october actions

— отвали! не трогай меня! — голосом надламывающимся. лиза не отпускает, следом плетётся. просит остановиться, выслушать, дать шанс сказать хоть что-то. виолетта, конечно же, головой мотает в отрицании, упрямо поворачивая ручку двери, и уходит из квартиры тёмной, хлопая ею громко. а когда лязг шумный раздаётся в ушах эхом многозначительным — она наконец-то понимает уровень того, насколько сильно оплошалась. малышенко не просто исчезла, как по волшебству и взмаху палочки магической — вина за это забирает её на дно самое. взгляд сфокусированный слёзы солёные расплывают, и андрющенко дрожит, предвещая плохое что-то нутром покалеченным. у неё удушье и страх мерзкий за зеленоглазую. как чувством шестым, та отпускать её не хочет, ухватываясь за что угодно, лишь бы девушка не ушла, лишь бы осталась здесь. с ней. в безопасности. но и удерживать шатенку насильно не может, и силу физическую, норовящую выйти лавиной в виде конечностей в плену стиснутых, сдерживает, приговаривая себе, что с девочками нельзя по-грубому. если ви не хочет, если уже всё для себя решила, то ей уже не помочь ничем, и надо отпустить. с душой скрипящей и тревогой, но не держать у себя. дать право выбора, которое есть у всех, и никто не в правах забирать его у других. она понимает. но честно, хотелось бы, чтобы всё по-другому было. чтобы вилку, с её ненавистью в глазах блестящих, и обиде удушающей, можно было у себя оставить; скрепить плоть девичью со своей собственной, и не отпускать. ни за что и никогда. потому что лиза думает, что так правильнее. что с ней лучше, и вообще, с чего бы, очередной человек уходит от неё так позорно и унизительно? с какой стати, та, кто от одиночества спасла, и подарила такое редкое ощущение значимости, вдруг ушла вновь, как и все остальные? почему нельзя людей с собой рядом держать, когда хочется? она ужасна настолько? ей измениться вдоль и поперёк, чтобы остановить вечные побеги общества от персоны своей? она жёсткая? — скорее всего. слова нужные находить не умеет? — сто процентов. уродлива внешне и внутренне? — и сомнений быть не может никаких.

так что же? опять одна?

брюнетка смешок издаёт нервный, от эмоций голову разрывающих. жалость к виолетте граничит тонко со злостью к девушке юной. — «она меня бросила. так же, как и все остальные». и обида эта саму кареглазую пугала до чёртиков, когда та одёргиваясь, по лицу себя трескала, приговаривая: — её вины в этом нет, это всё я. — и это было единственным вариантом правильным в ситуации сложившейся, наверное. ведь малышенко — жертва самая настоящая. и хоть лиза не помнила ничего, и хоть не смогла сделать ничего особенного, чтобы сделать ей легче — всё равно. девушка понимает. хотя бы сантиметром мозга удручённого представляет, какого ей пришлось. ведь как оказалось, они двое, всё время то находились в лодке общей и шаткой, под названием — пережитое сексуальное насилие. в заплаканных от воспоминаний мерзких, глазах, тоне, движениях, — андрющенко во всём себя саму узнавала. и, о господи, она бы согласилась при первой же возможности боль её всю в себя впитать, чтобы больше не дрожали губы пунцовые, и руки тонкие не тряслись при одном лишь упоминании его. как оказалось, пережить опыт насильственный легче, если всем вокруг весело. так было с ней. никому кроме неё самой, худо тогда не пришлось. на лицах близких и окружающих играли улыбки постоянные, и радость вечная наравне со счастьем опоясывающим заставляла со стыда гореть, что ты одна такая, немощная и вечно несчастная. и это помогло, кажется. темноволосая боль всю свою проглотила, как должное, и если не отпустила до сих пор, то скрыла глубоко внутри за маской равнодушия и цинизма, продолжая говорить со всеми как обычно, точно не произошло ничего особенного. но смотря на то, что кому-то как и тебе в прошлом далёком, плохо, и все эмоции прежние на лице чужом стелятся, страх панический начинает через край бить. проживать боль собственную с кем-то, кто понимает тебя, вдвойне ощутимее, втройне больнее и весомее. потому что ей наверняка хуже, точно тяжелее, и без сомнений всяких горестнее проживать этот опыт травмирующий. старшая хотела помочь. она определённо, желала бы пережить случай психику надломавший с зеленоглазой наравне. чтобы той было легче. ведь шатенка с клыками на зубах передних не заслуживала этого явно. и несправедливость в мире грязном господствующая, вдруг на плечи её с вывалилась, заставляя кости хрупкие ощутить на себе всю ту силу, на которую жестокость людская способна была. виолетта — а точнее те, что ту под себя слепили, сделав зверьком ручным, привитым на злости и обиде, всегда находились на стороне большинства утруждающего. и сама малышенко тоже, невзначай, играясь, могла жизнь чью-то сложить под откос, как поступили с ней однажды. такова, наверное, сущность человеческая? всегда ближним делать больно. лиза не исключение, и далеко не ангел с небес спустившийся, как изначально та считала. она тоже человек. оступается, совершает ошибки глупые, о которых жалеет потом быстро, не прекращая. она тоже человек. но себе промахов не простит никогда. она тоже человек. но в отличии от других, у неё есть лимит на просчёты. и андрющенко его превысила слишком. по отношению к девушке зеленоглазой, без того погрешностей слишком много было совершено, что один её шаг неверный, и та сломалась. кареглазая доломала с потрохами, вместо того, чтобы руку помощи протянуть ответную. ненависть вся вышла из края, просочившись во все углы квартиры, выливаясь отовсюду морем кровавым. виола, безусловно, натерпелась так, что сводит скулы в помутнении, и никто, никто бы оправиться быстро не смог от ада такого. вероятно, у старшей получилось бы груз её уменьшить, но шатенка, как птичка свободная, упорхнула от неё, и не вернётся никогда отныне. навсегда. но духом своим, та как будто всё ещё здесь. лиза словно слышит смех её звонкий, под кожей ощущает голос шепелявый, чувствует касания мягких пальцем на теле своём. как всего пару часов назад, когда вилка, с глазами восторга татуировки чужие окидывала взглядом внимательным, ни один рисунок из вида не упуская. а она умилялась, радуясь тихо сквозь боль, думая о том, как же всё таки очаровательна, эта ставшая быстро настолько дорогой незнакомка с квартиры соседней.

кто же знал, что всё вдруг переменится так быстро?

нынче малышенко её ненавидит, и близко к себе никогда не подпустит, как бы она не хотела того. а ведь сама виновата. сама спугнула. сама масла подлила в огонь. обвинения в сторону свою бились ударами колоколов о череп, не давая и вздох вывести нормальный. будто ком огромный в горле образовался в моменте, застилая проход, вынуждая задыхаться специально. дисбаланс ударил отчаянно по макушке, и колени затряслись с силою тройной, шатаясь, и цепляясь за всё подряд, чтобы удержаться пару секунд долгих на ногах, а после в конце концов, темноволосая о стену спиной упёрлась, съехав по ней к полу неосознанно. жар к щекам прилип, катясь дальше по плечам худым и далее, обжигая оболочку внешнюю. всё вокруг закружилось, завертелось в танце своеобразном, что лиза забыла вообще, где находится сейчас. она точно до размера игрушки кукольной уменьшилась, и забившись в угол, ждала то ли участи, то ли спасения от героя призрачного. дыхание участилось с обыденного, до такого, что грудь ходуном затряслась, не останавливаясь, и никак не поймать было глоток тот необходимый, что успокоил бы, дал понять, что всё не так уж и плохо, и надо лишь панику усмирить. но девушка не могла выдох сделать умиротворённый; ощущение того, что ты задыхаешься, забралось нагло под шкуру самую, собой перекрывая все мысли остальные. руки тряслись безостановочно, стучась о ламинат, по нему ногтями скребясь, а коленки дребезжали отчаянно, и не помогало ничего от вакханалии этой. мир окружающий стал смутой непроходимой, чем-то, что просто-напросто внимание к себе не удерживало. казалось, что связь с реальностью оборвалась резко, и не осталось ничего, кроме силуэтов поплывших посередине. и, похоже, запах трупный донёсся до кончика носа так явно, что мурашки будоражащие автостопом пробежали на перегонки по телу, бросая то в жар, то в холод. чуялось отчётливо мертвечины дуновение. гнилое и смрадное, он лез по самые внутренности, кромсая изнутри органы, а девушка думает, что всё это переживала уже однажды.

смерть — это точно была она.

без приукрашиваний, её собственная. между ней, и гибелью скорой, расстояние длиной в рукопожатие. это нутро разгорячённое подсказывало, покалывая иглами горящими внутри, на животе оставляя след отпечатанный. слёзы страха по щекам потекли сиюминутно, как метафора кончины предвещающей. доказательств насчёт того, действительна ли мысль данная — не было. но уверенность брюнетки в этом силу непоколебимую имела. ведь интуиция, раньше не подводила ни разу. а значит, она близко. стоит над тобой, опираясь на косу окровавленную судьбами оборвавшимися, и уже не терпя приняться за тебя. на секунду, зрением боковым показалось даже, что за щекой её действительно стоит старик с косой убийственной. сердце разрывается в мошпите, бьётся в груди болезненно, норовя выпрыгнуть оттуда. лишь бы с развязкой жизни своей не встречаться. в голове играло настойчивое : — «я умру, умру, умру, умру» — что думалось невольно, а вдруг всё не так? вдруг ещё есть ниточка невидимая, за которую ухватиться можно? а лиза сможет до неё дотянуться? нет, скорее всего. потому что, душа её, казалось, разрывалась на части, вместе с телом, что уже само себя удерживать перестало, и даже такая функция как «дышать» стала слишком сложной для исполнения. волны резкого страха голову тяжёлую окунали, омывая андрющенко чувством небезопасности своей, заставляя в угол сжаться посильнее.

не было времени. не было пространства.

существовала лишь она, и ужас немой, в воздухе обитавший забвенно. всякий отсчёт действий отсутствовал, и девушка темноволосая вконец потерянная, в диссонансе временном, в себя прийти пытается, способами немощными жаждя ощутить реальность болью телесной. пальцы с ногтями впиваются в ладошку, терзая ту до отметин белых, и эта трезвости капля, как бы удерживает её в реальности, не позволяя нырнуть с головой в неизвестности океан. но в основном, становилось лишь хуже, и уже размышления заползли нерадужные, что что-то не так с сердцем её. потому что там, в клетке грудной, где мешочек жизнеобеспечения находился, боль гулкая била не пререкаясь, сильно и быстро, ударами барабанов по мышцам. перед глазами всё уже плыть начало, будто при смерти, а лиза губу нижнюю в кровь прикусывает, отмечая с неприязнью, как хлыщет кровь металлическая внутрь рта, зубы окрашивая в алый. тревога расстилающаяся занимает всю область лёгких — в ней, похоже, и крылась разгадка дыхания спёртого. озноб по позвоночнику ползает, ныряя под скелет мышечный, вызывая дрожь неумолимую. андрющенко взгляд фокусирует на точке одной, стараясь прийти в себя, остепениться наконец. делает вдох глубокий; медленно, не спеша, со всей осторожностью, что копилась в душе, вкладывая все силы, что были в ней, дабы замкнуть круг ада. нервы на куски распадаются, по швам расходятся, в ответ на её потуги мучительные, чтобы лучше себе же сделать. — «нет. нельзя. надо успокоиться». — навязывает и навязывает, вдалбливая в мозг напряжённый, поднимая руки холодные к плечам, и начиная водить ими по ним касаясь едва, а после интенсивнее, возвращаясь в чувства.

