october actions

для лизы маленькой, сконфуженной до состояния мошки мелочной, слёзы мамины были страшнее всего на свете белом. они безысходность вселенскую значили, то, что всё плохо действительно. в моменты такие у неё опора ломалась, и приходилось самой на себя примерять роль защитницы всего подряд. ведь иначе кто вообще потом на ноги гульнар поставит? уж явно не бабушка с конфликтами с женой сына беглого, и точно не отец, который, скорее всего, не прибежит к ним обратно. «порок сердца» — звучит как игра странная, но совсем не как недуг в сознании детском.

это не что-то страшное, скорее забавное.

на губах девочки улыбка играет лёгкая, чуть усталая от часов долгих в больнице и последствий потери сознания. но наивная и безрассудная до ужаса. гульнар стыдится даже, слёзы вытирая горькие и отряхиваясь тут же, на глазах трезвея. она обнимает малышку с напором, отпустить боясь, ведь чуть ли не потеряла её из-за легкомыслия собственного. но вины в мере полной не чувствует всё равно. в груди осело ощущение стойкое некой безнаказанности своей, потому что не из-за суждений своих здоровьем дочери интересоваться перестала.

—

16.11.1997.

7:16

боль клетку грудную и нижнюю часть тела пронзать не перестаёт. роженица лежит, водя глазами невидящими потолок белый, да стены голые, больничные. а осознание, что закончилась жизнь беззаботная, и брак перестал казаться конфеткой в упаковке розовой, всё приходить не хотело. девушка не желала думать, что отныне жизнь её на все 360° перевернулась, а мысли прежние придётся новыми заполнить — ребёнок, ребёнок, ребёнок. она даже имя чаду этому не дала, потому что «почему»? не в её это перспективах было — рожать. пусть свекровь дорогая и присудит название существу новорождённому, пока саму девушку блевать тянет даже от представления встречи с «творением самой себя». руками холодными, как батареи в палате, волосы до упора назад натягивает, морщась от лишнего движения каждого. на животе когда-то плоском и красивом, теперь клеймом посмертным размещается шрам огромный, и андрющенко готова пойти и задушить уродца маленького за обречённость на ненависть к виду своему послеродовому. — гульнар андрющенко? — голова мужская в проёме показывается, пространство рассекая тоном прохладным, как и вся температура в отделении специальном. она кивает, взглядом прожигая фигуру статную, будто ожидая чего-то. по коже проходятся жуки беспокойства мелкого, а во взоре мольба с ожиданием наравне. — у вашей дочери... и она слушает, слово каждое заглатывая как сквозь полутьму. «недостаточность миокарда сердечных данных, перегруженность, кровотоковые изменения». лекарства, лекарства, лекарства — так много названий различных, что голова на куски разрывается. и всех их надо купить в количествах больших для неё. кажется, девушка скоро с ума сойдёт, и не полюбит так таки ребёнка этого, более чем, она её ненавидит уже. «порок сердца» — диагноз вечный, или сложность временная?

—

как оказалось, вечный.

