october actions

— лизонька, ну я же говорил, что ты без меня не справишься. и телефон, верно прослуживший хозяйке своей пару долгих лет, падает со звоном на тротуар, разбиваясь вдребезги. лиза вздрагивает, а по коже ток электрический проходится бегом. она понять не может, явь ли это, или глюк очередной. словно сумасшедшая — по сути, андрющенко такой и была.

ненормальной, для общества опасной и антисоциальной.

но в годы последние, казалось, она «вылечилась» полностью. два года. прошло всего то два года, с тех дней, когда девушка ежедневно сдерживалась от желания невыносимого на себя руки наложить. двадцать четыре месяца, с ней всё в порядке было. килограмм, и даже больше таблеток сожранных. слёз океан и кровь, ежедневно с запястий стекавшая. истерики постоянные, угрозы себя убить и состояние овоща сгнившего.

неужели всё это повторится?

страшно. ей страшно просто думать о том, что всё придётся проходить с точки изначальной. не ради этого она прошла через ад кромешный. не ради того, чтобы в итоге оказаться на старте, когда была уже на половине пути. но симптомы все сходились — эти голоса в голове, образы оттенённые, наклонности суицидальные.

всё в точности, как года два назад.

и девушка в прошлое ныряет с головой, проходя курс свой, от начала и до конца.

15.11.1997.

23:23

гульнар кажется, что она не вынесет. ей всего девятнадцать, а ребёнок ещё не родившийся, казалось, желает самостоятельно свести счёты с жизнью её. роды без кесарево сечения, кто бы как не говорил, тоже больно адски. больно так, что она колотит врачей, вокруг неё суетящихся. больно так, что она хочет в отступление пойти. повсюду происходят мучения сущие, и всё из-за неё.

из-за малыша нежеланного.

из-за матери, на родах настоявшей.

из-за андрея, без головы на плечах и непринятием её выбора молодостью наслаждаться, а не быть его мамочкой второй.

из-за неё самой, и решения инфантильного, уйти под венец университет не окончив, лишь бы сбежать из дома родного.

и ещё ряд причин бесконечных, от которых зависело, почему девушка сейчас не покоряет лекции и сессии первые, а лежит, раздвинув широко ноги, и корчась от болей, пронзающих каждую клеточку тела измученного за часы последние. ей всё затирают про какое-то море, дыхание глубокое и потуги обязательные. а она хочет послать на все три буквы тех, кто говорит об этом.

всё нихрена не хорошо.

всё плохо так, что её фантазии молодой даже не хватает на то, чтобы представить ситуацию хуже. андрющенко названная ненавидит существо, заставившее её пережить на себя ада все девять кругов. роженица задушить готова его. за то, что решил выйти из неё раньше срока уготовленного. за то, что жизнь сложил под откос. в ней царит одна единая ненависть. — «вчера надо было наглотаться теми таблетками» — «почему я не упала с лестницы?» — «я хочу убить этого ребёнка». ослабляется хватка, и гульнар чувствует, как сама она обмякает. приходит спокойствие, и облегчённое «наконец-то!», но лишь на время недолгое. потому что врачи начинают пугать её откровенно. сквозь полутьму застилающую взор слышит вздохи паники, и просьбы продержаться ещё чуть-чуть. она кивает легонько, вылезая потихоньку из состояния помутнённого, ощущая всё так, будто к жизни возвращается обратно. но только без сил новых. совсем немного длится забытье прекрасное, и чувствительность ко всему возвращается в сумме удвоенной. всё тело к чертям разрывается, словно внутри её ножом кухонным режут, потроша органы внутренние до состояния кусков сгнивших. да блять, в девушку точно бесы сами вселились, дёргая ею, как воображение больное прикажет. её демоны эти возлюбили явно, судя по тому, как она извивается вся от мук своих, не силясь и слова путного воспроизвести. в груди воздуха не хватает катастрофически, изобилием пота можно заменить ванну целую, а сводящиеся в судорогах ноги уже в ватные преобразовываются, теряя способность держаться устойчиво. девушка сознание теряет потихоньку, и сквозь пелену чернеющую, слышит плачь высокий и звонкий, а ещё тело — бледное, склизкое и...синее? возможно, это фантазия её разыгравшаяся, потому что таких детей не бывает. и честно, она не чувствует ничего абсолютно к дитя новорожденному. только мысль одна :

— «надо до завтра дожить».

она плачет.

плачет так протяжно и сильно, как за всю свою жизнь рыдать не будет больше. слёзы полощут тельце хилое, стекая с глаз к вискам маленьким, и далее. ручками размахивает в воздухе, словно уже начиная борьбу против мира всего. в её голове неокрепшей вопросы бесчисленные крутятся-вертятся, что непонятно даже, какой из них был первым. но это и не важно. потому что ей страшно. ужасно боязно и неприятно не знать ничего. в неведении находится. наверное, ещё тогда, к неизвестности ненависть и поглотила сердце с кровью бурлящей изнутри. ты не способен момент уловить, чтобы защититься и увернуться.

ты — беспомощен.

туман густой взгляд застилает, и казалось, из него не выбраться никогда. так, та и останется, тут, в одиночестве глубоком, и без шанса выхватить билет на поезд свой. она его уже упустила. но после, исчезает холод и страх, ведь есть это.

тепло людское.

слышит, как гулко бьётся сердце у кого-то. и этот «кто-то» — она.

мама.

душа невинная льнётся к ней наивно, вздыхая ноздрями запах, что стал мгновенно роднее всего на свете. отходят волнения все на план второй, ведь душа новорождённая, кажется, дом свой нашла. и билет в кулачке влажном преобразовывается, оглашая вердикт на путь окончательный под названием жизнь.