вверх-вниз. вверх-вниз. вверх-вниз.

мысленный подсчёт от одного до десяти, вздохи томные, голоса в голове стихающие.

лиза радуется тихо победе большой, для человека маленького. у неё получается, и ураган в виде атаки панической гаснет. угасает. как язык огня на костре. как спичка горящая. лампочка, что одной тебе светит. мысли о смерти скорой больше не держат в плену за шею, и дышать становится легче. не мерещится старик с косой, и трупный запах исчезает сам по себе, как по щелчку пальца, словно и не было стараний, которых кареглазая проявила в мере полной, чтобы успокоиться. чтобы стихло бедствие. но теперь, вместо приступа тревоги, приходит опустошение полнейшее. будто ударили тебя под дых, выбив весь дух жизненный, и размазали по стенке хорошенько, заставив умолкнуть. и обладательница прекрасных до одури очей замолчала. слов новых вывести не смогла изо рта сомкнувшегося больше, а размытость происходящего всего осталась, не отпустила, за ней увязавшись следом. всё как и пару минут назад, а может быть и часов — хотелось закрыться и спрятаться ото всех за ширмой плотной, и заполнить чем-то душу порожнюю. андрющенко, честно, до сих пор мало чего понимала в происходящем. словно её действительно из мира другого сюда затолкали недобровольно, и теперь ей не оставалось ничего, кроме как ресницами хлопать быстро-быстро, будто это поможет хоть как-то. а время шло, тяготило, оттягивая минуты драгоценные чьей-то жизни. чужой, своей — неважно. ведь кому-то предначертано было погибнуть. стереть имя своё из книги душ существующих. и елизавету, подобно преддверию не отпускающему, впечатление это насквозь пронзает, ютясь всё время рядышком, прячась, но не уходя окончательно. даже когда, она, вроде как, справляется с приступом своим, стараясь дышать размеренно, вкус почвы гробовой язык не покидает, оседая на него коркой массивной.

это пугало. вводило в дрожь и панику вновь.

а потом, наступил он.

Ад.

где-то там, снаружи, среди небосвода звёзд и газов выхлопных, раздался взрыв, как выстрел предсмертный. никогда, никогда за годы в безопасности андрющенко грохота такого не слышала. разве что в кошмарах о прошлом, где повторялись сценарии тех лет. тот напомнил ей о доме, не том, что в новосибирске, а донецке, чьи очертания до сих пор плыли в памяти линиями чёткими, в черепушке отзываясь шумом тревоги. за одну секунду, кажется, весь мир дрогнул вместе с ней в страхе, непонимании и очередной порции паники. и будто гул смерти, что ранее лизе мерещился, сейчас махнул перед ней флажком белым в окне открытом, лыбясь в издёвке. в районе грудной клетки сердце болью сдавило, кровь направляя течь по одной линии к вискам, пробивая их ударами гулкими. внутри что-то билось отчаянно в истерике и отрицании, что вот, она сейчас выглянет в балкон, и не увидит ничего ужасающего. ей нужно было подтверждение того, что всё это не бред очередной. пулей выходит под небо открытое, ухватываясь за поручни железные руками трясущимися, позволяя крупицам снежным падать на волосы мягкие и плечи осунувшиеся, носом шмыгая, и озираясь кругом зрачками расширенными. совсем скоро, всё понятно становится. рёв сигнализации уже насаждается у неё изнутри, на мозги капая ударами звонкими, пульсируя каждым выведенным из себя «уи». она видит машину, вдребезги разбитую. кровь. валяющееся на асфальте тело. виолетта. секунда. всего секунда. а наваждение как рукой сняло. больше старшая не медлит, не тупит, не оборачивается. на плечи накидывает куртку невесомую почти что, пытаясь унять тремор дребезжащий. перед глазами всё та же картина, но на близости опасной. виалетточка. её тихие хрипы прощающиеся, тельце окровавленное; силы, покидающие со скоростью неимоверной дух девушки юной. страшно так, что по артериям адреналин подгоняется быстрее, и это, на удивление, помогает андрющенко трезвость головы держать при себе. ноги не заплетаются, не хотят в бега неизвестные пуститься; пальцы холодные едва экрана касаются, набирая скорой помощи номер, а когда ей отвечают голосом монотонным, с глубин переживаний внутренних вылетает даже больше, чем нужно. темноволосая не идёт — бежит в сторону виолетты, не успевая рывки воздуха холодного глотать. страшно, что не успеет; страшно, что на совести смерть чужая лежать будет. особенно её. шатенка последняя, на чьи похороны она хотела бы пойти во время ближайшее. становится дурно, когда лиза думает о том, что сегодня, возможно, в последний раз слышала гоготание девчонки. а ещё, стыдно, что разговор их прошлый на ноте печальной закончился. андрющенко не хотела ранить, не хотела добивать, а уж тем более, не желала девушке исхода такого. становится плевать на всё абсолютно, а на корке сознания лишь одно вертится :

— «успеть спасти»

свет подъезда тёплого сменяется на мороз уличный, под кожу лезущий, и поток мурашек мерзких вызывая. но жуть, истинную, непреклонную, вызывала лишь она. в паре метров от неё лежащая в луже крови собственной, и неизвестно даже, дышит ли та до сих пор. с выходом из парадной, сигнализации вопль орущий только сильнее становится, уже до конвульсий в перепонках и губам сомкнутым в раздражении. злость — неоспоримо, что именно её брюнетка и чувствовала, смотря на машину всмятку битую. ненависть к незнакомцу, что за дорогой при езде не следил, заставляла бежать пуще, вздыхая ежесекундно.

из-за него. из-за него всё.

у девушки точно крылья за спиной выросли, и «я обязана помочь» крутится в голове напряжённой, ворочаясь как только можно, подставляя дыхание горячее. с каждым шагом, хрустом снега под ногами дрожащими, крылся страх непроглядный. всё сложнее было подготовиться к увиденному, но от этого походка становилась лишь быстрее, беспокойнее, агрессивнее. и вот, с расстоянием сокращаюшимся, андрющенко видит, как виолетта локоть свой сгибает, убирая его тут же на место прежнее. облегчение тело знобящее накрывает. малышенко живая. это открытие заставляет сердце напуганное сбавить обороты ударов, утихомирить ужас свой и вперёд податься.

спокойствие мнимое долго не длится.

до неё крик полный боли доносится — это вилка пополам скручивается, и в тоне той слёзы горькие проскальзывают, еле живые, отрешённые от мира сего. лиза, чёрт возьми, застывает, не в силах подвинуться с точки одной.

ведь шатенка не одна.

дверь машины сломанной открывается, скрипя пугающе, и как труп живой, оттуда фигура мужская вываливается, на корточки окровавленные с пострадавшей рядом усаживаясь. он ей шепчет что-то невпопад, а брюнетку словно током жалящим пробивают. она видела его уже когда-то. ком склизкий к горлу подступает, и лизина ненависть только укрепляется с осознанием этим. будто человек этот провинился перед ней в прошлом недалёком. подрывается, внутри ярость кипит невиданная, и желание незнакомца увести подальше от беззащитной. снег под ботинками хрустит, и подкрасться незаметно не получается. мужчина оборачивается на неё, глазёнками прозрачными и дикими, а желваки напряжённые о гневе подступившем говорят. по телу жуть мёрзлая катится, прошибая до ворота куртки тёмной, и кареглазую будто обливают водой ледяной, всё ещё не отвечая на вопросы многочисленные. она упивается в типа взглядом, крича молчанием удушливым громче слов многообещающих, даже если на расстоянии всё ещё приличном находится. и в голубых блюдцах обладателя мины кислой щёлкнуло что-то; тот взор свой поднял на неё, а в глазах плясали ужаса огоньки. андрющенко уже готова была в ход кулаки израненные пустить, в отместку за виолетту, что даже не смотрела на неё совершенно, прикрыв глаза, скуля от спазмов удручающих. где-то в глубине, в районе сердца больного жалом токсичным кольнуло, восполняя её желчью, злобой неимоверной и чувством мести. а когда увидела, как по щеке бледной слеза одинокая покатилась, казалось, всё. она не выдерживает. крыша съехала окончательно. — руки от неё свои убери! — рявкает, и не удерживается от толчка в плечо тощее. пламени языки острые в глазах тёмных разгораются, норовя всё на своём пути сжечь, кроме неё. виолетту защищать хотелось. теплом своим обматывать. любовь дарить. жаль только, что ценой такой. то, о чём лиза жалела больше всего, так это о том, что сделала ей больно, возможно, чёрт возьми, в последний день жизни. и если очи оливковые погаснут раз и навсегда, старшая клянётся, что себе боль принесёт ещё большую и глубокую, чем у вилки. — о, вот так встреча. — выдаёт мужчина дыханием прерывистым, на ноги поднимаясь с трудом, из стороны в сторону покачиваясь. губа разбитая в улыбке дрожащей вытягивается, а взгляд говорит о обиде нерешённой, словно на темноволосую у него есть поводы точить зубы гниющие. а у брюнетки вдруг чувство дежавю неожиданного возникает. слишком знакомой ситуация вся казалась, точно она уже проживала подобное, а сейчас пересматривает фильм давно забытый через dvd диск.

вилка. лиза. он. вилка. лиза. он. вилка. лиза. он. вилка. лиза. он.

мысли случайные разбивались о коробку черепную, не успевая дойти до звания предположения полноценного. это же глупость. они — чужие люди друг другу. но так и хотелось подчистить личико извергу, и оттащить ви от него. он явно не помочь ей тогда пытался. андрющенко видела опасность из него исходящую, вместе с намерениями недобрыми насквозь. только вот, почему всё выглядело как зломыслие подстроенное? никак от догадки этой отвертеться не было возможности, что андрющенко поддалась. сбросила все усилия понять и быть спокойной. она знала точно, что ненавидит его. ненавидит всем духом своим непоколебимым, нравом своеобразным и тысячами грешных размышлений в голове забитой. ненавидит плюсами и минусами личности собственной, и слышать оправдания не желает. девушка посадит мужчину. заставив за поступок свой ответить. но фраза та последняя опять к беспокойствам щемящим вернула :

— «вот так встреча».

встреча? так они не в первый раз видятся?

вопросы. вопросы. вопросы. вопросы. вопросы. вопросы. вопросы. вопросы. вопросы.

вопросы. вопросы. вопросы.