все четыре года жизни крутились вокруг диуретиков, рентгенов, таблеток дорогостоящих, узи многочисленных, да походов к кардиологам и педиатрам на основе регулярной. гульнар выпивала от стресса, точнее, зависимость им свою прикрывала. андрей же пил, потому что это единственное, что во время то ему эмоции выдавало. они не справлялись, и брак по швам трещал — лиза, кое имя дала ей бабуля дорогая, была единственной, кто скреплял их, одновременно с этим являясь причиной агрессии вытекавшей из обеих. малышка пришла в свет подарком неудачным, разочаровав, кажется, всех в округе. родственников, желавших мальчика крепкого и здорового; родителей, не вышедших всё ещё из образа ребят бунтующих; самого бога, обесчестив его имя творца безупречного. в самых потаённых памяти уголках, жизнь лизы была полна споров насчёт неё. — разве она такая нам нужна? — я устала ежедневно слышать, какая я плохая мать от окружающих. — ты когда-нибудь задумывалась о детском доме? — мы слишком молоды для такого. причина, казалась, на поверхности крылась слоем масляным, и девочка искренне старалась исправиться. но как бы не пыталась безудержно, усталость быстрая с одышкой всегда её во власть свою забирали быстрее, а мама, наконец на неё внимание своё обращала, крича, что в больницу надо ехать быстрее. а в момент какой-то, это всё просто прекратилось. исчезли врачи, койки в палатах белоснежных, уколы, узи и вся та рутина, в которой она жила все четыре года жизни своей. мама стала улыбаться, мама полюбила её. мать не пила больше, и свет угасший в ней ночью пятнадцатого ноября тысяча девятьсот девяносто восьмого, кажется, вновь загораться начал. это был единственный год, когда отец проявлял к ней хоть и напускную, но нежность. это был последний год, когда лиза видела счастье перед глазами своими. а теперь по-новой всё повторяется. опять она в больнице, подросшая намного за год, с волосами до лопаток и горячкой поднявшейся. опять мама пьёт неимоверно, опять кричит и плачет, но уже без него. снова тот же сценарий заезженный из-за лизы самой, но она привыкнуть попытается. жила же как-то. по крайней мере, бабушка рядом. та всегда поблизости была. ближе, чем вся семья небольшая вместе взятые. с шевелюрой своей кудрявой, глазами полуслепыми и улыбкой доброй. злая и черствая для других, но мягкая и родная для неё. когда вечером, здорово со врачами разругавшись, гульнар дочь домой увозит под нравоучения работящих, что с температурой такой ребёнка лучше тут оставить, бабушка двери перед ними в квартиру открывает, распространяя булочек с маком запах сладкий. женщина злится, шипит, на всё подряд жалуется. — это они всё! врачи эти неучи лизе помочь не хотят. в моё время раков и прочей хрени не было, всё лечили, всё. а теперь мне про какой-то порок вновь втирают. знаю я их, лечили как могли, а они говорят «недостаточно». я, по их мнению, на части должна разорваться?! не могу я так, не могу! — орёт с придыханием, снова берясь за водку в бутылке стеклянной, а девочка даже под лихорадкой сильной в угол со страху сжимается. слезятся веки, и несправедливости ощущение в воздухе скользит. помутнение полное нарушает лишь бабушка, со своей рукой морщинистой на плече её. она внучку на руки берёт, неся на диван и на ухо шепча слова ласковые. — вот сейчас мы лизочке дадим таблетку волшебную, и что случится с лизочкой? — через вздохи тяжёлые спрашивает, копошась в аптечке старше даже сына её, андрея. это была игра их традиционная, когда девчонка болела, а следила за ней бабуля старая всегда. — лизе станет хорошо. — бормочет, не разлепляя глаз закрытых, в руке сминая простынь сбившуюся. нет. ей не станет хорошо, но для человека, что о тебе заботится, можно притвориться на день один или больше.

—

после дня этого в семействе однополом действительно меняется кое-что. лиза думала, что к ней вновь вернётся тот период приёма лекарств вечных, а также походов ко врачам с минами серьёзными якобы, но на деле не знающих ничего абсолютно. вовсе нет, а более чем, она вообще никакие таблетки не пила больше. лишь пару дней жаропонижающие принимала под надзором бабушкиным, перечить той не смея из-за горячки чёртовой.

а дальше — ничего.

