынуждая говорить и говорить без передышки. кареглазая кивает вновь, припоминая того, о ком малышенко твердила, выискивая человека по описанию в изголовье ослабленной памяти. — у него ещё и кости выпирали сильно, помнишь-помнишь? — спрашивает со слепой надеждой, от напряжения не замечая, как трясётся всем худым тельцем.

и, видимо, не зря.

словно полупрозрачные фотографии, из чёрно-белой плёнки, они выходили изо тьмы, мир озаряя линиями своими блёклыми.

девушка разум напрягает так, что даже брови к переносице сводит. а в голове извилистой будто тикают огромные часы, и чем дальше стрелка подвигается к его точке отсчёта «00:00» — становится страшнее. с каждой пройденной секундой, минутой, часом — туман уходил, давая шанс показаться куску яви, в этом сумбурном мирке сплошных иллюзий. и лиза хваталась руками и ногами за эту возможность, наконец-то кое что для себя прояснить. она с ногтями впилась в колючку правды, наплевав на шипы её — и если уж что-то это и дало, то безмерной благодарностью не отделаешься. внутри что-то щёлкает. звонко, резко, как бывает при понимании неожиданном, всех поступков твоих и чужих. андрющенко не могла полностью понять, что именно не так. но знала — хорошего от имени «владимир» не дождёшься. сглатывать слюну получается с трудом, а от флешбеков с участием мужчины неизвестного, легче не становится. наоборот. — кто он? что он сделал? — вылетает сдуру у неё из языка, а как осознание совершенного приходит, что сморозила не подумав, так глупо и беспечно, его же и прокусывает, надеясь на реакцию спокойную с виолеттиной стороны. малышенко, казалось, была готова заплакать от радости — значит, не всё потеряно? но тут же счастье всеобъемлющее смыли, окатив струей воды холодной правдивости. ведь пришло самое тяжёлое — выдать истину эту самую. и опять — в горле ком. брюнетка с неё взгляда не сводит ожидающего, а ви готовится. сжимая руки в кулаки, периодически пальцами хрустя. она всё ещё надеется слепо, что всё само собой решится. к лизе воспоминания сами придут, и ей не придётся рассказывать ничего. произошедшее между ними забудется, и вилка с андрющенко рядом ютиться будет, как щенок верный. но реальность не щадила никого. продавливала тяжёлою рукой, душила, на куски резала, на непротоптанные тропы дикие ведя — как козла отпущения. что-то нами всегда совершается впервые. это не предотвратить, от этого не отказаться никогда, а сбежать тем более. для лизы, впервые сидеть, и желать выслушать кого-то так сильно, будто от состоявшегося разговора будет зависеть вся её судьба дальнейшая. а для виолетты, впервой перед кем-то душу свою обнажать, не боясь попасть под ножа острое лезвие. они сделали что-то, в свой первый, и безусловно, незабываемый раз — но удачно ли? — он изнасиловал меня. и все звуки мира порочного и грязного, стихли молниеносно, не оставив за собой даже рокота малейшего. слова, которые подбирались с таким усилием, рвением и вниманием, испарились, исчезли и ушли. они не нашлись, а темноволосая их всё найти не могла, когда её вот так прямо перед фактом поставили, как само собой разумеющееся. андрющенко почувствовала, как холодок по спине пробежался скороходом, пробираясь по позвоночным косточкам и выше. он мышцы сдавливал, за собой утягивая, а она и не сопротивлялась даже, себя отдавая за даром треклятому ощущению полнейшего ужаса. тело оказалось скованно цепями железными, и цепи эти — сожаление. за то что не защитила, за то что разочаровала, за то что с собой её боль не унесла. карие глаза прошлись по, казалось бы, обыденно невозмутимому лицу малышенко. как бы не так. ресницы дрожали нещадно, под напором солёным, желающим выйти из неё слёз. губы сомкнуты плотно, а вот внутреннюю сторону щеки раскромсали до кровоподтёков внутренних и глубоких. но тиха она была настолько, что подумаешь, действо это над собой в ней не вызывает боли уже никакой.

ну было и было, и что потом?

изо рта лизы выходит лишь : — ох... — а следом лишь тишина умопомрачающая. где-то тикают часы настенные, и в попытках убежать, она кидает на них взгляд свой беглый :

21:58.