в сознании лизином точно был лишь символ вопросительный, без намёка единого на ответ хоть какой-нибудь. — о какой ещё встрече ты говоришь? — антипатия застилает глаза ясные, в них чернота кромешная и жажда мести несусветная. она прилив сил огромный чувствует, и словно вулкан извергающийся в ней кипит, обжигая лавой своей то, до чего только дотянуться можно. миллионы звуков ярких с ума сводят, оглушая и выбивая из закром души все невышедшие крики отчаяния и боли. как будто бы свобода обоюдная в ней воцарилась, и отныне ей подвластно абсолютно всё, а помехи мелкие не достойны и секунды внимания. вновь то самое счастье, которое андрющенко уже испытала на себе вместе с крис.

разум дурманящее. побуждающее на поступки необдуманные.

но лиза уже не понимала этого, как и не понимала того, как успела с кулака замахнуться в челюсть чужую. до ушей вскрик болезненный доносится, досягая каждой клеточки кожи, а она как в тумане, не видит и не слышит. под нос забивается запах мучений мужчины, что под ней скорчился, упав в снег рыхлый, а темноволосая не прекращала удары звонкие заряжать ему в лицо, нависая над ним пугающе. раны на костяшках затянувшиеся снова раскрылись, и заныли с силой прежней, окрашивая места ударов в ярко-алый. — что, только бить и умеешь? чудовище! — рот свой раскрывает, а по подбородку вниз катится крови мелкая струя. у него тон истерический, а в глазах темень одна, вместо оболочки цветной. как у лизы. её слова эти цепляют, а предположение, что с человеком перед ней лежащим она знакома была, изводит извилины мозга напряжённого. та не может не спросить, не может не заинтересоваться. — почему ты говоришь так, будто мы виделись раньше? — голос дрожать начинает, и девушку медленно, но верно, отпускает энергия бешеная, и на замену нереальности момента приходит явь, в которой та оказалась невзначай. мужчина губы складывает в буковку «о» складывает, брови приподнимая в изумлении, а после кривит их в улыбке глумливой, взирая на неё надменно. — уже забыть успела, как отпиздила меня после того, как я виолетточку трахнул? — смеётся.

он просто смеётся.

кареглазая отскакивает от него, как от огня распространяющегося, а сердце и без того надорванное принимается в груди колотиться судорожно и чрезвычайно. она воздух глотает холодный с таким рвением, что лёгкие не выдерживают уже количества этого, и блокируют у неё доступ к кислороду спасительному. андрющенко за плечи себя дёргает, взгляды переводя беглые то к мужчине, то к вилке, что признаков жизни не подавала почти. — правда глаза колет? — и вновь хохот его звенящийся, и слёзы в глазах чужих подступившие. — жаль мне виолетту мою, такой суке доверилась, а она даже запомнить ничего не удосужилась. — он волосы белобрысые поправляет, на ноги дрожащие приподнимаясь со скулежом давящим. — грустно, что то снотворное не подействовало, пустить по кругу таких мразей как ты никто не против. — перчатки чёрные пятно крови на щеке впалой размазывают, а во взгляде мутном ни единого намёка на раскаяние человеческое. — хороший был сок, да? — скалит зубы жёлтые, и несмотря на слабость в теле, кадык задирает горделиво, от девушки напротив отходя на расстояние приличное, и наклоняясь к бестии израненной, что уже не реагировала на него никак, только глаза закатывая выше к небу ночному. володя злился. план его не удался. изначально, он собирался всю ночь провести в квартире давнего друга дмитрия, с которым их связывало одно — наркотики. но дима, можно сказать, ушёл в мир покойный, ведь в последний раз, когда володя видел того, мужчина лежал на полу с пеной белой у губ потресканных, что отчасти лежало на его совести. но это неважно, потому что перед этим в телефон приятеля пришли сообщения неожиданные и приятные. виолетта. она позвала диму к себе. без боязни. просто так. это злило до чёртиков, и желание отомстить разум иступленный озарило. владимир сам увеличил дозу друга давнего, чтобы тот, ненароком, вместо него не решился к любви всей его жизни поехать. шатенка никому не принадлежит так, как ему. и если диме так подтверждения того нужны были, он готов даже на убийство умышленное. всё равно тот уже на краю зависимости прогрессирующей был — от уколов не выбираются живыми. владимир ключи от машины чужой взял, усевшись за неё во время действия дури, и конечно же, не рассчитал скорость автомобиля быстрого. иномарка серебристая со всей силы в столб врезалась, предварительно перед этим, унеся жизнь, возможно, девушки юной до невозможности. но тот не жалел об этом. он сам поранился, сам при смерти — плевать. умирает и малышенко — тем более не жаль. значит, малышка гибель встретит с ним вместе. не в этом ли сказка существования человеческого? в любви. он любил. любил до смерти. и желал умирать любя. но вот помеха — опять эта чудачка, что высовывается в моменты неподходящие. вчера она ему кулаком в челюсть зарядила до выруба, а сегодня уже убить готова. бесит. если бы он хотел, убил бы сам особу эту. но та обладала силой неимоверной, и его мышцы от наркотиков опавшие ничто, по сравнению с её ударами поставленными. откуда виолетта достала её? почему водится с ней? неизвестно. но отродье лесбийское явно плохо на девочку его повлияло, раз уж та удовольствия от общества его не испытала. потому что это в природе женской — наслаждаться вниманием мужским. по идее, той должно было понравиться находиться под ним. но виола, в глазах владимира, уже давно с дороги нужной свернула, предпочтя его компанию, окружению какой-то лесбиянки. и вот, она снова тут. снова мешает воссоединению с любимой. конченная сука с девятью жизнями в кармане. раздражает до хруста костей нежных и ноздрей расширенных не для порошка. задушить бы ту к чертям собачьим. ладонь холодная смещается на побледневших щеках ви. пальцы сквозь ткань перчатки гладят кожу девичью, приговаривая: — ну вот, видишь, виолетт, ничем тебе твоя подружка помочь не может. а ви и не слышит ничего. у неё шум в ушах забвенный, из ума выводящий и страшный. тонкая нить связи с миром теряется через полотно боли сокрушающей, а в глазах темнеет всё больше и больше, что и не видно ничего перед собой. спазм в грудной клетке не давал вынести из себя вздохи-выдохи протяжные, казалось, доступ к кислороду отныне навсегда у неё в непостижимых. а боль, сердце и без того хилое сдавливающая, до состояния обморочного доводит, что девушка уже не в силах держаться, чтобы веки свои не сомкнуть. в глазах звёзды сумеречные блестят, дурманят, от происходящего отвлекают. вилка губы поджимает, вскрик изнутри лезущий сдерживая — внутренности словно ножом режут на кусочки, специально давя на те места, которые пострадали при падении и столкновении сильнее всех.

спину, бюст, рёбра, ноги, руки.

те огнём полыхали, вынуждая виолетту слёзы глотать молчаливо, моля о том, чтобы круг ада наконец прервался. но видимо, бог не то что просьбы людские не слышит, он желания их наоборот преподносит, делая всё в миллион раз хуже, чем было. так, володя вновь решил удостоить её обществом своим, обращаясь таким ненавистным «виолетт». но если начистоту, зеленоглазая даже не обратила на него внимания особенного. пока стрела фантомная пронзает твоё тело насквозь, всё остальное просто отходит на второй план, уступая место мукам телесным. слишком сильно не хватало воздуха. хотелось уже выдох испустить свободный, но с каждым вздохом пойманным, грудь в клочья раздиралась, распространяясь ощущением царапающим к лопаткам и далее. кости ломкие ныли ужасающе, а вместе с ними и вилка, в болото отчаяния впадала, не веря, что ей кто-то или что-то помочь способно. она чувствовала как кровь хлыщет из ран открытых, и с каждым миллилитром пролитым, жизнь утекала меж пальцев ледяных подобно песку в пустыне. снизу жгло лавой раскалённой, оставляя язвы призрачные везде, где только можно. горечь осадочная к щекам прилипла, омывая слезами высохшими все кровоподтёки продолжительные. а когда девушка дёрнулась нечаянно, тысячи и тысячи судорог электрических пробежали по пояснице, образно в прах стирая рёбра саднящие, переходя на живот впалый, на котором явно отпечатались не только гематомы яркие. боль опоясывающая не отпускала, буквально вынуждая глаза закрыть, стиснув зубы крепко накрепко, чтобы не разрыдаться, впав в истерику длительную. малышенко ими во внутреннюю сторону щеки впилась, в попытках неудачных перекрыть то, что происходило прямо сейчас с ней. ви мерещился путь в саму преисподнюю, и по дороге ей вонзали иглы в клетку грудную, стараясь дойти до сердца.

её слабое место.

то, за что она боялась больше всего на свете. не могло же оно стучаться так сильно, быстро и болезненно просто так? виолетта в страхе липком трястись начинала, стоило подкрасться мысли, что то, что произошло много лет назад повторится. инфаркт. конечно, в данный момент обстоятельства другие были, но из разговоров врачебных, шатенка раз и навсегда уяснила, что сердце её отныне изуродовано навечно рубцом постинфарктным. она всегда в зоне риска. всегда была, и всегда будет. но волноваться по-настоящему принялась только сейчас. очередной проёб. в голове отшибленной проносится злостное:

— «сука»

ведь дела, как обычно,

хуже некуда.

а о череп бьются истошно кудесники надежды святой. — вдруг всё же поможет кто? вдруг кто-то станет её спасением очередным?

ли-за.

—

архангел малышенко самый настоящий, первый и единственный, и непременно, душе истоптанной полюбившийся. виолетта бы хотела увидеть девушку. попрощаться. сказать слова последние. а лучше, пойти за ней следом и жить-жить-жить. но времени, кажется, чертовски мало, а зеленоглазая не выдерживает совершенно. она ломается под напором пыток истязающих, потухая у всех на виду.

а в голове лизы словно лампочкой спасительной щёлкнули, позволив вызволиться из потёмок бесконечных. и вот тут, настигло то самое озарение, осознание, дежавю, чудо — произошедшее можно кличить как угодно, но сама андрющенко предпочла считать это проклятием. потому что от картинок, быстро-быстро мелькавших в свету прожекторов, хотелось не более чем утопиться. лиза ковыляет по квартире чужой, на ногах держась еле-еле, малышенко ища. натыкается на дверь в комнату первую, и не раздумывая ни на секунду, открывает. под нос забивается запах перегара наравне с дымом сигаретным, темноволосая уже поморщиться собралась, как вдруг слышит всхлип чужеродный. виолетта. это, чёрт возьми, была она. девушка глаза свои распахивает широко, а ненависть наравне с яростью звериной забирается по самую плоть, пронзая до кончиков пальцев. хозяин квартиры, тот самый, лежал на шатенке раздетой, со штанами спущенными и стонами, испускаемыми изо рта глумливого. дальше, андрющенко подлетает к нему со вскриком громким, кулаком попадая прямо в челюсть, не успокаиваясь.

елизавету всю трясёт, а от страха хочется сбежать куда подальше. но одно большое

«но» обязывает стоять неподвижно.

вилка.