—

дома нет света абсолютно уже два с лишним часа, а она тут одна. гниёт, и на куски мелкие разлагается со скуки и смрада в нос лезущего. лампы перегоревшая часть на полу валяется, вынуждая себя стороной обходить и бояться кусочков во тьме сверкающих. лиза пятками голыми бегает по полу, надеясь лишь на помощь божью, и на то, что осколок немощный в ногу ей не вонзится. слышно тиканье часов настенных, отбивающих половину одиннадцати часов, но сама она, об этом, в курсе, конечно же не была, ведь считать умела только до пяти — как раз возраст её точный! девочка языком цокает с каждым звуком часиков, стараясь в отчаяние склизкое не падать по пояс. — «мама сказала, хорошие девочки никогда не боятся, и всегда держатся стойко». — и выпячивает грудь горделиво, говоря этим как бы о силе своей внутренней, и стержне личности подрастающей. но всё равно, это беспокойство, за больное колющий страх не отпускал, за загривок придерживая в плену. будто что-то плохое произойдёт сейчас, если девчушка не сделает что-то срочно. — надо сосчитать до пяти сто тысяч раз! — делится сиюминутно идеей своей гениальной с пустотой, естественно, и не представляя, сколько из себя представляют сто тысяч эти заветные. она ходит кругами по периметру одному, избегая кухни намеренно, где под вечер взорвался света единственный источник, в голове прокручивая повторяющиеся : — «раз, два, три, четыре, пять» — и так по-новой. но, казалось, что нужные сто тысяч сочтены уже, а ничего хорошего так и произошло. — «как и плохого» — саму себя успокаивает, в закорках мозга ища новые варианты, как родителей ушедших давным-давно вернуть, словно они — игрушка потерянная. сознание возбуждённое напрягает, супя брови характерно, за губы себя прикусывая старательно. в ней, казалось, царит вариантов различных тайфун, просто из-за больно сильных потоков ветра буйного в голове, выхватить хотя-бы один не получалось никак. и в итоге, не придумав ничего, действительно паниковать начинает. ногти грызёт, краем уха улавливая шорохи скребущиеся по стене. рокот тихий вдалеке точно предвещает катастрофу надвигающуюся, а она не в силах противиться этому, что отвратительно. лиза нос вздёрнутый морщит, уже мечтая лицо мамино увидеть, и возможно, отцовское тоже. сердце размером с кулак маленький в мошпите бьётся, норовя камнем упасть прямо на сок желудочный, и раствориться прямо в кислоте той. да девочка сама чувствует себя прокажённой, будто на коже рубцы памятные остаются, и пополняются с секундою каждой, что в квартире взрослые отсутствуют. сдерживает страха нескрываемого выражения, ведь не так её учили. мама говорила постоянно сильной быть, и не ныть по пустякам всяким. а отец просто брал ремень в руки, грозя выпороть, хотя до сих пор, общения своего не выполнил. жена сдерживала. но в подсознании детском угрозы его впились намертво, вместе со шрамами от укусов нервозных, когда разволновавшись, темноволосая зубами впивалась в кожу мягкую до крови, от ужаса содрогаясь в одиночестве.

к папе любовь была своя.

странная.

она сама её понимала не до конца.

но по-любому нежность всякая присутствовать должна была, это же «папа».

он защитник. он есть у детворы всей. и по рассказам чужим, некоторые главы семьи были намного и намного хуже её собственного. пока лизин целовал дочь в макушку изредка, по волосам гладил и премудростям учил, другие детей били взаправду. без жалости. ежедневно. даже с запахом перегара резкого, он с зубами стиснутыми в мозг ей вбивал, что любит, просто по-своему, и не принимать любовь эту богом карается. и слушая истории эти, вместе с выражениями отцовскими, чудо кареглазое лишь пуще твердило себе папу любить, и не сметь более жаловаться кому-либо на пустословие его. хоть что-то лучше, чем ничего — так все вокруг говорят. даже бабушка, с тональником в руке, закрашивающая следы фиолетовые на шее, называя это «учением дедовским». у малышки волосы тёмные до лопаток. глаза медные с крапинками зелёного. личико белоснежное и прикус неправильный. ей пять лет, и она хочет быть взрослее с каждым днём прожитым. у неё в жилах течёт кровь украинская с татарской наравне. а в руках тонких, казалось, умещается планета вся. кареглазая любознательна в силу возраста своего, но даже она понимает, насколько беспомощны женщины. им нужен защитник под боком всегда, и обычно, ими становятся либо отцы, либо мужья. да вот только, у семьи андрющенко, рыцари, казались не надёжнее её самой. и это было так... неправильно? словно обделили их сильно, выдавая три палки за материал для строительства дома житейского. стон ключа в двери поворачивающегося слух оглушает молниеносно, и девчонка соскучившаяся пулей бежит к ней походкой подпрыгивающей на радостях. — мама! — чуть-ли не кричит на этаж весь, когда видит наконец-то фигуру статную, что в проёме привидением показалась. — мама, ну что так долго! а где папа? — не удерживается она от жалоб, покрепче хватаясь за ногу материнскую, утыкаясь носом в куртку осеннюю, и вдыхая запах листьев пожухлых.

лиза осень любит.

ждёт слов и объятий. ругани по-доброте и привычному щипку за нос.

ничего.

— мама? — переспрашивает тревожно вновь, отцепляясь от женщины, будто ставшей чужой за вечер один. а следом идёт он — всхлип. гульнар на пол падает с треском громким, разрастаясь рёвом заливистым. темноволосая отпрыгивает в ужасе, не зная, куда деть себя, и в целом, как в поступить в ситуации сложившейся. в глазах темнеет, от слёз, так неожиданно для самой девочки брызнувших горестью сплошной, а тело немеет, вкопано стоять оставаясь на месте. — мама, что с тобой?! — кричит на выдохе почти, выйдя из оцепенения секундного. стискивает в ручках тушу тяжеловесную, на ноги поднять стараясь попытками ничтожными. вот теперь ей страшно по-настоящему. сильнее, чем когда-либо. потому что мама отвечает ей игнорированием одним, мучаясь в одышке и не желая поднимать на неё взгляда родного.