день закончен практически, надо его заканчивать, закруглять и спать ложиться. укрыться пледом, и съесть по акции шоколадку, что лежит уже неделю в холодильнике. может, устроить уборку чтобы расслабить нервы. а может просто заснуть беспробудно и без всех рутин процедурных? хотела бы она сейчас заняться именно этим. встать, сказать виолетте :

— «помоги мне с ужином».

и жить дальше.

это — ей нужно было. а вот то, что произошло за эту минуту, совсем несвязно было с тем, что раньше вписывалось в её пороки

“нормального”.

страшно сказать, сделать что-то не то, и существовать дальше с чувством колющим, что ты не помогла, когда тебя попросили, когда тебя буквально на коленях умоляли об этом. андрющенко голос подаёт, хочет произнести наконец-то, что в голове вертелось, но выходит лишь совершенно ситуации неподходящее :

«ооооо»

— которое во всей атмосфере

гнетущей, как издёвка

звучала прямая.

и девушка тут же захотела по лбу себя стукнуть со всех сил. совести угрызения ударили в голову, царапая нервные окончания. что она только что вообще сказала? вилка дышит часто-часто, когда спустя муки такие, произносит всё же признание долгожданное. и ждёт, как ребёнок похвалы. поглаживания по макушке лохматой, говора поддерживающего, и вообще — хоть чего-то. но из всего этого списка богатейшего не вышло ничего абсолютно. в воздухе витала тишь и гладь, а молчание убивало с каждой новою секундой.

чувствуете этот вкус разочарования?

оно ощущается как падение с высоты огромной, выброшенные мамой в урну рисунки детские, синяки на теле от ударов звонких и солоноватая кровь из губы разбитой. но в два раза больше, и раз в пять больнее. — «и ничего больше не скажешь? ничего-ничего? тебя, блять, подменили? ты обещала не оставлять меня!» — в голове только обиды, к себе жалость и ненависть всепоглощающая. кажется, она не выросла ни капельки, за все двадцать один год жизни тяжёлой. и сейчас, демонстрировала это со всеми надобными усилиями. в моменте — девушка вскакивает, отталкивая от себя темноволосую, что мгновенно хватает её за запястья, пытаясь усадить вновь. надрываясь в тоне, шипит, чтобы не трогала, и уходит окончательно, напоследок накинув куртку, и засунув шапку в её карман внешний. всего пара шагов, и она у двери, а лиза плетётся следом, на ногах дрожащих и с жалостью в глазах, видимо, влажных. и где-то внутри, колет, твердит вернуться. а та чуть ли не поддаётся, кинув взгляд прощально-провожающий. — «нельзя». — повторяет самой себе, поворачивая ручку двери, горячими как сам ад пальцами. парадная встречает её светом тусклой лампы, что мигала изредка и тревожно, иногда пугая до боли в сердце. полосы, исходящие от лампочки, словно малышенко завидев, лучи свои на неё направляют, одаривая своим вниманием безграничным. а той только этого не хватало. движениями путаными направляется всё дальше и дальше на выход, не оборачиваясь даже на квартиры две — андрющенко, и свою собственную, в которой прожила «почти» всю жизнь. в подъезде пахнет всё также — приторно сладко, чем-то навязчиво набивавшимся в тугие ноздри. когда-нибудь, может, соседи другие за неё разгадают тайну этого смрада странного, ведь от других хрущёвок запах идёт не такой, как тут. ви протаптывает себе путь до двери парадной, с тяжестью огромной на душе, но только сама того не понимая, посчитала ошибочно, что просто хочет свалить побыстрее. на деле всё не так, и стуки сердца ритмичные, будто беду предвеща, ускорились в своём темпе раза в два или три, барабаня отчаянно по клетке грудной. оттуда массивный вздох выходит, последний, который на памяти виолетты, она из себя вывела без осложнений, и горько-разливающейся болью по бронхам вытекающей. как рука соприкасается с рукояткой железной, кожа электризуется тотчас же, по покрову волосяному запуская тысячи и тысячи электронов, легонько покалывающих ладошку. вилка дверь отталкивает, выходя на воздух, впервые за день. щёки худые тут же берёт во власть свою ветер морозный, ущипывая их, как сам дьявол, пальцами костлявыми и острыми. и ей ничего не остаётся, как поддаться, и спуститься по лестнице короткой вниз, ступая ботинками наземь. на небе тьма кромешная, а фонари, не светят, как и всегда. шатенка пинает носом обуви сугроб снежный, хмыкая цинично на этот раз. и всё это так до жути напомнило одну ночь январскую, что мурашки пробирают до костей самих. она съеживается от холода всё равно, будто и не было на ней куртки, а лишь одна кофта мятая.