зеленоглазая дрожит сильно, взгляд свой прячет, от неё шарахаясь. темноволосую это заставляет взгрустнуть сильно — от прежней вилки осталась лишь оболочка пустая. вылитая и разбитая. уровень сопереживания и тактичности превышен до невозможности, а кареглазая, надо же, находит слова нужные, и ви доверяется ей, не сопротивляясь никак, когда андрющенко ту на колени к себе усаживает, теплом тела своего делясь. в глазах щипать начинает, потому что теперь, она знает абсолютно всё. с первых до самых последних минут ночи вчерашней. разум мутнеет, ноги подкашиваются, уже не в силах хозяйку свою удержать. виолетта, рядом стоящая, подхватывает её, по имени зовёт, беспокоясь. а она молчит, лишь обращая на шатенку взгляд свой неживой. а дальше — темнота. ощущение того, что ты лежишь на ком-то, запах пойла алкогольного и туман из смога табачного. краем уха слышит, как тяжело и прерывисто виола дышит, стараясь не повредить ей, и донести благополучно до выхода из квартиры. чувствует, как её одевают второпях в одежду уличную, и наконец-то в подъезд выносят. после идёт круг ада, в виде лестниц, которые надо было пройти пешком, из-за отсутствия лифта элементарного. зеленоглазая старается искренне, чуть ли не плача, и себя от истерики сдерживая. плетётся по пролёту, на спине у себя держа андрющенко под влиянием снотворного. лизе хочется теперь ви благодарность огромную выразить, за то, что та, несмотря на все преграды представшие, не оставила её. и хоть она бы и не злилась всё равно на вилку, если бы та без неё ушла, на душе стало теплее. они на улице, а там — холод лютый. вот тут малышенко уже на грани. вертится, мечется, ругаясь матом ежесекундно, чтобы не зарыдать от отчаяния. с ней рядом, соседка в состоянии невменяемом, а нервы уже давно до предела натянуты. сквозь оторопь, скованность и слабость — младшая держится, ни на секунду не переставая о брюнетке думать. в скором времени заявляется спасение в виде телефона кареглазой, и кристины, что на удивление самой вилки, всё же заявилась на зов девушки. ви усаживается в машину чужую, голову лизы на колени свои кладя, пытаясь нервозность свою унять. она чувствует как громко бьётся сердце у шатенки в грудной клетке, как та старается выровнять дыхание и с рвением губы красные прикусывает. через взгляд полузакрытый, темноволосая вглядывается в черты лица напряжённые от говора крис.

— нет, что ты. твою подругу травят, а ты :

«неважно». голос захаровой. тон её грубоватый, хрипота природная, и сжатость виолы, за которой неприязнь самая настоящая крылась. лизе уже невыносимо. тяжело осваивать всё падающую и падающую на неё информацию. лучше уж не вспоминать ничего, чем стоять в ступоре немом, обрабатывая нескончаемый поток флешбеков всплывающих. последнее, что она припоминает — виолетта. её дыхание на коже своей, слёзы невыплаканные, и шёпот невпопад со словами — «только не отпускай» объятия чуть ли не припадочные. это малышенко всё никак успокоить себя не может, пока андрющенко пребывает в не в том состоянии для разговоров ночных. у самой девушки в голове тогда была пустота кромешная. темнота и холод. а тепло, с которым ей вилка делилась беспрекословно, не доходило до неё. а зря. сейчас — тоже самое. но оно выветривается быстро, когда она видит володю. мозг, уже принявший произошедшее, узнаёт его, и лицо знакомое провоцирует как красной тряпкой для быка разъяренного. осмысление всего приходит наконец-то в разум раскушенный, кипой бумаг летящих с надписями чернильными:

«опасно»

но думать благоразумно становится слишком поздно, и андрющенко идёт в наступление вновь. на глазах слёзы пока что невидимые выступают — за боль и обиду виолетты бедной, которой даже она, та, что спасла изначально, сделала горестно. реальности пагубность на языке осязает гнильцой, когда темноволосая бьёт снова, а костяшки пачкаются о кровь. мужчина, и до этого выглядевший нездорово, лишь орёт в глотку тугую, раздражая нервы. ей придушить охото. убить. пальцы длинные уже на горле насаживаются, оставляя синяки на шее тощей. он хрипит. бьёт ногами снег, на котором спиной лежит, а кареглазая, в позиции той же, не отступает, продолжая вакханалию, двигаясь на силе ярости ослепляющей. — отцепись... — произносит солевой, чудом каким-то убирая с себя на несколько мгновений, руки настойчивые. а брюнетка не слышит. злоба — вспышкой случайной, вспыхивает мимолётно, не зная, что за собой понесёт такой мощности пожар. кажется, нет ничего, кроме её и его. отныне, цель темноволосой — прикончить и без того умирающего от препаратов торча. и ничего больше не имеет смысла, значения. ничто и никто не смеет вывести её из транса, при котором она как никогда чувствует живость, ощущая, как саднит в груди адреналин, опоясывая уверенностью колкой по клеточкам тела. — ли-за?

оказывается, посмеют.

стон, как рокот приглушённый, тянет болезненно имя девушки, только-только вышедшей из самозабвения. очнуться она может только от одного единственного голоса. зрачки расширяются раза в два, хотя казалось, куда больше? она отлипает от мужчины, что уже был одной ногой в обмороке, и бежит в сторону малышенко, о чьей персоне та так глупо и неоправданно забыла. взгляд бешеный несётся к лицу излюбленному, изучать принимаясь спешно. падает коленками перед телом чужим, вглядываясь в него, и с секундной каждой, брови занося всё выше и выше. она ошиблась, думая, что крови много. потому что её было дохуя. вся одежда, что на ви находилась, вдоль и поперёк впитала в себя жидкость алую, пачкая собой снег белоснежный. лилась ото всюду, что и непонятно, где первичное место повреждения. на лице андрющенко читалась паника явная, но желание малышенко спасти было сильнее опасений всяких. — вилочка, держись, я уже позвонила скорой, они скоро должны приехать! — несла оторопело, руками размахивая туда-сюда, не зная, куда их деть. девушка, лежавшая с веками полу сомкнутыми, слышав возглас знакомый, начала медленно, но верно, потихоньку, выходить из купола коматозного, вздыхая протяжно, ориентируясь на зов вдалеке, как на звон колоколов темноте кромешной. а лиза, как мантру божественную, повторяла из раза в раз одни и те же фразы поддержки бесполезной, надеясь глубоко внутри, что они хотя бы до ушей шатенки дошли. за спиной послышались шаги убегающие — володя. но на него, брюнетке, уже стало побоку. когда на глазах твоих, человек пару часов назад пляшущий, смотрит загнанно и с сожалением распознаваемым, все знания помощи первой улетучиваются разом, как будто и не было их никогда. они были и есть до сих пор, но она знала слишком хорошо, что ситуация безвыходна практически. знала и то, что выбраться сложно очень. а взгляд темнеющий уж слишком сильно походил на взор человека, погибающего под обстрелами, аж дурно. — не думать! ты продержишься, слышишь?! — не кричит чуть ли не, хватая ртом воздух холодный. сейчас, её буквально несло в две стороны разные. с одной — кровотечение внешнее, которое надо бы пальцами прижать, чтобы поток крови настойчивый прервать до приезда скорой. с другой — уж больно странное у шатенки положение, точно не несущее за собой хоть что-то хорошее. скорее всего, перелом, а тогда нельзя категорически как либо трогать малышенко, дабы невольно не задеть что-то жизненно важное. оставалось одно — ждать, и не дать вилке окунуться в царство поднебесное. прошло секунды три от силы, а ей уже хочется отпрянуть с места. дотронуться. к себе прижать скорченный комочек на земле. но повторяя себе «нельзя», темноволосая сидит так же, позволяя себе лишь взять в руки ладонь девичью, сплетая свои и чужие пальцы. — лиза... — опять повторяет зеленоглазая, используя все силы внутренние на то, чтобы обратить зрение своё на девушку перед ней сидящую, и теперь уже взирает прямо на неё, выбираясь окончательно из плена бессознательности. её поскуливание жалостное выносит последние закрома совести беспредельной у андрющенко, и та держится только на мысли, что ви поможет скорая, что приехать должна с минуты на минуту. — что ты, вил? — спрашивает, сгусток скользкий выталкивая с лёгких, вкладывая в имя сокращённое столько нежности, сколько не видела сама отродясь. вместо ответа, виолетта стонет опять, вызывая этим мурашки по коже гусиной бегущие, в самом что ни есть плохом смысле. сжимает неосознанно руку чужую, пытаясь этим самым поделиться частичкой себя, отдать за даром, и не думая забирать обратно. вилка, кажется, как бы глупо это не звучало, принимает подачку её, сглатывая судорожно боли своей огромный кусок, готовясь сказать что-то. старшая ждёт терпеливо, не в силах держать лицо каменное. оно от эмоций различных искажается, и в каждом — присутствуют муки шатенки, как если бы они были её собственными. — мне... — начинает зеленоглазая, ловя всхлипы свои, не в силах даже смахнуть слезу по щеке покатившуюся. — больно пиздец как... просто невъебически больно, понимаешь? — кривит губы, поджимая их плаксиво, удерживая, чтобы не впасть в положение, подобно грёбаной асфиксии. — понимаю... — бормочет не раздумывая, лиза, размышляя, в какую цифру ей свернуться, чтобы девушке сделать легче. а ответ уготовленный к ней приходит довольно быстро : — где мои вишнёвые сигареты? они ведь у тебя? — лепечет вполголоса, слова выговаривая еле-еле, теряясь среди шёпота своего. так контрастно и броско, что вызывает чудовищный порыв потискать себя за обе щеки впалые. бледнолицая в улыбке дрожаще-мягкой расплывается, не в силах не поддаться очарованию природному, даже если татуированная и не планировала использовать на ней свои способности впечатляющие. — блять... — мордашку свою руками прикрывает, колеблясь в тихом, окутывающем смехе. — сигареты ей, чёртова вишенка. и продолжает хихикать глупо, не замечая, как слёзы цвета кафеля белого текут с глаз прискорбием сплошным. в голове прорисовывается мгновенно сладостный десерт, на верхушке которого оседает вишня спелая. такой ви и была — вишенкой на торте дерьма любого. даже сейчас сиять не прекращает, мир озаряя своими тридцатью двумя зубами, усмехаясь оскалом мучительно добрым. — сука, — выругивается старшая, теперь уже с грустью нескрываемой смотря на виолу, что всё ещё зубы сцепя усиленно, старалась держаться. но было видно, что та на пределе, как струна гитары натянутая тонко-тонко. — вишенка моя. — не может уже собой совладать с позывами любви томящимися, и наклоняется к лицу малышенко, глядя той прямо в глаза чутка приоткрытые. ей кажется, что так надо. для неё самой и для виолетты. им обеим это нужно. раскрывает губы сухие, проводя по ним языком влажным, и дышит часто-часто, саму себя заставляя биться в сомнениях тягостных. рассматривает лицо виолы, а то расфокусировано полностью, словно шатенка находится в шаге от того, чтобы взять и исчезнуть навек. касается ртом едва ли кожи раскалённой; облизывает место рассечения, всасывая кровь металлическую со лба горячего. сердце бьётся в чувствах опоясывающих, и, боже, ей так и хочется пронзить себя стрелой убийственной насмерть со стыда. ви не говорит ничего, только замирает, вдыхая в себя побольше воздуха студёного, всё так же неизменно хрипя от боли. ресницы её принимаются дрожать вновь, норовя очи оливковые смежить повторно, а лиза беспокоится, что та сейчас на льду тонком ковыляет, и будто специально проламывает его под собой. прошло, наверное, минут восемь со звонка её, а остатки нервов, умирали молниеносно с каждой пройденной впустую секундой. виолетта — молчала, держа глаза свои полузакрытыми, в кулаке сжимая лизину ладонь, и сгорая быстро, как спичка, от спазмов вдоль рёбер и поясницы. она скулила из раза в раз, когда задевала случайно кости свои, а андрющенко, на лице которой быстро пронеслось осознание, губы поджимала, повторяя, как пластинку заезжанную : — не двигайся, всё будет хорошо, тебе помогут. — а в голове побитой думалось невольно, какого цвета гроб младшей выберут родственники. всё же, она больше склонна к пессимизму, к тому же, кровь, что до сих пор хлестала из тела израненного, пугала её до дрожи во всех конечностях. а шатенка головой вертит, тем самым делая себе больнее, мол не верю; а кареглазая выругивается на неё, говоря, что это точно и без пререканий бесконечных. в мыслях ещё не было размышлений о том, что же дальше — что будет через неделю? через месяц? через год? понятно и без того вполне, какой силы может быть травма. нужны будут деньги. причём в количестве большом. их, как всегда, сейчас нет. как и не было ни единой зацепки, а как впрочем помочь то. были лишь надежды — маленькие, яркие; подавляемые, разве что, только гнётом стонов выходящих с губ розоватых, и вообще, всего вида малышенко обнадеживающего. лежала та вся скорчившись, в положении странном, и кровью, что в снегу белом багровела, истекала, сминая рот свой обветренный. не было дела до всего происходящего снаружи, ведь изнутри она умирала. буквально и переносно. остатки воли стирались в пыль, оставляя после себя лишь послевкусие тех самых вишнёвых сигарет. причём, исчезали они у обеих. но у вилки силы уходили со скоростью света, сбивая с ног всё на своём пути безжалостно и жестоко. — я так больше не могу... — вздох без выдоха, уходит хватка мимолётная и глаза вмиг потухают.