дома тихо, подозрительно, словно затишье перед бурей тут воцарилось. а ожидание всегда тревожнее и страшнее действительности горькой. ей уже лучше намного, и хоть слабость мелкая не отпускает, всё не так уж и критично, как изначально казалось. темноволосая космы свои распустив на диване лежит, ноги под себя подгребая, ожидая бабушку, что к подруге решила забежать на «полчасика». а полчасика эти длились уже полтора, а в квартире до сих пор ни души кроме её одной. девочка с момента прихода из больницы почти с дивана своего не слезает, ест с ложечки только и спит под мышку с бабушкой. ещё и по маме тоскует очень. но тоска эта по отсутствующей несколько дней гульнар была слабее, чем по бабуле, на час с лишним исчезнувшей из дому. так уж мозг её устроен, скучать по тому, кто с ней больше времени проводит бок о бок. а по параметрам всем, это именно бабушка и была. и когда доносится долгожданный в двери щелчок, лиза уши навостряет, готовясь увидеть лицо близкое. замок отворяется, за собой принося из подъезда холодное дуновение, поёжиться заставляя. да увидев пришедшего, вовсе не обниматься лезть ей хочется. за порог ступает мужчина, крайне ветхий и на вид старее старого, со своей бородой острой, и рубахой до колена вытянутой. от него так и веет мерзлотой осенней, и смердит поляной затхлой. лиза нос морщит с отвращением, тут же руками его зажимая, чтобы аромата противного не чуять. у неё в голове уже вопросов столько, что и за год не отделаешься ото всех, но ещё более она удивляется, когда из-за спины его мама выходит. розовощекая, с ямочками на лице от улыбки нетрезвой, и неизменной сумочкой дамской, с выглядывающей из под неё спиртным. женщина ойкает, смеясь ежесекундно, хватаясь цепко за запястье даже не мужчины лет средних, старика. — она? — спрашивает он, кистью морщинистой гладя бородку козлиную, пальцем большим проводя по усам щетинистым. голос его осипший, прокуренный будто, лиза таких из тысячи узнаёт всегда. — «такой же, как отец» — думается ей при виде естества тщедушного. да только вот, к чему тот здесь? — деточка, знакомься, это златомир. — шатается брюнетка на ногах двух, сапогами лакированными по полу скользя в припадке алкогольном. девчушка прыскает про себя, на деле чувствуя ни капли смешинки внутри. не к добру это всё, ей интуиция врождённая подсказывала громким сердцебиением и ладошками вспотевшими. морщинистый златомир девочке кивает бездумно, а той лишь бы сбежать от него тотчас же. — он поможет тебе... поможет... — и помада размазанная на губах вширь тянется, пока женщина уже на полу ползает в недоистерике своей. а старик тот странный, похоже, долго с ней беседовавший до этого, глаза лизины в страхе округлившиеся замечает, на плечи свои горбатые взваливая инициативу на доверие детское. его волосы по шею густые пушком, а очи мерцают голубизной подозрительной, губы потрескавшиеся и сухие, а ладонь протянутая в знаке приветственном шершава и груба так, что лиза отшатывается мгновенно, внимания обращать переставая даже на гульнар хихикающую. ей плохо до слёз горючих, но все их будто за крокодильи принимают, обесценивания старания на истину глаза ослепшие открыть. а незнакомец этот, как самый очевидный знак наплевательства со стороны родительницы, в запой скатившейся позорно. златомир странный, и до жути отца лизиного напоминает. — «зачем он нам? она хочет оставить его у нас? он же будет таким же как папа, он бросит её, все нас бросают!» мир малышки лёгок также, как и рука гульнар, пробку вина открывающая. её суждения на чёрное и белое делятся и делились всегда, но сейчас, когда человек любимый занимается вакханалией полнейшей, мирок этот маленький по швам трещать начинает.

не может же мама родная плохой быть? но как же ещё её оправдать можно?

— тебя лизой по имени звать? — приехали. на неё взирают неотрывно два камня подводных, глубиной и серостью своей всажая в груди семена цветка убийственного.

отвращение. страх. непринятие.

что он тут делает вообще?

кивок. и она слюну сглатывает накатившую, давясь хрипами своими. старик в струнку тонкую вытягивается, смягчается точно, а черты лица точёные и резкие расплываются сиюминутно в серьёзности странной. он вдруг на колени перед ней усаживается с мольбой в глазах светлых, дыру в ней прожечь желая взором твёрдым. лизе дурно становится, а побег из дому начинает казаться не таким уж и плохим вариантом в обстановке этой. — у тебя душа демонами кишит, но ничего, мы их из тебя выведем. хорошо? — точно серьёзно. стопроцентно. пальцем старческим тычет в грудину её, давя на область сердечную. — тебя и твою маму врачи-шарлатаны дурили, а с сегодняшнего дня начнётся твоё правильное лечение. правда? лиза хочет верить в это искренне, но отчего то не внушает доверия голос сбитый и губы приоткрытые сумасбродно. она будто с параноиком озабоченным наедине, и взгляд проникновенный смотрит в душу буквально, вороша призраков её изнутри. мурашки чёртовы покоя не дают, а сердце, распространяющее по телу кровь алую, давят гирей килограммовой безжалостно. кажется, девочка только что обзавелась ночным кошмаром новым.

—

златомир не врал о лечении своём правильном. мама, очухавшись, представила его как знахаря опытного, что вмиг дочь её избавит от болезней всех, и ни одна боль физическая ту не потревожит более. сказ женщины безумием чистым искрился. у матери глаза сияли огнём пылающим, а тремор рук не внушал доверия даже самую маленькую каплю.

куда она попала? — быть может, в ад.

во время самого первого «ритуала», повсюду были свечи зажжены специальные, а квартира полыхала в языках пламени мистических. лиза задыхалась от запаха гари и свеч, что на слёзы её провоцировали, а златомир удерживал за запястья насильно, вынуждая на стуле сидеть дальше, пока мама отвар для неё готовя, молитву читала из книжки тонкой. эмоция первая — страх. следом идёт проявление поведения агрессивного, и попытки счетные из ситуации возникнутой убежать. андрющенко будто оковами железными сцепили, и нет выхода освобождения. лишь одно остаётся — терпеть, кашляя постоянно от дыма в воздухе витавшего. и всё бы ничего, если бы сама атмосфера церемонии данной была бы дружелюбнее на чуточку к разумам детским. вместо этого — туман из-за свечей непотухающих, боль в конечностях от ударов плёткой «природной» и страх заснуть в обстоятельствах таких. а ещё мужчина незнакомый, почему то без разрешения маме под майку лезущий, пока та спит вусмерть от количества выпитого. она до десяти тысяч вновь считать пытается, чтобы вернуть всё на круги своя. ей плохо в сумасшествии этом. но вернуться в прошлое своё — никогда.