точно. кофта.

на ней до сих пор её одежда. может, обратно развернуться и отдать? вздор. тогда будет казаться, что девушка сама ищет встречи, параллельно убегая от андрющенко как от монстра подкроватного. такого уж точно нельзя допустить. и вновь перед глазами лицо андрющенко. светится, искрится, цветами разными переливается. кажется обманчиво тёплым, притягательным. а на деле что? а она и не знала теперь. словно над разумом провели дьявола внутреннего изгнание, вместе со всеми белками и мыслями малопозитивными. теперь там пустота обоюдная, и одно имя архангела несусветного, из двух слогов состоящее — ли-за. ви по нёбу языком проходится, как бы пробуя инициалы чужие на вкус, оценивающе. ноги заплетаются, а дыхание спирает в холоде невыносимом. под ноздри забиваются городских отходов щекочущие дуновения, и виолетте показалось на секунду, что собак тех самых туши мёртвые за ней в темноте следили, наблюдая. до мурашек доводящее помутнение, её на собственных двух пошатнуться заставило. она скреблась еле-еле по асфальту, водя по нему носком обувки, опасаясь споткнуться и упасть. глаза, ко мраку не привыкшие, всё щурились и щурились, в надежде призрачной что-то разглядеть. хоть какой-нибудь ориентир.

но разочарования ждать долго не пришлось. тьма.

пальцами лезет в кармашек, внутри шурша обёртками конфетными и спичками, с зажигалкой наравне. кончиками обхватывает корпус металлический, вытаскивая из глубин своё единственное средство связи. кнопкой щёлкает, улицу освещая миганием экрана, на яркости почти что полной.

«22:05» — в глаза первым делом бросается, а чуть пониже сообщения от однокурсников, уже бывших, в личных; от преподавателей, что возможности учить её не дозволены больше;

и от мамы, совсем мало.

виолетта именно на неё сворачивает, вмиг испариной покрываясь от волнения. чисто из интереса. она ведь не может любить мать до сих пор, так, просто кровью одной сошлись вместе. заходит в чат их, зная заранее, что столько матов как там, нет нигде. тугим узлом сворачивается живот, садня в углу, при виде зрелища нелепого. м — долго собралась прятаться? м — твоя собака меня уже раздражает, ты обещала её забрать. м — мне всё равно где ты. м — это твои крики я слышу по ту сторону стены? ты у соседки? на последних сообщениях введённых, кровь свернуться готова, а шрамы застарелые по швам разойтись, по новой раскрываясь, и вспыхивая ярко-красным. шатенку это злить начинает неимоверно. нигде не спрятаться, нигде ей елена проку не даст! хочется сжать аппарат до треска экрана сенсорного, и выбросить далеко-далеко, как будто это как-либо с проблемами справиться поможет. но она только вонзается ногтями в ладошку агрессивно, трясясь вся. она и не думала, что может так глупо раскрыться. дом андрющенко изначально не был вариантом безопасным, учитывая опасную близость обеих квартир, а ви ступила. и сделала это непростительно. уходить отныне в случае её было обязательно. опасно. с еленой страшно даже воздухом одним дышать, не то что сосуществовать спокойно. и малышенко знала уже, куда именно ночевать пойдёт. пальчики длинные водятся по экрану, набирая сообщение такому старому, не самому близкому, но всё же приятелю из жизни прошлой. таких у неё пруд пруди было, но он — один из немногих, кто жив ещё. не сторчался, но был на пути. плевать. в : димка, это вилка. в : срочно. мне бы хату на перекантоваться, прими к себе! в : дим, ситуация сос!!! код красный, это лена. и как заикнуться пришлось о малышенко старшей, огонёк зелёный вспыхнул на фотографии его, что значило одно — он в сети. ви самодовольно себе под нос промурлыкала, вспоминая, как весело было раньше с димкой жить. и знала она парня хорошо, тот не мог мимо пройти, стоило вилке начать разговор о маме. зализанный, без единой щетины, тогда ещё студент медицинского учреждения, был одним из немногих, кто проблемы самой младшей из компании, виолетты понимал. но конечно, и без ссор не обошлось. в их встречу последнюю, они поцапались, когда драка за дозы последние завязалась в их квартире общей.