а она в нём нуждалась.

ей нужно было, чтобы женщина поднялась, и сказала, что всё с ней в порядке. чтобы стала как раньше, защитницей её. но всё было с точностью до наоборот. лиза её за рукав дёргает. лиза её переодевает. лиза её к дивану напротив кухни маленькой ведёт — несёт практически, шмыгая ежеминутно, про себя повторяя «я сильная» назойливое. она матери по пупок самый, и со вздохами протяжными, тело той в плаче содрогающееся по линолеуму водит с придыханием, напуганная до волос на руке дыбом вставших. девочка, считай, сама держится на вздохе последнем, удерживая воздуха глотки последние в лёгких у себя. нейроны мозга искажаются в конвульсиях тягостных, с толку сбивая. сюрреалистичность происходящего на разум детский давит, оседая грузом непосильным в грудине неокрепшей. а она терпит. держится. не разрешает бросить мать и пуститься в истерику мокрую. и без того худо. но силы дальнейшие иссякают, а лизонька на поверхности твёрдой обмякает вместе с женщиной всё ещё плачущей. кладёт ручку белую той на талию, стаскивая куртку уже от пота влажную. проводит по макияжу потекшему пальцем, в просьбе успокоиться немой. да вот только скулёж страдальческий и не собирался униматься, с секундою каждой лишь мощнее становясь. и она отчаивается насовсем, захныкать желая ещё больше. — мама, скажи, что случилось! — просит искренне, ладонь к груди прикладывая, будто в молитве. — и где папа?.. — не понимает, действительно не понимает ничего, ресницами хлопая наивно, а мама темноглазая воем заливается хлеще, уже отталкивая ребёнка от себя. малышка же, поступок этот как предательство в сердце самое расценивает, и больше на своём стоять не может. утыкается носом в колени тощие, пока гульнар на полу валяется в состоянии, похожей пугающе на асфиксию. различает уловимые едва-ли вздохи-выдохи стонущие, и между тем кричащие трески голоса надломленного. тянутся минуты словно часы долгие, изводя клеточки тельца худого до толщины нитки швейной. ужас костью внутри забивается, барабаня по органам жизнеобеспечения. сопли со слезами вместе личико побледневшее омывают, и так лизе мерзко, что горестно. ей не нравится эта мама. слабая. немощная. слушать не умеющая. — «все вы, бабы, такие» — тараном бьётся любимая фраза папина. такая андрющенко маленькой презираемая, но в момент этот показавшаяся самой что ни есть на свете правдивой. женщины в самом деле место пустое. и она это уяснила на себе наконец. больше ей не хочется быть на мать свою похожей. чтобы плакать, в беспомощности истязать себя и истерить без устали? — нет. уж лучше она отречётся навсегда от порока этого. уж лучше сдохнет. лиза такой не будет никогда.

лиза не такая.

а время спустя, всё будто бы прекращается по щелчку пальцев лёгкому. гульнар больше не рыдает так, что трясётся посуда на витрине коллекционная, и не хочется стянуть кожу с себя, лишь бы не слышать хлюпанья плакучего. она просто встаёт тихо-молча на глазах её, походкой дрожащей к холодильнику направляясь, и озаряя квартиру однокомнатную свечением белоснежным. темноволосая съёживается вся, в угол забиваясь глубже, и руками своими по плечам худым водит, когда холодок щекочущий по плоти проходится, с открытием дверцы морозильника. любопытство вновь разгорается во взгляде жалостном, и девочка вперёд тянется, разглядеть пытаясь, то, что же мама тянет так долго оттуда. субстанция полупрозрачная — водка. перед глазами начинают играют опять картинки, связанные со словами, выведенными на бутылке стеклянной.

алкоголь. распитие всеобщее. отца пьяная улыбка. щетина колючая на щеке её. перегара запах мерзкий. гульнар вместе с ним распевавшая глупые песни.

кормилец семьи выпивал частенько, и лиза даже привыкла — просто пряталась с приходом мужчины за диван, и выходила только тогда, когда понимала, что тот трезв.

но мама обещала не пить больше.

— ты опять будешь как он? — озвучивает вдруг вслух опасения собственные, не ожидая совершенно, что женщина обернётся на зов её, прожигая взводом глаз убитых. кареглазая как осознаёт это, тут же ладошками рот свой затыкает, делая вид, что и не говорила ничего, на что старшая андрющенко лишь усмехается грустно, стопки стеклянные на столе раскладывая. они звенят тут же, стоит им соприкоснуться друг с другом, а вместе с этим дребезжанием дрожит и лизочка, готовая разрыдаться снова, от осознания, что мама, её любимая мама — такая же как отец. и пока не поздно, она хочет всё исправить. ошибку предотвратить. невыносимо видеть, как всё из раза в раз повторяется по сценарию заезженному. алкоголь всех и вся убивает, и лиза знала об этом не понаслышке. а потому, спасти желает. правда, ценой чего, интересно? вновь хочет за ногу матери вцепиться, но не успевает, и на пол падает, смотря молча, как женщина морщась закидывает в себя водки побольше. она всё ещё напугана до одури, и гнев с обидой всеобъемлюще тело покрывают, кровь заражая тысячами токсинов вредоносных. ручкой по носу влажному проводит, хлюпая, и ближе к кухне подвигается, слыша, как по стене мыши серые скребутся. комната тёмная. девочка на коленях перед матерью плачущей. слёзы солёные щёки её обрамляют водопадом нескончаемым, разводы туши размазывая по лицу белому ещё сильнее, и на памяти дочери, это был первый раз, когда гульнар рыдала навзрыд. ужасно. у лизы вместо глаз блюдца чёрные, и смотрят они на всё со страхом нескрываемым и вопросом немым. губу закусывает нервно, кромсая нижнюю до крови взбухшейся, теребя пальцы собственные и страшась даже дышать банально. на ней сорочка белая и половицы скрипят под натиском веса небольшого. вокруг тьма и глушь, слух режущая получше какофонии оров и ссор. она веки трёт ладонью, с мыслями решаясь — заговорить с ней или нет? всхлипы судорожные и чужие всё не перестают идти, вызывая паники ком где-то в районе живота. на маме платье вечернее — цвета неба ночного, а вырез декольте неаккуратный больно, что ей не нравилось как всегда. она была идеалисткой до мозга костей, хоть себе и позволяла порвать платья подол и книги разложить не по порядку алфавитному. — мам... — зовёт тихо, боясь спугнуть и выговор получить нечаянно. вжимается ногами в пол острый, чувствуя, как трещат позвонки и разъезжается по швам ночнушка. ресницы во тьме подрагивают, а ориентиром единственным служит свечение свечки одинокой на столе кухонном, о который женщина рыдающая и опиралась, приложив голову опущенную к локтям туда же, стопку поднося к губам. в воздухе пахнет лампочкой перегоревшей и сердцем разбитым. сердцами. потому что когда гульнар к уху девчушки наклоняется, шепча невпопад «ушёл, ушёл! » у неё внутри тоже что-то ломается безвозвратно.