—

время идёт чередом своим, а раны затягиваться начинают потихоньку. по крайней мере, у гульнар так всё ровно и было. она вновь отраду в мужчине нашла. тому, кто в отцы ей годился. тому, кто слушал рассказы её в пол уха, а уважение к полу женскому противопоказано было отродясь. и мужчина этот — знахарь златомир, просящий по тысяч пять за неделю «ритуалов» над лизой проводимых. он умнее, зрелее, трезвее, и с ним гульнар ощущает себя желанной. точнее, тело её желанным становится. глоток водочки дешёвой, руки морщинистые на груди и ненадобно ей ничего больше. ни крики свекрови, что в дом тащить любовника на глазах у ребёнка своего бесчестно, особенно если тот до жути его доводит. ни лизин ужас во взоре пугливом, и изнеможение заметное после лечений праведных. её не трогает ничего. лишь бы напиться. лишь бы потрахаться. лишь бы забыться. спасение чада своего от недуга злосчастного скорее как повод лечь под кого-то побыстрее, а не причина истинная. ведь когда гульнар стонет под ним в спальне своей, зная превосходно, что за стенкой лиза не спит привычно, женщина не чувствует ничего. пусть слышит, рыдает, задыхается — похер. женщина хоть как-то попыталась из мелкой человека взрастить, пока её первой не бросили из-за неё. а она то андрея больше жизни любила. умереть готова была ради него в одном из эпизодов мрачных. но вытащил её изо тьмы он — выслушал, узнал о несчастье с ребёнком матери молодой и помочь вызвался чистосердечно. златомир и вправду ей в отцы годится, но это ладно, потому что папы любимого у гульнар не было и так. а он как затычка той обделённой, униженной душе заблудшей. умный, начитанный джентльмен, предложивший всего-то пять штук за сеанс первый. и она согласилась! потому что не за чем отказываться, особенно, если тебе знаки внимания дают очевидные. андрющенко восхитилась им искренне оттого, что его самого не гложило ничего глубоко изнутри. когда как у неё вся жизнь прошлая состоит из споров с самой собой, ударов по телу звонких и непринятию «я» призрачного. зависть — вот что гульнар вынудило стать ближе к знахарю.

она тоже хотела любить себя.

—

девочка с трудом глаза свои солнцу в ответ раскрывает, уже желая их себе вырвать к чертям собачьим и зарыться в могиле глубокой на навсегда. месяц как ушёл незаметно, также и ворвался в жизнь её неожиданностью сплошной. дни андрющенко стали наполнены обрядами непонятными, дуновением трав различных, отварами, молитвами и разговорами о боге да духовенстве. мужчина пугающий теперь постоянно проживал с ними, а мама его любила. больше чем саму лизу. его она целовала, к нему она с объятиями цеплялась, по нему слёзы горькие роняла. и не было бы худо так, если бы не сердце болевшее день изо дня. грудина лизина ежедневно в ощущениях болючих сжималась, и от спазмов этих накрывало не хило звёздами мерцающими перед глазами. раньше её хоть таблетками пичкали, и по врачам таскали, чего не скажешь об этом периоде временном. отныне у неё было лишь самолечение бесполезное и мама, влюблённая безнадёжно. у бабушки же глазёнки из орбит вылезти готовы были, когда она в день первой встречи со знахарем, домой от подруги вернулась впопыхах. старик этот её самой старше, а гульнар затирала что-то про замужество скорое, и взятие опеки над лизой. — ты себя слышишь хотя бы? не станет дед при смерти брать на себя такую ответственность. да он обыкновенный шарлатан! — врачи твои напускные шарлатаны, а он реально помогает! скажи ей, лиза. — и прожигает в ней дыру взглядом испепеляющим, говоря тем самым «кивни, а не то убью» и она кивает. кивает, теряя между этим поддержку единственную. бабушка уже ничего не говорит по поводу златомира этого, но ночью, когда те спят крепко, начинает приносить ей таблетки прежние, гладя по волосам от пота влажным. — тише, лизочка. — бормочет тоном своим тёплым, шепелявя хрипло, рукой локоны густые взлохмачивая. а ещё ко рту её пилюлю победную подносит, давая водой ту запить глотком одним. — всё будет хорошо. ты главное терпи, ладно? — и целует губами пунцовыми в щёки ярко-красные. в голове лизы в ночь эту будто щёлкает что-то. она понимает, что теперь способна стерпеть всё на свете.