года четыре или больше назад, и больше они не пересекались.

д : ты где живёшь хоть? всё там же, да? в : дадада, и давай без промедлений. тут холодно между прочим! — шатенка из телеграмма выходит, телефон выключая с духом поднявшимся. настроение улучшилось заметно, и в памяти отголосках всплывали с парнем белокурым связанные дни. в основном — они все проходили в дыму прокуренных квартир, барыжничества и запоя вечного. впрочем, у малышенко так было со всеми. — «вот именно. со всеми. забыла, что было?» — а вот от голосов в голове становится совсем не смешно, и не до смеха крикливого в окружении старых знакомых.

потому что был он.

—

недоразумение по имени владимир.

по сути, тот же дима не отличался от володи ни на каплю. тоже наркоман, тоже старше её, а самое главное — они не виделись чёрт знает сколько. а вдруг всё повторится обратно? а лизы рядом не будет, малышенко сама оттолкнула, сама же и обиделась. надо ли оно ей это? у неё, к сожалению, не полная связка жизней, и психика неустойчивая вдобавок. девушка поражалась собственному легкомыслию, грызя ногти и коря себя уколами чёртово страха. вот он приедет, а дальше — что? отпустит, обнимет, набьёт ей морду? беспокойства изнутри сжирали, и зеленоглазая не могла, попросту не могла себя успокоить. она пыталась, приговаривая демонам внутренним: — он не такой, меня не тронет и пальцем. да и деваться некуда, к маме я не вернусь никогда! но страхи накрученные вокруг шеи обвились проволоками колючими, норовя придушить по воле случая. и виолетта верила. верила, что её наказывают таким образом. слишком она плоха, слишком порочна и грязна, чтобы всё у неё в жизни наладилось. от паники тело сводило в судорогах, но духа не хватало написать вновь, уже с просьбой не приезжать сюда. она наворачивала круги по двору, дороги не разбирая, а ноги всё также шатались, то и дело вынуждая нагибаться, чтобы дрожь унять. тупой страх встал комком у горла, не давая связать и пару слов самой себе. внутри всё горело, от летящих туда-сюда мыслей, переходящих из одной крайности в другую. то она «не хочет со старым знакомым встречаться», из-за страха весьма оправданного, и то, он вмиг превращался в «единственный выход» и «спасение». вилка себя понимать перестала давно, и легче уж совсем личность свою не знать, чем дальше в личном копаться. надо быть проще. тем не менее, вывод такой совсем не значил вопросов отсутствие.

—«а вдруг?..»

—

—«а если бы?..»