отец бросил их.

вот так, просто. как дети повзрослевшие отказываются от игрушек старых, бросая около помой. и младшая чувствовала, что их с мамой выкинули в урну глубочайшей степени — из неё было не выбраться. дно. они теперь там. так сказала мать. — «мы надоели ему, поэтому он решил от нас избавиться. понимаешь? ты ему не нужна — я ему не нужна!» — гульнар орёт что есть силы, глазами невидящими принимаясь глотать спиртное с горлышка. у андрющенко старшей лицо красное, и зрачки расширены от перевозбуждения и эмоций, через край бивших. лизе же опять страшно, и вода, которую она так усердно внутри держать старалась, отныне выходит из неё ядом смертоносным и первыми ветвями презрения к родителю. девочка вспоминает каждый его взгляд грозный, слова с обещаниям из неё дурь всю выбить, толчки в бок якобы случайные, рука, что шею белую сжимала, стоило отойти маме чуть поодаль. она в этом страхе жить вполне привыкла, что даже стала принимать происходящее как сценарий семьи любящей. — «не бьёт, уже хорошо! нечего жаловаться» — на самом же деле, ей на многое хотелось бы написать жалобу письменную, и проговорить претензии все устно тому в лицо. брюнетке никогда не нравилось прятаться от него пьяного, морщиться каждый раз, как ссора очередная с женой заходила слишком далеко. как губы, спиртным пропахнувшие, кололи её кожу без согласия, а руки сухие складывали узел тугой из волос чёрных, на кулак их наматывая здоровый. это был единственный человек, которого она боялась неосознанно. страшилась, но любить себе приказывала, оправдывая любой сдвиг бровей недовольный и пинки сильные под ноги. а сейчас, словно все барьеры за секунды сломаны оказались, и кареглазой, будто разрешилось говорить об истинных чувствах к отцу.

боящихся, нежеланных, тёмных.

нет причин для лжи скрытой умело за масками бесконечными, ведь его больше нет. не за чем за диваном прятаться, не за чем робеть от любых бутылок стеклянных в доме.

он не вернётся.

она не скажет никому, что ощутила облегчение. не скажет, что почувствовала, как груз непосильный с плеч испарился. особенно гульнар, что до сих пор тряслась в отказах в происходящее верить. у неё слепятся веки, ведь часы давно сдвинулись с полуночи. мама, голосом прокуренным напевает песни о любви себе под нос, вконец растрепав причёску аккуратную. кудри, некогда перед выходом завитые и прелестные, к коже головы слиплись колтунами уродливыми, пропахнув спиртом едким.

а дочь молчит.

не говорит ничего и тогда, когда домой наконец бабушка приходит, с душой скрепящей за сердце хватаясь, видя, как жена сына его вусмерть напивается. они долго друг с другом спорят, кричат, так, что кареглазой приходится уши заткнуть руками, и под одеяло нырнуть, чтобы успокоить нервы расшатанные. она улавливает частые «сама виновата» и «что мне делать?», но в основном, из ртов женщин истерящих выходят лишь оры рвущие на части нутро.

бесит.

лиза тоже хочет подать голос свой, но в семье её это принято не было. любое «а мне это не нравится» сопровождалось местом в углу, усаживанием коленками на гречку рассыпанную — любыми видами насилия, кроме явной физической. девчушка не признает, что шуганная. точно также не признает, что ненавидит отца своего уже давно. ночь та, запомнилась в мозгу девочки маленькой, как крючок спусковой. нет. это явно не конец несчастий на голову сваливающихся. это начало. это было лишь грёбанное начало. и натягивая потуже одеяло на голову, вместе с ненавистью в венах разливающейся, она впервые озвучивает мысли свои потаённые и запретные вслух. — уж лучше бы ты умер — бормочет, чтобы никто из домашних не услышал, а сама только пуще злится, кончиком носа улавливая водки горькое дуновение. из квартиры, такой уютной всё это время, тёплой и любви горячей полной, будто вытащили что-то жизненно важное, а лиза и не знала, что именно, чтобы вернуть это. девочка, как обычно, на диване своём лежит, пригретая подушками двумя, на одной из которых, раньше всегда бабушка вместе с ней спала в обнимку, пока мать с отцом в спальне своей просторной нежились. а сейчас, пожалуй, единственные родные люди во всём свете белом, прихлёбывали спиртное воя жалобно, и не думая останавливаться. она бросает взгляды беглые изредка на стол, за которым женщины две пили без устали, и прячась от взоров их, зарывается в ткань одеяла плотного. её в пот бросает, и жажда мучает стенки горла, но выйти к ним — смерти равносильно. поэтому младшая выбирает спрятаться. затаиться. как зверёк от хищника беспощадного, предпочитая дождаться момента, когда опасность из поля зрения выйдет наконец. в сознание сонное врывается то воспоминание давнее, где отец пьяным домой с работы вернулся в первый раз, целуя смазано дочь в щеку, и вызывая в ней мурашек количество бесчисленное. тогда, всё казалось не таким критичным, и семейство не волновалось особо, о первых признаков алкоголизма зарождающегося.