ей это послышалось? точно?

кулак разжимается, и в момент ослабевшая рука кисть её отпускает, бросая с ощущением пустоты полнейшей. у андрющенко сердце из груди выпрыгнуть готово, когда она слова эти мимолётные слышит, а исправить всё так же не получается совсем. ресницы малышенко закрываются, а дыхание замедляется, хотя всегда пару минут назад, это казалось невозможным чем-то. лиза думает, что это конец. лиза думает, что никогда не перестанет лить слёзы. она вскрикивает, когда ви не отзывается на зов её, сомкнув плотно губы яркие. отпрыгивает, чуть-ли не принимаясь за плечи трясти ту, забывая о правилах первой помощи при переломах.

ни в коем случае не трогать пострадавшего.

а в последний миг одёргивается, глазами полными шока продолжая впиваться в девушку, что не издавала больше ни звука. абсолютно.

тишина. страшная и всепоглощающая.

при виде еле живого тела, темноволосой кажется, что она сейчас словит вторую паническую атаку.

слишком холодно. слишком одиноко. слишком жутко.

хочется выть, кричать, от того, что до сих пор нет скорой, которая нужна так сейчас. кареглазая очень сильно смерти боится — не своей, а чужой. смотреть, как жизнь в глазах чужих гаснет, невыносимо, а если ты ещё и причастен к этому, хуже вдвойне. в случае с виолой, всё было страшнее раз в сто, если не больше. казалось, та, если не уже мертва, то в шаге от этого находится, и как бы лиза не хотела, до неё не дотянется — далеко слишком зашла.

— вил, вил? не уходи, ещё чуть-чуть! пожалуйста, прошу, не сдавайся, ты почти, вил, ради меня... — в ответ молчание.

личность вилки вместе с виолеттой малышенко просто угасла.

бой сирены звучит то ли как спасение, то ли как наказание новое. он глушит, издевается, подъезжая именно тогда, когда казалось, нет больше надежд. и лизе хочется на колени опуститься и плакать, плакать, плакать. рыдать богу в плечо, молвить речи благодарные, забив на то, что молиться перестала ещё в подростковом возрасте. машина скорой помощи тормозит плавно, не заглушая шум свой. она переливается вся сине-красными огнями, вселяя надежду на что-то хорошее. на хоть что-то. теперь уже приходит очередь андрющенко руку чужую отпустить, и двинуться в сторону кареты медицинской, из которой уже раз за разом начали выходить парамедики в форме специальной. — «вот она, помощь!» — думает брюнетка, готовая пересказать всю ситуацию парой тройкой слов поспешных. но кажется, им это и не надо. на неё никто и внимания особого проявляет; все взгляды на ви направлены, и в них читается ужас откровенный. темноволосая вздохи протяжные слышит, смотрит, как сразу несколько человек со всей аккуратностью в движениях осторожных, кладут под пострадавшую девушку доску твердую, повязкой тугой щёлкая, и на носилки жёсткие переносят, размещая на живот, иммобилизируя удачно, как будто взором одним определив, что с ней не так. кареглазая же стоит столбом ступорно, точно во сне извращённом находится невольно, не зная, куда девать конечности долговязые. рокот сирены бьётся в уши, а она как ребёнок потерянный, ищет к кому бы подступиться, ступая на ногах дрожащих. всё происходит с быстротой неимоверной. раз — и вилка уже не на земле белоснежно-алой, а заталкиваемая подальше от лизы глубоко в машину скорой. два — и она плетётся еле-еле за виолой, ведь отпускать ту не собирается ни в какую. не после того, что произошло, нет уж, теперь старшая ни за что не отпустит шатенку. — здравствуйте, вы же свидетель? — мягкий голос женщины незнакомой из омута размышлений её выносит, опуская на поверхность твёрдую. в горькую реальность. — в смысле, вы видели как произошла авария? — переспрашивает та, завидев то, с каким непониманием на неё брюнетка коситься. темноволосая губу закусывает, обдумывая за долю секунды ответ готовый, и кивает активно, когда вспоминает рожу того ублюдка. в ней всё ещё есть тот осадок обиды за зеленоглазую — мало того, что он воспользовался телом её, так и из-за него она сейчас на грани жизни и смерти находится, борясь за хотя бы секунду жизни в мире этом. работница экстренной помощи явно рада исходу такому, а потому улыбается сквозь маску медицинскую, но явно торопится ретироваться отсюда. — хорошо, тогда идите с нами в качестве сопровождающего! — выносит звонко, и буквально бежит в карету, жестом зовя за собой лизу. та долго ждать не заставляет, сама с радостью пошла бы за малышенко куда угодно, а на каких таких условиях — значения не имеет совершенно. внутри уже всё готово, и четверо мужчин над девушкой с волосами растрёпанными по всей линии черепа склонились, проделывая над той махинации, самой андрющенко непонятные. она в угол самый забирается, но так, чтобы держать три пальца на запястье ви, и слышать, как гулко бьётся у той пульс изнутри. ей хочется контролировать всё, под надзором держать, как будто если расслабился, всё к чертям полетит. ощущает толчки слабые, секундные, пропадающие мгновенно, и вмиг появляющиеся. хмурит брови, пытаясь унять чувство тревоги навязчивой, отмахиваясь от неё, точно от комара назойливого. но видя, как поднимая вверх складка морщинистая на лице парамедика, становится не по себе лишь сильнее. испариной неприятной лоб покрывается, а спина сжимается сильнее в угол, будто желая там раствориться. мысли, мысли, мысли разум щекочащие на нервах прыгают, и девушке уже нетерпелось на всё помещение заорать:

— «не молчите! скажите, что случилось!»

размыкает пальцы на запястьях девичьих, и в замок складывает у себя, хрустя ими нещадно, теребя и теребя костяшки разорванные. в голове тик-таком двигается стрелка часов настенных, отбивая ритмы глухие, и вынося мозг на тысячи клеток нервных. это как отсчёт своеобразный, сколько же ей осталось до того, чтобы из ума выйти окончательно. взгляд взволнованный водит по очертаниям виолетты, видя лишь спину её, и лохмы распластанные на носилках железных. наблюдает за тем, как один из мужчин разглядывает её внимательно, а после бледнеет заметно, губами скривившимися готовясь произнести: — у пациента перестаёт функционировать сердце! — блять. — только и в силах сказать андрющенко. перед глазами опять всё та же пелена ослепляющая, и удушье пробирается под кожу, вместе со страхом недремлющим. в сознании помутнённом только лицо девушки с очами изумрудами и играет: вилка, вилка, вилка, вилка — как частушка или молитва утренняя, без которой не жить никак. вилка, вилка, вилка, вилка — как самая едкая таблетка, без которой череп от боли постоянной разрывается. вилка, вилка, вилка, вилка — как та, без которой возвращаться домой будет страшно. вилка, вилка, вилка, вилка — как её первое экстази на языке осевшем.

—«оно не бьётся, нужен срочный массаж»

—

так значит шанс ещё есть? они ведь спасут её?..