а если бы она осталась в квартире лизиной? что-то бы поменялось? а вдруг это будет её последняя поездка на машине? а вдруг у неё не получится аляску к себе забрать? а вдруг она останется одна? ви с ноги на ногу перенимается, сминая губы, и ловя на свой адрес каждый снега белого хруст. незнание того что делать, сомнения и зазор — все они не давали ей даже дышать нормально, вынуждая нервы стирать по крупицам, доводя конечности до состояния онемения полнейшего. на улице так холодно, что не спасает и куртка, которую впрочем, и обозначением этим назвать было лишь с натяжкой большой. а чтобы согреться хоть как-то, рука тянется к пачке осознанно, как по традиции её ожидая увидеть в кармане левом. но пустота послужила ответом отрезвляющим. она оставила сигареты у лизы. с губ вылетает стон пронзительный. виолетта воет, от непонимания и недовольства, почему всё к андрющенко стало сводиться из раза в раз? почему чтобы она ни делала, единственным вариантом здравым остаётся эта соседка с чёрными копнами? настолько идеальная в виолеттином представлении, что блевать тянет. ей хороших девочек пачкать не хочется. особенно если они сами от неё шарахаются. она будто заточилась в свой собственный купол ярости невидимой, где только там и может эмоции за день накопленные выразить. позлиться, ударить что-то, шипеть и кричать — не держать в себе ничего. очиститься. но хрипы с горла не выходили, так и оставаясь сиплым звуком, во мраке безлунной и беззвёздной ночи. оказалось, что будучи трезвой малышенко ко всему относиться поспокойнее. в тихой глади бесшумных сумерек, невозможно было всё-всё держать в узде. ночные города преступны, бесконтрольны, опасны. не было ещё человека, которому под силу оказалось приглушить тот ужас животный, что просыпался в суток тёмное время. средь сумрака люди теряли смысл; своей и чужой, друг друга лишали права на ногах стоять. и если уж наткнёшься на туман, то обратно из него не выберешься. оно затянет. с собой заберёт и не отпустит. ви любила ночь за свободу. возможность демонов своих выпустить из узды, вывести на «прогулку». но остаться в одиночестве — никогда. извольте, татуированная отбитая, но не настолько, чтобы любить прогулки в сопровождении лишь тебя и ветра порывного. так она впадает в положение больно уязвимое. кто знает, какой ещё отброс решит показаться под слабым светом едва вступившей во права луны? сейчас, девушка чувствовала себя жертвой на все сто десять. вот тут — на улице пустынной, в окружении себя и жилых домов. пробиралась сквозь тяжёлые рывки воздуха, не останавливаясь ни на секунду, хоть и хотелось — это видно было по коленкам дрожащим, и скользящим по асфальту ботинкам. только так, та выстроить могла иллюзию собственной безопасности. пока не приедет знакомый на своей еле живой машине. на мысли о дмитрие виолетта осеклась заметно — точно ли это была хорошая идея? она столько раз в людях ошибалась, что попасть под руку горячую вновь, значило жизни короткой конец. щёки на морозе покраснели, как и кончики тонких пальцев. они горели, отзываясь жжением раздражающим по коже, аж бесит. и то ли ви совершенно растеряла свой слух дальний, либо сзади неё действительно кто-то был. девушка корпусом повернулась, всё ещё стоя на дороге проезжей. взглядом самым что ни есть хмурым и недовольным в шума источник бросила, не ожидая, что за долю секунды он из раздражительного превратится в испуганный; брови сползут наверх быстро и молниеносно, словно по щелчку пальцев рефлекторному; губы розовые округлятся в виде маленькой буковки «о», так и не выводя из себя крика, а зрачки расширятся как при дозе очередной. последней. машина ехала быстро настолько, что не казалось возможным успеть даже в сторону другую выбежать. она уже была к ней лицом к лицу. всё что видно было — обзор на капот масти серебристой и фары разбитые.

а дальше?