теперь уже поздно менять что-либо.

мужчина окончательно на бутылку подсел, променяв семью на беспамятства полные часы. лиза засыпает, думая, что исчезнуть хочет. чтобы не видеть на утро мать и бабушку с похмельем диким. чтобы не проводить остаток дня с ними. чтобы как и отец, от которого ей лицо и повадки достались, уйти в забытье.

—

недолго длились дни спокойные, если их вообще такими назвать можно. мама, ещё дней пять со спиртного не слезала, заливая его себе в горло побольше, а дочь пряталась от неё отныне.

будто отец и не уходил, а просто в тело материнское вселился, продолжая на нервах семьи всей сидеть.

облегчение ушло, так и не начавшись, перевернув мир детский на все 180° градусов. холод конечности знобил, и девочка лишь молча их под себя подгребала, взирая грустно на мать пьющую от горя, невольно сводя параллель между ней, и отцом ушедшим.

и нашла схожестей немало.

только вот, с одним из них, она больше никогда не захочет сесть за стол один, и целовать с любовью искренней. её чувства, более менее походившие на любовные, с потрохами растоптали, позволив понять, что между ними уже ничего нет и не будет. предать маму, последнее, что она бы допустила отцу родному. ведь только та и поддерживала контакты их, заставляя андрея с улыбкой фальшивой трепать локоны её ладонью большой, отложив в сторону банку пива, а лизу не убегать рефлекторно в комнату другую. если бы не гульнар, она бы уже давно бойкот против отца объявила, надув губы обидчиво, за то, что бил её по устам за каждую ругань несуразную, и орал в уши до звёзд вымышленных перед глазами. — «тупая кобыла, сдохнешь в подворотне такими шагами. ты чего буквы выучить нормально не можешь?» — так он хотел научить читать её четырехлетнюю за вечер, подвыпив изрядно. — «пойди, купи мне пива» — сказал он ей год назад, когда зависимость от выпивки все грани дозволенного перешла. а она реально пошла в алкомаркет ближайший, держа в ручках несколько монет золотых, и краснея от смеха людей взрослых над ней. много с ним было связано воспоминаний отрицательных, и лишь одно единственное счастливое малышка заперла в глубинах памяти своей. это произошло тогда, когда выпить по стаканчику крепкого за день, не означало нажраться вусмерть, и все этим словам верили беспрекословно, не сомневаясь в правдивости их. андрей был трезв. а обычно, в состоянии ясном, он даже больший пессимист, чем в жизни обыденной. так она и сказала, получив в ответ улыбку усталую и взгляд добрый, ощущая отцовскую свободу от алкоголя как никогда после. он щетиной своей жался к лицу её, чмокая, и это было прекрасно, как никогда. как то, что не повторится более. но след, слабый и блеклый, того папы, которого девочка помнила когда-то, померк, сменившись на образ прикованного к бутылке мужчины. оры, ссоры, посуда битая — главная составляющая детства её, а теперь, и она переменилась, став сплошь заключаться в слезах матери с сердцем растоптанным, да вздохами бабули — единственной, на свету этом, девчушку жалеющей. мать на работу свою забила, время проводя, в одеяло кутаясь и на мир весь злясь. дочь же, поведения такого не понимала. как можно скучать по тому, из-за кого голос срывала бесчисленное количество раз? как можно желать возвращения того, кто сам тебя и бросил? кажется, никогда не поймёт. она лишь боялась, как бы мама не стала андреем в лице новом, из-за фазы депрессивной, и нескончаемому запасу выпивки в шкафчике. в квартире тихо невероятно все пять дней затишья перед бурей. бурей — что снесёт тебя с ног, даже не заметив этого. бурей — о которой кареглазая и не подозревала, сжавшись в три погибели, посапывая сонно на диване раскладном.

—

гроза небо осеннее застелила, листья рыжие перед окном летят журавлями воздушными, служа девочке развлечением единственным, и оседая обидой в груди детской. мать сидит, в спальне заперевшись, с алкоголем наравне, а бабушка, не выдержав вакханалии этой, ушла в направлении неизвестном ещё утром. она много думала о днях последних. и каким бы иногда задумчивым ребёнком лиза не была, от раздумий тяжёлых и многочисленных разрывало черепушку мелкую, на столь же маленькие осколки, мякоть до крови пронзая.

— «он действительно ушёл? и никогда больше не вернётся? а как же мама?»