темнота. пустошь оголённая и холод. ви не может в пространстве этом ориентироваться нормально, и то и дело норовить поцарапать локти о ветки невидимые. она ступает через лес потаённый, как в трансе, не зная, куда ей, и зачем надо туда идти — будто толкал в спину кто, управляя ею кнопкой карманного пульта. виоле тут неуютно — каждую судорогу, мышцу и ткань, пронзал озноб животный, вырывая с зубами остатки рвения найти свет. не было пищи для размышлений, как и времени выделенного на это — малышенко просто чувствовала, что обязана пойти именно по этому направлению странному, что только так она на свободу уже забытую выйдет. но вот только со временем, становится лишь сложнее шаги тяжёлые делать, а оковы раскалённые прожигают плоть на икрах до состояния металла плавленого. откуда-то вой волчий доносится, и страх прилипает к горлу, вынуждая прервать поход длительный. шатенка дыхание своё останавливает, прислушиваясь ко звукам угрожающим во мраке, стараясь забить на ноги гниющие и кровоточащие. какофонии рыков, стонов и криков оказывается в слишком большом количестве, и зеленоглазая отчаивается уже. она устала. ходит вот уже несколько дней подряд, а всё никак не может дойти до солнца — как будто звезда собственноручно возиться с ней отказалась. у неё гематомы развившиеся во всех частях тела, и колени гнутся еле-еле, потому что их уже разрубили в дробь по самые кости, словно желая увидеть, как та теперь ползать по земле голой будет. там, где виолетта сейчас — везде царит разруха и хаос. её держат здесь на последнем волоске, будто издеваясь, жаждя увидеть, как та унижается по полной программе, ради капли облегчения в море отчаяния. слышит всплеск воды — это волны бушующие совсем рядом с ней. в голове только одно: — надо бежать, бежать, бежать без оглядки! пока не занесло, не унесло за собой под воду — в гибель настоящую. виола ножками по почве ковыляет, убегая от воды, за ней бегущей по пятам. та ей уже мерещится, забирает навсегда в лапы свои, не давая вставить и слова своего. пальцы на ногах в пыль настоящую стёрты, и стопа ноет пронзительно, пытаясь заставить её остановиться, дорогу в никуда прервать. но уже поздно менять что-либо — у малышенко напрочь отсутствует самосохранения инстинкт. раз она на части разные расходится, то пусть пропадёт полностью, нежели чем всю жизнь потом будет страдать от неполноценности, ощущения, что в тебе дыра вечная, и ничем её не заткнуть. лучше уж и вправду умереть. да, вилка выбрала бы сдохнуть, чем тащить на себе существование жалкое. а потому, девушка не останавливается. потому, та хочет дойти до конца. увидеть свет белый как в фильмах, и растворится наконец в свободе. потому что жить под оковами невыносимо. виолетта идёт с задранным наперёд подбородком, на показ выставляя уверенность лживую, чтобы если что, никто не посмел приметить пороки её. тупая упёртость и нужда доказать самой себе, что в ней сила всё ещё есть — кормилец внутреннего стержня. она говорит — что справится. что нет ничего невозможного. ну, а если честно? верила ли шатенка когда-нибудь себе? — скорее всего нет. с каждой секундой, становится сложнее дышать, а мысли мрачные разум оккупируют, умудряясь загнать её в угол даже в местности открытой. а в ушах — всё те же волны, разбивающиеся о скалы чужих судеб. они близко чересчур так, что по спине мурашки от брызгов обжигающих издалека катятся. желание бороться дальше — вянет, как горшок цветочный на подоконнике, подпаленный знойным солнцем. солнцем — что сейчас было нужнее всего на свете, но как всегда, отсутствовало. сухие ветки хрустят под пятками, награждая занозами памятными. тысячи жуков безымянных цепляются за кожу, прилипая и сливаясь с ней воедино в преддверии танца последнего. плоть зудит; покрывается пятнами красными, распространяющимися по траектории всей вскачь, и позывы чесоточные не дают ни минуты покоя. ви уже терпеть это не может. скребётся ногтями острыми по конечностям, местами царапая те до крови. а естество, как назло, мягкое как пластилин, впечатывающее на себе прикосновение каждое, сохраняя как мемориал на себе в обличье шрамов открытых. но спокойнее не становится, и свербеж настойчивый всё ещё не отпускает даже на миг, заполняя собою каждый сантиметр тела измученного. неймётся взять, и разодрать к чертям внутренности вместе со стенками горла, чтобы не изводил зуд гудящий; да тот, казалось, наоборот, за грань выходит нарочно, уничтожая остатки самообладания железного. вилка продолжает бежать, дороги не разбирая, пробираясь сквозь темень и шелест волн опасных за спиной. ей хочется наконец-то спокойствия банального, стабильности хоть какой-то, а не беготни постоянной, которой девушке и «сверху» хватало. эта игра с жизнью, и в ней она ещё может победить. может, может, может. к чёрту усталость и боль, малышенко просто обязана увернуться. ей должно повести и на этот раз. хрипит, хватаясь за бок свой, а глаза жмурятся рефлекторно, при виде маленького огонька вдалеке.

стоп, там свет?

шатенка не плачет чуть ли не от сентиментальности собственной, задев случайно ветку колючую вновь. там — спасение. она — смогла. всё будет хорошо. грудь распирает от внезапного порыва воздуха свежего. смог растворяется, исчезает, а вместе с тем и токсины, которые девушка так беспрекословно вводила в себя, не смея жаловаться. белая вспышка в размерах увеличивается, она затягивает, маняще подзывая её к себе, а ви и рада прыгнуть той в объятия сладостные. зеленоглазая уже на издыханиях финальных, но всё равно старается. старается выжить. не растерять шанс единственный. жить научиться.

больше не волнует всплеск угрожающий позади, ведь всё внимание обращено вперёд. на счастье, возможность, продолжение существования. и вот, первые лучи солнца яркого руки к нему потянувшиеся обрамляют, растекаясь по коже струями плавными, теплом своим делясь, и энергией положительной заряжая. виолетта улыбается блаженно и грустно, не веря, что ад закончен. сейчас, да, вот сейчас, и всё прекратится. но радость сползает с лица очень очень скоро, и во мгновение ока вопиющее наслаждение сменяется на оскал тягостно-страдальческий. потоки солнечные, вместо того чтобы согревать в объятиях тёплых, начинают обжигать её плоть до состояния пепелища, что даже кости прорезаются сквозь кожу тонкую сплошным кровавым месивом. ругань бранная слететь желает с губ, но те слиплись будто бы, отдавая вкусом земли могильной. а ви продолжает плавиться, подобно маслу сливочному на столешнице, и чувствует, как быстро с неё сползает шкура, оставляя на месте тела обыденного, скелет голый. глазницы разрываются от ощущений двояких, а свечение белоснежное уже всю её к себе забирает, продолжая обугливать без остановки. крик так и остаётся неизданным, а обманутость собственная мозг размякший всё не покидает, вереща по нему с криками:

«сама виновата!»

но даже это, не поспособствовало отсутствию удивления, от случившегося после. шатенка снова слышит рёв оглушающий, и пустоту простирающуюся, когда огонёк света хватает её хваткой железной за грудки, и так грубо толкает вниз-вниз-вниз в неизвестность подальше. ветер ненасытный волосы треплет безжалостно, и точно так же бросает девушку в преисподнюю, сверкнув напоследок ухмылкой насмешливой. малышенко глаза закрывает со страху с мыслями, что пришёл конец.

и права оказалась.

она оказывается по подбородок в воде тягучей, лезущей в горло, и удушающей касаниями вдоль шеи тонкой. задыхается, барахтая руками-ногами кровоточащими, пока вокруг всё в ярко-бордовый окрашивается, а соль морская щиплет раны зияющие, обгладывая кости выпирающие с силой удвоенной.

— «хочу остаться, остаться, остаться» — шепчет невпопад про себя, но лишь зарывается глубже в воду морскую, закладывая самой себе путь на погибель верную. с каждым всплеском, бьющим по коже разрядкой электрической, личина её стирается; а стремление, живое, человеческое, иссякает. да, ви борется всё ещё снаружи, но изнутри гниёт, по швам трещит и расходится. словно ополоснули всю душу её, наизнанку вывернув и перепотрошив каждую ниточку до последней.

и не иронично ли, что море, от которого она убегала так стремительно в сторону света, в итоге и привел девушку к нему?

буквально пнул в спину, выкидывая в лапы разложения вынужденного.

малышенко думает, что мир слишком несправедлив, раз уж надежду дарит изначально, а потом так жестоко забирает, оставляя с тупым ничего. не остаётся больше вариантов запасных, и приходит оно — отчаяние.

виолетта умирает.

крошится по кусочкам тело её,

и спадает лоскутками душа.

хоть ты жива ещё,

а в сердце чёрном дыра.

придёт миг удушья,

и глаза закроются навек.

а пока страдай, живи —

ожидай, мой человек.

разрывается сердце,

ломается мир.

темнеет пространство,

кончается пир.

трясутся руки,

в попытках найти свет,

даже через муки,

он предал тебя в ответ.

ви уже не может; ни физически, ни морально — а духом своим девушка уже мертва. вода — самое нужное для человека вещество, ценность огромнейшая и благодать божья, но именно она забрала жизнь, у пожалуй, непреклоннейшей из непреклонных людей на этом свете. в секунду последнюю, плотные шторы закрываются окончательно, предвеща конец спектакля вечернего. с груди выходит вздох завершительный, бьётся табуном, а после останавливается, обмякая вместе с остальными частями тела, и на дно погружается. и когда малышенко коснётся этого самого дна, жизнь, длиною в одну затяжку, оборвётся навсегда.

—

её трусит откровенно, до зуда в локтях несгибаемых, и челюстей сжатых в страхе животном. она с силой, упрямо, как ребёнок, сжимает обратно ладонь виолетты в своей, будто собираясь отдать ей всё, что есть у неё самой, лишь бы мужчина тот сказал, что всё нормально, и беспокоиться не о чём. но это была бы ложь откровенная. ведь лиза видит всё глазами собственными. панику, блеснувшую в глазах всей службы. то, как бледнеют они мгновенно, судорожно принимаясь за дело. а андрющенко остаётся только молиться. молиться и не плакать стараться, держа всё ещё невыплаканные слёзы ужаса в узде своей. кареглазая всегда была девочкой серьёзной, терпеливой, не выносящей плача и прочего со стороны своей — а что теперь? нет. терять хватку и силу, которая так нужна сейчас ей и виолетте, девушка не собирается. лучше уж проглотит внутрь эмоции любые, но не сдастся. не расклеится, вернёт жёсткость былую. такую далёкую и ставшую уже незнакомой, да так или иначе родную — данную ей с рождения. всё ещё впереди, а самое главное — чтобы девчушка хотя бы живой осталась, после мясорубки с ней приключившейся. — у неё стремительно падает пульс, срочно, приступаем к повторному массажу! — бьётся громом грозящимся о стенки подсознания, вызывая по телу мурашек ворох. по всему периметру доносятся охи-ахи лаконичные, а водитель судорожно давит на газа педаль, заводя ту же шарманку звонкой сирены. парамедики, боятся, что сегодня их пациент может и не дойти живым до стола операционного. лиза, что умрёт от разрывающего её оцепенения гораздо-гораздо раньше, чем ожидать могла. сигналящее авто не едет — летит, так, что андрющенко цепляется за кресло своё как за крюк верный, считая от одного до десяти и обратно. пролетают мимо дороги, машины и вывески рекламные. всё ближе и ближе центр, а там и больница нужная срочно. на счету секунда каждая, и никто ею не разбрасывается попросту. хоронят, с собой рядом, чтобы не потерялась нигде, а лежала бок о бок тихонечко. темноволосая понимает всё, но не может контролировать ладони вспотевшие, колени дрожащие и тремор дурацкий. это выше способностей её, а мысль, что младшую уже помянули практически, добивает пуще прежнего.

—

неизвестно, как и когда девушка успевает оказаться внутри больницы огромной, сияющей во всей своей белоснежной убийственности — бегая за подоспевшими врачами и вилкой, которую перенесли на каталку, неся в сторону комнаты другой. всё как в трансе проходит, давя на мозг её, и мешая расценивать информацию по-достоинству. знобящий туман засел в ней, не отпуская ни на секунду, склоняя смотреть на всё сквозь призму иллюзий недостоверных. им доверять темноволосая на все сто не могла, и казалось, ту всё ещё не отпустило после произошедшего на автомойке. ноги, ватными ощущающиеся, несут андрющенко следом за виолеттой уезжающей, хоть ту и не просил никто сопровождающей быть.