а дальше виолетта отвернулась сиюминутно, попятившись в неизвестность. шум что бегал за ней, оказался оглушающим настолько, что кажется, кровь хлынула из перепонок барабанных, лишив их навсегда возможности функционировать. грохот и лязг — а момент был нереален. но это случилось. происходящее состояло в их реалиях, отвечало на все запросы «существующего» и у неё не было права того отрицать. не сумела малышенко на расстояние безопасное отойти, как в спину словно вонзили тысячи и тысячи штыков, измывавшихся над костями, в тот момент, от боли резкой готовые в прах рассыпаться. зеленоглазую с ног сбили, врезавшись в неё с силой сотрясающей, буквально выдворив из девушки собственное «я», и сжав измученное сердце до размера мандарина скукоженного. встреча со стеклом лобовым произошла неожиданно совершенно — к такому она не готовилась, и не думала что с подобным встретиться хоть когда-нибудь. и если говорить о самоощущениях — из шатенки словно выкачали весь кислород, сделав невесомой до жути, и подкинули наверх, как мяч волейбольный, на встречу игровой сетке. а после дали ей штрафной, помахав перед лицом угрожающе полыхавшей красной карточкой. та секунда данная, будто в небытие ушла, оставив виолетту без шанса уйти подальше, хоть как-то шкуру свою спасти. раз. и она слышит как разбивается в дребезги стекло, вонзаясь в поясницу, одежду и кожи участки что ею были не укрыты. два. хруст позвоночника отдаётся в ушах приговором страшным, а следом мысль идёт случайная «что если?..» три. чувствует, как в воздухе подкидывается во мгновении, а после падает на асфальт животом, дыша тяжело. четыре. кровью плюётся, видит звёздочки перед глазами маячащие, и слабеет с каждой секундой, пошевелиться не в силах. точно горящий уголь забрался под одежду, и вспороли лезвием ножа холодного все её внутренности, желая познать, где у неё находится граница порога болевого. пять. видит краем глаза, как машина та самая врезается в столб, всего в паре сантиметров от неё, и разрывается от сигналки. рёв тот оглушающий навсегда в её сознании запечатался, заполз под самую плоть, стал частью днк. звук рычавшей сигнализации прыгал по клеткам мозга, играя на них как на барабанах, не жалея. а малышенко не могла ни крикнуть, ни шепнуть что-либо. по подбородку ручейками стекала кровь ярко-красная изо рта, так или иначе, собой пачкая снег белоснежный, и на языке ощущаясь привкусом солоноватым. на лбу аккуратном шрам выступил заметный — рассечение. хотелось руку поднять, да заткнуть кровотечение безостановочное. и ви, не подумав, локоть согнула не осторожно, поднимая к ране, тут же поплатившись за это. часть тела засквозила болью дикой и резкой, зашипеть вынуждая подобно кошке бродячей и брошенной. а как оказалось, не одной рукой она отделалась, и то что с ней приключилось — цветочки ещё. в глазах темнело с каждой слезинкой всё интенсивнее, ощущение нехватки воздуха добивало, заставляя виолетту думать — что она умирает. сердце внутри стучало явно чаще обыденного, отбивая удары звонкие, как на игре в пианино предпоследние ноты. на саднящей шее гематомы лиловые выступили, и пульсируя, она казалась такой неправильной и чуждой, точно деформировалась целиком и полностью. а то что было её ниже — и вовсе онемело, потеряв способность шевелиться. туловище, ноги, бёдра — все они ватными чувствовались, не сгибаясь и не разгибаясь никак. их девушка не ощущала на себе, будто отделилась от этих частей тела, и просто со стороны наблюдала, как по тем бежит кровь алая, выходя из ранений открытых. и боль гулкая бежала по косточкам позвоночным, отбивая глухие ритмы. ноющие спазмы добивали вдоль поясницы, ножами раскалёнными водя по месту шрама застарелого, будто пытаясь вскрыть прошлое, заворошить и припомнить, не дать забыть, когда она казалось, только-только отпускать начала. виолетта дёрнуться боялась, да и не могла этого сделать — двигался лишь локоть, и то с трудом. а страшнее всего было именно за позвоночник, что минуту назад словно дыру пробил в её сознании, затрещав так, как будто надвое раскололся. она скулила молча, сжавшись в асфальт, и вдыхая в себя воздух протяжно, будто это её последние глотки кислорода на ближайшие пару часов. в каком-то смысле, так и было, потому что дышать давалось с трудом — лёгкие точно иглами втыкали, не давая не вздохнуть, не выдохнуть. слёзы вперемешку с соплями и кровью друг с другом сливались в сплошной вакханалии отвратительной, вызывая в шатенке позывы рвотные. хотелось напополам скрутиться и умереть. раз уж на то пошло. девушка чувствовала себя грязнее раз в десять, и немощнее в двадцать. боль колющая не смягчалась, а увеличивалась в прострации, грудь сдавливая в конвульсиях, и сжимая в лапах своих до скрежета. виолетта устала. до одури утомилась кровью своей питать хлопья снежные. мозг всё никак с мыслью не свыкался, что это правда. что ви, скорее всего, ногой одной у смерти, и та с минутами пройденными сил из неё высасывала всё больше. что даже если она выживет, то вряд-ли будет рада этому. позвоночник несчастный растоптали с пухом и прахом, заставив на себе испытать ада девятый круг, и познать какого это — так отчаянно желать конца, лишь бы не испытывать ничего. со скривившимися губами, она мысленно к богу обращалась, свободу вымаливая и позволения от оков мук нечеловеческих отказаться. не думала о том, за что держаться, у кого нутром помощи просить. в голове застряла прочно фраза : — «так будет проще» — и шатенка ей верила, перемыкая к ней, не опасаясь того, что обжечься рискует. реалии душили хуже истинных колечек смерти. они были леденее, а касания вдоль гематом новоиспеченных горели, выдавая мурашек мерзких скользкий тайфун, вместо гибели фантомной, что теплом своим манила принуждающим.

хрящ.