страшнее всего ей было именно за гульнар, что до утра за столом просидела опять, корчась в конвульсиях и обнажая душу перед свекровью своей. о ней забыли в момент тот — все волнения ушли на план второй, перед ушедшим сыном блудным, отцом и мужем непутёвым. слышно было каждый плаксивый стон, слова, оскорблениями пронизанные, признаниями неожиданными. а фраза мамы: — это из-за лизы он ушёл. рокотом навязчивым забилась в закорках памяти, думать заставляя, что это и вправду так. отец перестал питать к ней чувств тёплых уже давно, и заметила она это уж лет сто назад, но разве должна страдать от этого матушка? девочка сильно, очень сильно любила мать свою, и мысль, что несчастья её из-за неё возникли, убивала, ножом носоглотку на части разрезая. возможно, временами, дочь ценила маму больше чем себя. и это «временами» длиться могло месяцами долгими. по-природе своей к пессимизму и серьёзности склонная андрющенко, думала, как мать вывести из состояния овощного. лампочку перегоревшую никто не заделал так и — пришлось ей руками голыми осколки острые убирать, непременно, те в кровь поранив традиционно. она ощущала себя единственной душой живой не только в доме родном, но и в свете белом — да по сути, жизнь её состояла лишь из подъезда своего, и редких выходов на площадку во дворе находившуюся. кроме мамы и бабули не было людей ближе. не было тех, кто мог бы вытащить, развеселить, вернуть резвость потерянную. а потому, ей и волноваться было не о ком, кроме как о них. мир, как стадо волчье, а лиза там изгой невзлюбленный. гульнар и бабушка — те, кто дарят частичку заботы призраку прокажённому. ради них она на всё готова, ведь для неё самой, никто не хочет делать ничего. взоры редкие кидает на кутерьму занавесок цвета вишни спелой, проводя по ткани лёгкой пальцами, ощущая на подушечках холодок характерный. а другой рукой, нос себе зажимает, стараясь перекрыть алкоголя зловоние. она с мамой лбами прямо не сталкивалась ещё. всё время она с собой и водкой наедине. последнее, что девочка помнила из вчерашнего, как это бабушка подвыпившая легла с нею рядышком, держа расстояние приличное, за что та могла только отблагодарить её молча. а вот гульнар затаилась среди кустов спальни собственной, уже как пару часов не подавая жизни видимых призраков.

это нервировало, безусловно.

девчушка не смогла перед соблазнами устоять надолго, и как только разглядывание видов за окошком надоедает сильно, идёт в сторону двери заветной — маминой. тихими, аккуратными ударами отбивает стуки мимолётные, в надежде на ответ получаемый. — мам? — переспрашивает осторожно, боясь реакции непредсказуемой, и безвольно плечи внутрь вжимает, щурясь от напряжения накатившего. следом не идёт ответа желаемого, и лишь всхлипы доносимые откуда-то из глубины, служат слушателем её. она не показывает, что расстроена. стоит, спиной к дереву, дожидаясь хоть чего-то со стороны матери. усталость по ушам бьёт, а утомление это, как физическое, так и моральное, добивает окончательно, заставляя желать на пол вывалиться в позе звезды и плакать, плакать, плакать безостановочно. она слишком мала для этого всё. но, казалось, никому, даже ей самой, это неправильным не кажется. лизонька чувствует вкус вины на языке, что кровью пробирается по стенкам горла раскрасневшегося внутрь.

— «это из-за лизы он ушёл».

неужели? она действительно думает так? ей обидно, что слова эти сказала мама. именно она, и никто иной. значит, это явью является горестной, среди её уже запачканной гнилью автобиографии в папке толстой. значит, от неё действительно проблемы одни. хочется объятий, простых, душевных, поддерживающих. лиза никогда не была тактильной особо, но сейчас могла стерпеть прикосновения чьи угодно, лишь бы с ней крупицей любви беспорочной поделились. в ней её не хватать стало катастрофически, будто воздух из баллона выкачали беспощадно, оставив в пустоте нудящей скисать окончательно. словно в момент один, она всем вдруг противна стала, даже самым близким людям в жизни своей короткой. маме, бабушке, да даже отцу — какие бы эмоции негативные он не вызывал в ней, тот тоже находился в списке важных близких её. девочка проживала внутри себя крушение личности самую настоящую.

и делала она это добровольно.

желала добить себя вконец, вдалбливая «я» внутреннему, как тот падок и противен, раз уж даже женщина, родившая её, считает говор с ней не нужным во времени этом. в ней логика царила такая, что если кто-то не принимает её всю, не обнажает душу перед ней, то и нет в этом любви никакой. темноволосая ценной хочет быть. всегда всем на помощь приходить, слышать похвалу, решать проблемы чьи-то, знать, что ценнее её нет никого. потому что казалось, что ценности она не имеет никакой. так, игрушка на время, и семья не исключение. для неё она тоже, сорт второй. обуза сплошная. она боялась однажды оказаться выкинутой на улицу, в одиночестве полнейшем и без шанса понравиться кому-то. как, как чёрт возьми принимать личность свою, не слыша вместе с этим речи хвалебные от людей, которых спасаешь от всего подряд? как вообще без людей перед собой понять можно, что ты ещё жив?

лиза, вот, не знала.

ей думалось, что пока она в сознаниях чужих людей пребывает, то живёт и в реальности, просто не ощущает в мере полной, какого это — жить. ну, или в страхе перед отцом пьяным чувствовала отчётливо, как по артериям кровь разгорячённая бежит. страх животный скользил по ней ярко, стоило мужчине дверь квартиры отворить, и за порог зайти в сапогах истоптанных и грязных. это самая яркая эмоция, на которую она только способна была, а все остальные, почему-то, выразить сложнее давалось. те блекли на фоне живот сдавливающей паники, и ритма сердца сбитого. из девочки просто все соки высасывали — все. как бы сильна не была любовь к матери и бабушке, и те и те, выматывали её до хруста костей хрупких. своими поступками, не дотягивающих до звания «женщин взрослых». мама пила, и пила уже давно, хоть и с передышками, но на виду у неё, без зазрения совести. бабуля тоже спиртным баловалась, используя вино дешевое, как ополаскиватель для челюсти своей.

и это в самом деле надоело.

раздражает, что раз алкоголик один, то за ним уже следуют все остальные. до белого каления доводит то, что как бы она не жаловалась на боль в клетке грудной, все только глазища закатывают, поднося к губам очередную банку пива пенистого. бесит смех пьяной матери. бесит улыбка её и слёзы. бесит эмоциональность и раскованность. бесит, что несмотря на любовь к ней безграничную, та всё равно выбирает не дочь родную, а пивнушку ближайшую и мужа пропащего. быть на плане втором невесело совсем, а когда родительница ещё и на зов её не отзывается, становится явно тревожнее. она мечется, дёргая себя за волосы длинные, припеваючи прося дверь отворить. — мамочка, — скулит, с зубами сжатыми, придерживаясь рукой одной за стену белую, не упасть пытаясь.