просто страшно слишком за неё.

один из работников стягивает с малышенко одежду лишнюю, ладонь прикладывая в центр клетки грудной, и сдавливает упорно место нужное, вынося сотню нажатий в минуту. а лиза плетётся за ними ничтожно, стараясь своими двумя ковылять побыстрее и не отставать. трение колёсиков каталки по полу кабельному лезет в перепонки барабанные, перекрывая все остальные мелодии помещения холодного. дыхание спирает волнительно, ведь виола ещё не подавала сигналов жизни видимых. лежала бездыханно, только запаха трупного не хватало для полноты картины. врачи вокруг шатенки суетятся, спешат, хмуря брови, вызывая тем самым себе морщины ненавистные, и бормочут под нос. по коже холодок щекочущий проходится, задевая синяки свежие, давя на них будто специально. словно сердце покатом падает вниз — к желудку, и сваривается в его соке едком, поражаясь токсинами внутренними. руки врачей вовсю по телу малышенко блуждают, в попытках достать её из моря смерти, выудив, как на крючок рыбку мелкую. кисть чья-то ткань кофты тонкой задевает, задирая кверху одежды элемент, обнажая обзор на вид, который брюнетка не ждала совершенно. взгляд её беглый почти сразу цепляется за поясницу оголённую; глаза пробегаются по изгибам искривлённым и крови, сочащейся оттуда, оценивая каждый миллиметр, втягиваясь туда целиком и полностью.

—

лиза взглядом впирает шрам открытый, застывая, подобно статуе, пока «телега» вместе с зеленоглазой уходят из зоны досягаемости, скрываясь куда-то за поворотом от неё. понимание этого приходит запоздало, будто в системе разума перезагрузка незапланированная прошла, замедлив функции такие как «реакция». долго ждать не приходится более, поскольку та срывается с места сразу же, идя на зов шелеста колёсиков интуитивно. пролетают палаты, кабинеты больничные, искрясь, точно витражи в церкви, но не красочностью своей запоминающейся, а пропитанной до последней клеточки духом света того. андрющенко съёживается вся, уже видя на горизонте тело малышенко, кажется, до сих пор не бьющееся под ударами сердечными. под дых забивается ощущение знакомой опасности. неудивительно, но так страшно... брюнетка продолжает губами молитвы молвить — такие, что лоб испариной покрывается, а по позвоночнику дрожь холодная катит дугообразно. нутро рвётся в жалости всеобъемлющей, дрогнет в печали и скулеже наружу стремящимся. андрющенко видит издалека, как те озадаченно на ви смотрят, как скулы их напрягаются от того, что вернуть её к жизни не получается никак. а старшая уже и сама готова отправиться туда за ней — в море вершения судеб и боли адской. она за дорогой своей не следит, везде преследуя каталку дряхлую, будучи сама в состоянии полуовоща. дёргаются ноги, дрожат коленки нещадно, а рубашка к спине липнет омерзительно. шум и гам доносится кругом, но до неё они не доходят, неуслышанными оставаясь.

—

до виолетты надо пройти ещё шага два буквально, и лиза вновь будет рядом с девушкой. ускоряется, повёртывая к той чуть-ли не бегом, вздыхая тяжело. всё размывается в вспышках белых, что андрющенко на издыхании последнем держится, дабы не свалиться наземь в отключке. кажется, она впервые за весь год находится в больнице питерской, именно этой, и ни какой другой. оно складывает впечатление ада вселенского на земле, пугая до мурашек многочисленных холодом своим, и запахом гибели, в воздухе витающим небосводом открытым. не видит ничего знакомого — всё чужое, до стягивающего живот спазма дискомфортного. и среди этой разрухи, нашёлся огня слабый проблеск. костра, что греет руки твои в момент нужный, а после потухает, на память оставляя лишь ветки подгоревшие. сквозь тучу мёрзлой гнили, девушка замечает её, замечая уголком глаза невооружённым. тот же взгляд полупрозрачный, доброты и тепла искра мимолётная — кивок. и они расходятся опять. как и всегда. с ними всегда только так. а по-другому нельзя, не привыкли, да и не нужно это вовсе. мишель проходит мимо, шепча едва приветственное :

— «ты как?»

а темноволосая не слышит уже, направляя внимание своё на виолетту. бежит опрометью, легонько плечом задевая девушку, а та усмехается под нос, в мыслях повторяя, что лизка со временем не меняется никогда.

—

голова пуста абсолютно, в ней ветра да бури, наравне с другими природными явлениями гуляют, а суждений нормальных нет так нет, и ничем, казалось, дыру эту не заполнить. а вот есть чем — ви-о-лет-та. неудивительно совершенно, ведь так? только она, похоже, и способна вызывать в ней эмоции такие живые. лиза не жалела ни на каплю, что впустила в жизнь свою эту язву пубертатную, с ножом заточенным вместо языка человеческого. потому что, девушка уже более нескольких лет не осязала существование своё так, как сейчас. наверное, в ней смысл появился? смысл в руке помощи, в заботе, в отдаче всего себя человеку другому, в том, чтобы делать счастливее кого-то. не в этом ли предначертание её? андрющенко хочет одного — малышенко увидеть живой. руками тянется к каталке, к голове лохматой, чтобы увидеть, убедиться, успокоить себя. но её забирают, уносят, не давая и глазком взглянуть на вишенку маленькую. дверь перед ней захлопывается с треском, а надпись на табличке :

«операционная»

по черепушке даёт кулаком железным, не давая и слова произнести поперёк. дальше — идёт всё самое страшное. ожидание тягомотное. молчание — громоздкое, игнорирующее, мерзкое. нет ни вилки, ни врачей поблизости. паника тело немощное накрывает — брюнетка на стул валится, тут же занося лицо своё в ладонях прохладных, дыша глубоко. зарывается ими в обрубки волос чёрных, оттягивая силой, делая себе больно до слёз, желающих рекой с глаз посыпаться. теряется во времени, пространстве, лишаясь и без того тонкой связи с реальностью. словно оказывается на краю обрыва в лесу, полном мрака, а впереди море раскинувшееся отовсюду, и лапами острыми оно цепляется за грудки её, вынуждая задыхаться. заново возвращается на остановку собственную, где не удаётся думать ни о чём другом, кроме как о смерти своей. — «блядство» — рокочет она тихо, вторично пытаясь справиться уже с которой панической атакой за вечер один. колтуном в груди застревает крик прерванный, выискивая внутри неё углы подходящие, для того чтобы погром настоящий устроить. убить, если не физически, то морально. кожа огнём жжётся, и темноволосая ногтями вписывается в неё, вычёсывая почти что до крови, шипя попутно, что есть мочи. потеет ещё сильнее, бледнея за долю секунды, до цвета пола кафельного, и никак унять не может дрожь в руках и ногах своих. те трясутся неимоверно, не в силах прервать вакханалию воцарившуюся. от усталости на стену лезть хочется — лиза просто нормальной быть хочет, но почему-то, практически каждый её выход из дома паничкой тупой сопровождается. и это бесит так же сильно, как и расстраивает. девушка вжимается в спинку стула крепко, перескакивая постоянно с озноба на жар, а с жара на озноб, и так безостановочно, регулярно. андрющенко мучается от боли выраженной в клетке грудной, хватается за неё рукой, держась, как за надежду единственную, а на самом деле лишь хочет, чтобы та пыл свой уняла, позволив ей сделать воздуха свежий глоток. удушье проходится по шее змеёй гремучей, насаждаясь на ту зубами острыми, и снабжая ядом разрушительным. эта вереница бесконечна, неразрываема и ненавистна так сильно, что её парализует, вынуждая с челюстями сжатыми по частям распадаться. она опять же успокоить себя старается, унять приступ свой, перестать трястись как лист осиновый. совсем сбивается со счёта, и уже не знает, сколько времени прошло. ведь, кажется, что ушла вечность целая, прежде чем темноволосая наконец-то делает вздох спокойный, обессиленно припадая к спинке стула. за окном, наверняка, не меньше первого ночи, а она и не собирается уходить. не тогда, когда у вилки операция срочная. не тогда, когда жизнь на все сто восемьдесят градусов перевернулась. сна нет ни в одном глазу, и девушка этим пользуется как может.

хотя, как пользуется?

сидит, измеряя взором площадь стены белоснежной, отчеканивая барашков в голове своей. ждёт. терпеливо, сердечно, верно — что даже когда ноги отекают полностью, с места не сдвигается. потому что чудится, что если встанет, ви это как предательство расценит. в сознании всё ещё плыли слова обвинений из уст её — они въелись в неё глубже яда змеиного, ведь только они над андрющенко власть имели. кареглазой было стыдно. хотелось исправиться, вернуть доверие построенное. так что, нет ничего такого в том, что она скрупулёзно будет грезит о малышенко, сидя перед комнатой операционной до посинения конечностей собственных.

так ведь?

—

прошли, наверное, часы долгие. и если ранее девушка во сне не нуждалась, то сейчас он был ей необходим как никогда прежде. мысли все в кашу смешались вплотную, что и не разберёшь, где явь, а где фантазии полоумные. до ушей желали дойти фразы односложные, чужие. брюнетка не понимала их, да и понимать не хотела особо, а потому на говор чей-то назойливый откуда-то сверху, лишь уши себе затыкает, слушать отказываясь. и тогда ей щелбан дают — легонько, пальцами длинными по твёрдому лизиному лбу. андрющенко отпрядывает, а сонливость как рукой снимает загадочно. татуированная оглядывается кругом, взглядом затуманенным натыкаясь на чью-то фигуру смутную. во всём белом, как чайка над морем летящая, а вонзается в неё глазками чёрными недовольно, будто ворона, у которой кусок сыра последний украли. — вы ведь пришли с этой девушкой? к сожалению, операция над ней всё ещё проходит, так что вам лучше пойти домой, я позвоню вам как будут улучшения! — та ей говорит что-то, всё время активно жестикулируя руками коротенькими, и тона повышая там, где хотела, чтобы темноволосая слушала её исключительно. рассудок невосприимчивый на момент данный к разговором длительным, отрицал всё, не вникая даже в половину того, о чём же лепетала та дама. и лишь с усилиями огромными, медсестра внушила андрющенко наконец-то, что ей уже уйти следует. лизавета всё не соглашается изначально, считая, что уходом своим заденет чувства виолеттины. но спустя пререканий бесчетное количество, она всё же кивает ей бездумно, надеясь на то, что со стороны выглядит более чем естественно, пока внутри терзается между берегов «умереть» и «сдохнуть». ждёт только того, когда же закончится неурядица эта, и можно будет дальше сквозь боль ожидать шатенку в коридоре больницы, забив на обещание данное. да вот, у женщины неизвестной на это были планы явно другие. она вдруг за плечи её хватает, на ноги подкашивающиеся поднимая, а лиза и не в силах сопротивляться. андрющенко поддаётся напору, и вместе с медсестрой, буквально ведущей её под руку на выход, оказывается на улице заснеженной.