и виолетта кричит хрипло, от хруста позвонков, которых задела случайно, нечаянно движение лишнее совершив. ощущение нехватки воздуха режет по нервам искусно, вынуждая рывками его глотать, часто-часто вздымая грудью. малышенко плачет от того, как сильно всё таки хочет не чувствовать тела своего. выйти из него. отречься. забыть. призраком сделаться и никогда больше не возвращаться к облику человеческому. до рыданий судорожных раздражает положение собственное. и, о господи, когда с неё уже всё?! не выдерживает, вздыхая томно, взглядом затуманенным водя по всему, что окружает её, неотрывно. на глыбах снежных и дороге проезжей расстилаются осколки стекла лобового, которыми ви, уже успела изрезать руки кровоточащие. и если со стороны посмотреть, то вполне поверить можно, что это труп безжизненный лежит, а не человек с трудом дышащий ещё. на осколках капли крови спёкшейся, явно не её, свежей и ярко-красной. так чья же? виолетта с усилиями огромными глаза зелёные наверх приподнимает — на дверцу машины в смятку сломанной от столкновения неожиданного. если бы у неё были силы, она бы плюнула в него. а сейчас, может, разве что, кулаком щемящейся внутри ненависти пригрозить, взор устремив убийственный. татуированная, честно, и не думала как там хозяин автомобиля, содрогаясь в злости на него, за неумение водить нормально, и раны телесные, которые с ней навсегда отныне. ресницы её слипались, под тяжестью сумрака студеного, в дрёму впадая. в сон клонило утягивающе, с руками и ногами таща в ад морфея к чертам злобным, в обитель вечных сновидений. — а может, оно и к лучшему? хоть боль эта уймётся... больше не держится на силах последних, поддаётся желаниям внутренним, веки закрывая свинцовые. и конец — конец мучениям? мороз щёки треплет, словно убаюкивающе чмокая её, провожающе. а она правда уйти готова? навсегда? шум в ушах умолкает, сменяясь на тихие хрипы, и давя на мозга стенки. мир краски теряет, тускнеет, на глазах исчезая. а гулкие звуки жизни — прекращаются навек. теперь тишина будет служить ей ответом вечным, когда она спросонья на том берегу решит спросить :

— а как там люди?

нет людей отныне, и её нет тоже — только пустота, зябкая и всеобъемлющая повсюду. от неё не спрятаться, не уйти, она всех настигнет во времени скором — в её же случае, даже слишком быстро смерть на пороге заявилась. но это ничего — она ведь была к этому готова? ведь так? с губ сходит стон — тягучий, полный боли, и кричащий сильнее монологов авторских. слеза покорная катится по щеке, смывая на пути своём полосы кровавые. она уходит спокойно? она ведь жалеть не будет? пальцы водятся по снегу, держась за него, как за плот невидимый, лишь бы не уходить. не сегодня, уж точно не сегодня. ей рано ещё, почему именно в этот день? почему? ненависть ко всему сводится в скулах сжавшихся, а наставление :

— я сильнее.

—

не даёт забыться, напоминает, что лучше так, чем то — как бы она жила дальше.

зачем существовать, кого-то ненавидя каждым сантиметром пропахшего алкоголем мозга? не легче ли умереть покорно? как в момент этот. виолетта должна принять это. но делать этого сознание, на волоске державшееся не хочет. оно не верит, кряхтит, извивается, орёт : — давай проживём ещё один день в ненависти? а малышенко качает головой отрицательно у себя внутри. так нельзя. так как она ещё тут находится? — ты тоже хочешь убить его? не пизди. — шепчет нутро непоколебимое, указывая на того, из-за которого хотелось слезть с кожи, и покатить по полу кафельному темно-красную жидкость. теперь уже не качает, трясёт. содрогается в какофонии. плачет вновь. когда это реальностью стать успело? в какой миг? как она это из вида своего упустила? задыхается. кажется, шансов более не сыщет. концовка, нота минорная, отбой. а то, чего она не ожидала совершенно, в секунды последние, так это того — что дверь машины серебряной откроется внезапно, скрипуче жалобно. и то, что наземь ступят подошвы ног, все в крови перепачканные, походкой громоздящей шатаясь. шатенка взор поднимает вновь, но видит лишь край брюк чёрных, со стекающей по линии их жидкостью. равнодушие холодное душит. ей нет дела до него, на границе гибели уж точно. но человеку вышедшему из авто так не кажется явно. тот вдруг на корточки с ней рядом усаживается, хлюпая, и наклоняется над лицом её, опаляя дыханием горячим личико девичье. — виолетт, чего ж ты от меня убежала? страх прошёлся от ног онемевших до шрама рассечённого на лбу. голос прокуренный, что таким знакомым казался, выжил из неё всех демонов отблески. вернулся — володя. единственный вопрос, который она не успела задать перед тем, как увидеть страх всей своей жизни и уснуть походу непробудным сном — каково будет лизе?