ей снова хуже стало.

голова кружится сильно, размазывая силуэты чёткие до вмятин форм лишённых. карусель дурманящая давит на мозга стенки, стискивая в кулаках железных. а она и противиться не в силах. девочка беспомощна, когда дело здоровья её касается. девочка не знала, что с ней не так, и не раз с вопросами к родителям являлась, но тем, откровенно говоря, не до неё было всё время то. лишь бабушка — толстая и грузная, с походкой ленивой и глазами стеклянными, травы ей в чай мерзкий добавляла, шепча грозно, что это единственный способ помочь телу измученному. лиза отхлёбывала месиво послушно, в надежде, что боль ежедневная прекратится наконец-то. но ничего из рецептов бабули не работало, и она отчаялась. бросила попытки эти, прячась от любых вопросов касательно здоровья её. андрющенко младшая не хотела никого волноваться заставить, ведь, кажется, всё это мелочи сущие. когда она боль внутреннюю проглатывает, сама учится справляться с приступами своими. ей легко на душе, и страшно одновременно. капли пота на лбу выступают, жаром обдувая, и платье ситцевое к спине прилипает неправильно. звон в ушах покоя не даёт, а тошнота гадкая забивается в горле колтунами, расплывая мир весь перед глазами карими. голова разрывается от пульсаций, вместе с клеткой грудной болью отзываясь оттуда. ноги дрожат нещадно, под бит сердцебиению учащённому. ей страшно, потому что это не первый раз, когда с ней происходит такое. каждый день начинается не с посапываний нежных, а простыни в кулаках сжатых, испарине, покрывающих спину покатую, шума в сердце чужеродного.

она пыталась сказать об этом, правда.

но раз уж другим это так неинтересно было, значит и нет в этом особенного ничего. потерпит. лиза держится всё ещё, не зная, зачем, просыпаясь будто бы от сна долгого, и желая досмотреть тот в мере полной, хочет в спячку завалиться обратно. рябь злобная искрится в очах детских, а дышать с секундою каждой тяжелее становится. словно все вокруг воздух высасывают из дома её, желая к душе заблудшей подкрасться поближе. конечности немеют вконец, а она ощущает вкус жизни уходящей из под ног на языке. не успевает мысль обработать окончательно, как чувствует, что начинает в пропасть проваливаться с треском и без крика, делая выдох последний.

—

гульнар вновь хочет уйти в забытье алкогольное. трезвость по ушам бьёт тяжестью неимоверной, и ей плохо. больше, чем кому-либо. она любви и признания желает. заботы человеческой. от него. а вместо этого медленно и верно в запой уходит.

— «лиза бы этого не позволила».

та всегда злилась лишней банке и бутылке с запахом дурным. такие, она из тысячи узнает, не спутав ни с чем. и гульнар отмахивалась, смеясь, и говоря, что таких волнений она недостойна. а ещё обещала не пить больше. не получилось. почти неделю утро начинается действительно не с кофе ароматного, а горьких стопок водки и таблетки от похмелья, которую, впрочем, можно было бы и не принимать. всё равно трезветь не успевает. за дверью слышит ребёнка своего копошение, и голос его, просящий выйти к ней.

нет. она не покажется ей на глаза.

стыд с похуизмом граничит, а пустота в груди подвигает заполнять себя алкоголем интенсивнее. в очах рябит, но это знак хороший — скоро ей снова на всех всё равно станет. даже на лизу. плавятся мозги под воздействием спирта, до фильтра прогорают воспоминания. тлеют, как окурок мелкий, и ничего больше значения не имеет. глоток за глотком, а градус всё сильнее. потряхивать начинает маленько, а во рту играют миллионы ощущений алкогольных. дрожащая улыбка собою лицо с кожей молодой застилает, делая раза в три старше обладательницу её.

на душе легче. намного. по крайней мере, до отходов первых.

и когда перепонки барабанные пронзает грохот оглушительный, она даже не осознаёт этого. мало ли, что ещё ей послышаться может. но молчание в квартире воцарившееся покоя не даёт. даже будучи трезвой — мысли за душу дёргающую не отпускают, держась на расстоянии опасном. она чертыхается, плюясь в ведро рвотой заполненное. на ноги трясущиеся поднимается, стирая с лица следы туши потёкшей. паника смутная в желудке осела, поднимая вой дребезжащий внутри. волнения беспочвенными кажутся, но не для неё. ей страшно до чёртиков уже. с усилиями ручку двери крутит, и открывая её, за порог выходит во тьму. тишина беспомощная слух режет, а желание попятиться в спальню назад и нажраться увеличивается сиюминутно. гульнар к кухне крадётся подозрительно, взором скользя по помещению прохладному. к нёбу прилипло крепко чувство грязи собственной, а с выходом из комнаты оно лишь выросло в размерах, став ростом с неё саму. — лиза? — языком заплетающимся произносит удивлённо, увидев дочь на полу лежащую. — не играйся так, ты чего? — и спрашивая возмущённо, на корточки к ней опускается, собираясь дать оплеуху лёгкую. но она не отзывается. а более чем, лежит с веками сомкнутыми плотно. тень страха по лицу жёсткому, как бумага со временем пожелтевшая, бежит, и ужас немой занимает место власти над ней самой. — доченька, ты меня слышишь? — спешит, руки холодные запуская под одежду девичью, а возвращаются они все в поту холодном. в ужасе трясёт ту за плечи, внимание обращая на то, что кожа синяя до неприличия, а глаза наверх закатились страшно. она кричит истошно, ладонь поднеся ко рту. сердце стучит внутри гулко со скоростью неимоверной, отбивая бас уловимый как по дороге в ад. размышляет судорожно, что же делать в ситуации сложившейся, и не придумывает ничего лучше, чем взять стакан воды со столешницы и на лицо ребёнка вылить, в надежде на сознания отключённого приход. вспоминает все советы, лекции, как человеку в случаях таких помочь, и выбегая в спальню обратно за телефоном своим, чтобы нажать опять на эти цифры страшные — 103.