—

всё ещё не вдупляет, что же, чёрт возьми, творится, а ту уже в одиночестве оставляют, так и не дав ответа дельного на вопросов множество бесчисленное. ей, блять, страшно даже с места двинуться. она себя чувствует несамостоятельной, беспомощной и ненужной — какой, практически, и была, все свои двадцать с лишним лет жизни.

— глупая лизонька. маленькая, тупая и бесполезная девочка, что же такое? опять ни с чем не справляешься? так набери мне, набери, и сбеги от всех проблем. я дам всё что тебе нужно!

а вот теперь действительно — пиздец. голоса в голове и раньше ни к чему хорошему не приводили, и не слышала девушка их уже довольно давно, так что произошло? что случилось? неужели всё теперь надо переживать по-новой? слова бранные так и норовят с губ слететь нескончаемым потоком, да сил хватает только на хрип одинокий, и капнувшую с губ искусанных кровь горячую. — с-сука. — бормочет, заикаясь от всхлипов сухих, царапающих стенки горла жестоко.

бежать. бежать. бежать. бежать. бежать

андрющенко пятками сверкает в темноте предутренней, бродя по снегу рыхлому, и вбирая его внутрь своих ботинок. уже светлеет — на небе выступает полоска соответствующая, несущая за собой рассвета рыжего начало. ну а пока, на полотне небосвода искрятся звёзды суммарные, освещая на самую чуточку путь скользкий. походка у кареглазой хромая, а в душе камень размером с булыжник. руки чешутся вновь зайти в больницу, и сидеть по-прежнему перед кабинетом операционным, в ожидании вилки. но подсказывает ей что-то, о неудачности идеи данной. и вправду, её просто-напросто выгонят к херам, а она и отстоять себя не сможет. слабая слишком. по тропе уготовленной костыляет, еле-еле сдвигая с места ноги свинцом налившиеся. и наблюдает молча за тем, как незаметно исчезают звёзды на ночном полотне, заре восходящей проигрывая. тяжесть давит на неё, занося за собой в состояние прострации опрометчивой. а лиза истощена настолько, что сдастся вновь готова. она не знает, на какой именно улице находится, но каким-то боком ноги её сами заносят в закоулочки знакомые, и вот уже район родной виднеется впереди. рассвет наступает окончательно, безупречным розовым огнём восседая на макушке растрёпанной. глаза, к свету не привыкшие, жмурятся забавно, слезясь то ли от отчаяния, прогрызающего глотку клыками острыми, то ли от усталости банальной. в любом случае, сейчас ей хочется только стянуть с себя кожу, кусками окровавленными разукрашивая душевую у себя в квартире. а ещё таблетками, спрятанными на запас накидаться, чтобы утихомирить говор навязчивый в сознании воспалённом. темноволосая уже доходит до подъезда своего, и окинув взглядом прощальным дорогу, на котором пару часов назад лежала еле живая виола, она в парадную заходит с громким стуком, и навязчивым :

— пей, пей, пей

—

у себя изнутри.

володи не было на месте, как и машины его. видимо, дело на него уже завели, что не могло не радовать. с поджатыми плотно губами, и глазами одурманенными, лиза крутит ручку двери в квартиру свою спешно, представляя, как на языке будут таять нужные ей пилюли. ступает за порог жилища ногой правой, не раздеваясь, и на кухню направляется шагом бодрым. но с каждым вздохом, с каждым выдохом, держать планку становится всё труднее. запах — блядский аромат дыма вишнёвого. её личная порция элексира жизни, который так резко превратился в отраву смертоносную. неосознанно, рефлекторно, как по щелчку пальцев, девушка перед собой слышит её голос. он слился воедино с дуновением сигарет, лежащих на столешнице, и возник к ней образом мечты, по сути, являющимся лишь ещё одним поводом для самовыпила.

— лизочка, ты ведь не оставишь меня? ты будешь со мной? мы всегда-всегда будем вместе?

— блять, отвечай, не игнорируй меня! тебе насрать на мои чувства, сука-сука-сука!

она точно из ума выжила окончательно. визг ви фантомной отбивал дробь в её черепе, проникая дальше, глубже к подсознанию, тираня пластинку заевшую и там.

надоело-надоело-надоело-надоело.

слышать весь этот гнёт полоумной нет воли, силы и терпения. андрющенко только-только оклемалась от всего этого дерьма, а теперь погружается туда с головой обратно, причём, с положением даже хуже чем тогда. просто отвратительно. — блять, заткнись. — бормотание, граничащее тонко с рыком, издаёт рот в омерзении скривившийся.

— ну же, скажи мне правду! лиза-лиза, будь честной девочкой, иначе папочка расстроится.

хруст. стакан стеклянный со всей силы летит в стену облупленную, и разбивается на осколки мелкие, расстилаясь по полу цветами мака злосчастного. — я сказала, — слёзы дорожкой солёной во всю по щекам бледным текут, а истерика бушующая видна даже под холодностью видимой. — заткнись! — она ломается, гнётся под отголосками прошлого из-за той, что стала её настоящим и будущим. темноволосая как в бреду, кулаками махает в воздухе, представляя, что бьёт его, зачинщика всех своих несчастий. девушка не желает слышать голос шатенки, потому что не хочет начать ненависть к ней испытывать. она всё понимает, и всегда её будет оправдывать, но даётся это очень тяжко, когда сознание собственное на уровне глубоком, принимается ассоциировать её с ним, заставляя мозг больной прикидывать ситуации разные, где андрющенко растаптывают в очередной раз, и в этом случае — уже она. новый человек в жизни лизиной.

— почему же? ты врушка, да? ох, папочка расстроится, когда узнает об этом.

это невозможно — невозможно слушать без эмоций ярких, и слышать его. опять подкрался к ней со спины, вонзив нож кухонный без толики жалости человеческой. брюнетка жаждала поступить с ним точно так же. заставить почувствовать тоже, что и она сама. плевать, что грех, к херам господа бога. плевать, что заслужила. плевать, что в каком-то смысле, он был её спасением. девушка коленями вниз падает, и на корточках направляется в угол, к стене, с теми самыми осколками стекла мелкого. перед глазами плывёт образ младшей — размытый, но такой желанный. — «как она там?» — думает, с теплотой в душе поломанной. впечатление портит только вилка-призрак, до сих пор в ухо орущая мерзости триггерные. андрющенко соврёт, если скажет, что её это не трогает. слова ещё как сильно действуют на неё. так сильно, что кажется, та даже выход из ситуации лёгкий нашла. девушка кричит. впервые, за время долгое, орёт по-настоящему, вытаскивая всех демонов своих изнутри, вкладывая все свои чувства в звук надрывной. костяшки о стекло бьются, раздираясь в одно месиво сплошное. кровоточат нещадно, разрывая плоть и без того открытую. брюнетка скулит, но от этого только пуще раззадоривается, будто специально стараясь осколки занести глубже под кожу свою.

— давай, лизонька, молодец! ты ведь по-другому и не можешь! зачем ты вообще живёшь эту жизнь — умри, тебе же лучше.

ви. это всё ещё ви. шипит ей злобно высказывания громкие, от которых кареглазой только хуже становится.

— «лучше бы это был лёша, на него злиться я хотя бы привыкла»

проходит всего минуты две, а стакан разбившийся теперь уже взаправду становится похожим на мак — цветок смерти и забвения. в груди воздуха не хватает, а руки алые по самый кончик окоченели, отзываясь вибрациями болезненными каждый миг. брюнетка к шкафу кухонному подходит, доставая из полки верхней такую ненавистную, но нужную упаковку от таблеток. она всегда сравнила лёшу с ними. он ненавидел её, но лиза нужна была ему — его слова, которым девушка верила беспрекословно. в ход идёт первая пилюля, и её девушка запивает водой из под крана, параллельно скуля из-за жжения в костяшках убитых.

всё равно.

малышенко продолжает чушь нести несусветную, всё больше и больше лизу изводя. нужно ещё. глотает вторую, уже начиная горечь таблеточную ощущать на языке, но продолжает. ведь виола не замолкает. принимается за третью, а потом и четвёртую, до тех пор, пока тон прохладный из чёткого и властного, не становится приглушённым и тихим, теряя над ней власть. андрющенко улыбается вымученно. прошло столько лет, а они всё ещё работают. но как бы там ни было, дым сигаретный до сих пор не развеялся, а воспоминания о том, что виола будучи при смерти, спрашивала, где её курево, делали дурно. на излюбленном ею столе сейчас восседала пачка полупустая, и не совсем понятно, зачем, однако брюнетка идёт походкой прихрамывающей к папиросе, тянясь за ней пальцами окровавленными. зажимает одну подушечками мягкими, пачкая кровью своей, всё ещё не остановившейся, и крутит у себя, разглядывая с интересом неподдельным. курить — нет. просто это единственное, что на момент данный от виолетты осталось, и ей бы хотелось навсегда запечатать миг этот в закромах памяти своей. проходит секунда, две, и в квартире становится душно невыносимо. тянет выблевать все органы наружу, а девушка, безусловно, не желает этого. в спешке та квартиру покидает, оставляя на столе сигареты кровавые, которые так любила вишенка. захлопывает дверцу с губами зажатыми, и коленками трясущимися неимоверно. кареглазая рвано воздух предутренний глотает, выдыхая громоздко. стало ли ей чуть лучше? она вся в грязи липкой погрязла, и от неё не отмыться никак. та проникла давным-давно под кости, затаившись, ожидая, пока ты внимание своё обратишь на неё, а уже поздно. время, пока можно было убрать с себя слякоть, закончено, и больше его не будет никогда. капут. ветер колючий щёки бледные обдувает, попадая под воротник куртки лёгкой. девушка хрипит, облокачиваясь о дверь в подъезд спиной, и в воздух запуская клубы пара завораживающие. и внутри неё одновременно забот столько, сколько у всех людей на планете вместе взятые, и в тоже время, их будто бы и нет вообще. всё кажется слишком сложным и простым сразу. словно нет середины золотой — одни крайности, и кареглазая в сантиметре от того, чтобы за борт свалиться в море затягивающее. — блядство. — кашляет хрипло, за бок свой хватаясь. тело в судорогах сносит опоясывающих, и жар дробит по частям остатки настроя позитивного. темноволосая плачет тихо, рукавом стирая слёзы цвета чистого хрусталя, и заглатывает их, в надежде, что никто её такой не увидит.

слишком уязвимой, открытой, слабой.

— лизонька, ну я же говорил, что ты без меня не справишься. и телефон, верно прослуживший хозяйке своей пару долгих лет, падает со звоном на тротуар, разбиваясь вдребезги.

—

виолетта достигла дна, о котором размышляла не один раз. она пропустила сквозь себя тысячи пульсаций электрических, отдаваясь власти формалина легко и просто. малышенко прошла игру свою на не самый счастливый финал, но всё же, девушка закончила её, а значит — победила, и не имеет значения, как шатенка последние минуты свои провела. глаза закрываются, а забвение подкрадывается незаметно, на цыпочках крадущее. обнуляются воспоминания, и приходит она — смерть, забвенная, прекрасная и...