—

лизе кажется, будто её из моря тягучего волной на берег выбросили, заведомо измучив все конечности худые. мошки перед глазами вертясь-крутясь в колеснице мешают всему подряд, пугая её до чёртиков в рассудке очнувшемся только что, а одеяла холодная ткань охлаждает кожу приятно. сердце до сих пор в груди побаливает, и тошнота с головокружением первичные не исчезли никуда, напоминая о себе уколом в части мозга неопознанной. но не это её волнует больше всего.

как она в больнице очутилась?

понимает, что воспоминания отшибло вихрем из головы жаром раскаленной, а вопросы туда так и сыплются настойчиво, пробивая в висках удары барабанные. в сознании пусто абсолютно, а стены белые давят на него только, вынуждая вжаться спиной к себе. ноги под себя подгребает, отмечая, как те дрожат нещадно, вместе с губой опухшей. девчушке страшно и тревожно, а единственная, кого бы она хотела увидеть сейчас — мама. и как по зову её, дверь в палату открывается со скрипом, и девочка головку свою туда поворачивает молниеносно, хватаясь за ткань одеяла с эмоций бушующих, ресницами хлопая на постоянке.

не она. и это плохо.

обида душит за грудину сильно, и хочется капризы свои выразить открыто, требуя гульнар к себе быстро. дует губы, смахивая слёзы подступившие с глаз тёмных. а недоулыбка спадает ежесекундно уголками вниз всё сильнее. — «почему даже сейчас её нет? я же так скучаю...» — девочка не понимает этого искренне, в мире детском, такого быть не должно. хотя, разве только в детском? все должны получать внимание нужное. что сложного в том чтобы зайти к ней? обнять? поцеловать? что ей сделать надо, дабы вывести маму из состояния овощного? — тебя лиза зовут да? — отчеканивает врач пришедший, головы с пола не поднимая. — да. — выдаёт нарочито уверенно, скрывая скованность и усталость дикую. у неё кости крошатся на частички, по кускам разлагается кожа, и кажется, она сильно черепом об пол удариться успела. что ещё нужно для счастья полноценного? — к тебе мама пришла. одна фраза. всего одна. а малышка от радости и благодарности к всевышнему готова взлетать к небесам самим прямиком на крыльях ангельских. он уходит, забыв дверь за собой в палату закрыть. за спиной его женщина вся в чёрном стоит, и темноволосая зубом пожертвовать может, что это именно её мама. хочет крикнуть во всё горло «мамочка» радостное, и прижать тело чужое к себе крепко накрепко, только бы она не забывала о ней больше. хоть бы забыла о зависимости своей. слышит краешком уха лепет знакомый, и убеждается окончательно. это её. улыбка до ушей, даже если и слабая от боли телесной и утомлённости, но самая что ни есть искренняя. та, на которую способна лиза, лишь когда маме с бабушкой улыбается. — вы же не говорите что... — да, именно так. — но мне сказали, что это не имеет никакого значения! — имеет, и мы совершенно не знаем, как с этим бороться. — сколько? — минимум триста тысяч. ругань и маты с уст матери звучат так смешно, что кареглазая не выдерживает, и прыскает в кулак свой, на что на неё обеспокоенно врач оглядывается с бровями к переносице сдвинутыми. она и ума не прикладывает, о чём там взрослые говорят. и не хочет. единственное, что её волнует сейчас — когда же мужчина нудный маму любимую к ней подпустит наконец? гульнар охает видимо громко, шагами широкими проделывая путь к койке дочери, и сердце от этого размахивает крыльями невидимыми, тая, словно льда мёрзлый кубик на солнце. кареглазая зубы неровные обнажает открыто, думая об объятиях будущих, и на маму взирает ожидающе. на той лица нет почти, но губы всё равно кривятся в улыбке, и руки в принятии тактильности раскрываются. радость. лиза запах родной вдыхает глубже, сбившийся, из-за горести водки вперемешку с сигаретами тяжёлыми. плевать. это отец её пугал до чертей злых. это отец размахивал перед лицом ремнём от брюк своих. это всё он, не она. мама добрая, своя. та, что от дочери не отвернётся, и она от неё. хватается пальцами цепкими за свитера край, гладя спину хрупкую, по позвоночнику проходясь с интересом живым. — я скучала. — признаётся честно, взгляд блестящий на гульнар поднимая. а женщина тушуется видно, не скрывая вины очевидной, в глазах зримой ощутимо. — я тоже. — и припадает носом к щеке, чмокая матерински. как надо. она не может думать о том, что запустила всё. что теперь, пути назад нет практически. что теперь, лизе и помочь то с недугом её лишь за деньги немыслимые можно. они с мужем забили на здоровье дочери ещё давно, и сейчас судьба злая расплачивается образом таким, напоминая о каре небесной. мать любит её, но также ненавидит, что та на неё сложности такие взвалила. разве она должна мучиться из-за ребёнка будучи юной и смышлёной? андрющенко часто начала мысль посещать бросить семью свою, как тот, кто кинул её саму. все пять дней запоя. все те литры водки.

она действительно уйти хочет.

рукой нежной гладит лизину клетку грудную. оглаживает сердечко щуплое, стучащееся в ритме своём и болезненное до ужаса.

порок сердца у ребёнка можно считать за оправдание самоубийства?