—

одышка даже во сне. лиза задыхается. её во сне черти демонические тревожат, таща за собой в ада пекло самое. жар. огонь по телу проходящийся. она горит вся и нет этому спасения. вздох. и девочка просыпается, в кулаках сжимая простынь сбившуюся. сорочка белая к спине от пота прилипла, а сердечный ритм аномальный внутри ураганом непрекращающимся бушует. страшно чувствовать удары сердца нестабильные — то сверхбыстрые, то медленные, то и вовсе на мгновение замирающие. скачет пульс, а вместе с тем и нервы натянутые до струнки тонкой. ей уже которую ночь смерть собственная снится, а сказать об этом нельзя практически никому — они её снова «лечить» станут насильно, по своему. такого попросту нельзя позволить. знахарь с мамой как сумасшедшие, ужасы ей про демонов заводят с восходом солнца, до самого рассвета не затыкая пластинку заевшую. они говорят о духах, о чистоте души, и что лиза сама виновата в недуге своём — это она в жизни прошлой согрешила, расплачиваясь сейчас за ошибки былые здоровьем и моральным, и физическим. — елизавета? почему не спишь? — полухрип его воздух срезает. а ей опять хочется оказаться где угодно, но только не здесь.

паника откровенная. мандраж усиленный.

— что с тобой? они тебя тревожат да? — даже сквозь темноту ночную заметен его взгляд безумный, чертями злосчастными неукрытый. трясёт головой отрицательно, рывками кислород глотая. только не в момент этот. только не сейчас. — врёшь. сколько ещё раз повторять? лгать грех, тебя бог покарает за это. ты ведь знаешь об этом? казалось, до прихода его была тишина и идиллия кругом, а теперь она с монстрами своими наедине с компанией старика в «кто кого» играет. хватает её за запястья грубо, таща в кладовую пыльную, пока та плачем звонким не заливается чуть ли не. но знает, что нельзя. учла, что так лишь хуже. — чего ревёшь? — ор мужчины бьётся шумом ораторским о уши, а малышка на коленях ползает, смешав на лице своём слёзы и сопли наравне, еле-еле дыша на издыхании последнем. — мне не нравится то, что ты делаешь со мной! я не хочу, не хочу! я всё расскажу бабушке, маме, я всем всё расскажу! — она случаем пользуется удачно, крича громко так, что трясётся посуда коллекционная на витринах, а половицы скрипят под натиском тела лёгкого. златомир грань очевидную пересёк. они оба знают об этом. но признать это первый не в силах явно. — тише, девочка, ты просто пороками своими ослеплена, не страшись, я знаю что делаю. — и лезет рукой под платье, оглаживая рёбра голые касаниями горячими. она в визге крикливом подрывается, но рот её тут же затыкают пальцы толстые, не давая и вздоха из себя вынести маленького. — тебе это поможет, ясно? я матери твоей так помог, и другим таким девочкам тоже. ты разве не хочешь этого? — шипит строго-строго, заставляя лизу замолкнуть вконец. в ней надежда всякая иссякать начинает, а вера, что так и надо, появляться. раз уж и мама отношение к себе такое позволяла, быть может, всё не страшно совсем?

нет. страшно.

а самовнушение вещь опасная очень.

девочка не понимает многого в мире этом. например, почему страдать это дело обыденное для всех? почему все подряд как к должному относятся к дерьму любому в сторону свою? проглатывают, и слова поперёк не говоря, лишь бы промолчать и не сказать лишнего ничего. выходит, жизнь из терпения унизительного состоит? из мук и терзаний перед людьми недостойными? из похоти отвратной, обесценивания и разочарований?

такова она — жизнь?

это праведно перед богом святым, давать трогать себя повсюду старцу сморщенному? и будто вопрос её немой услышав, он кивает, стягивая до колен бельё детское.

—

мама ей не верит, говорит: — выдумываешь ты всё. а лиза плачет горько, думая, что её любить за время последнее стало тяжко слишком. он живёт с ними, ест с ней за столом одним, переодевается рядом практически, а иногда, заходит в уборную за нею следом, не переводя взгляд томный в сторонку. страх животный, а сердце с днём каждым болеет всё сильнее, и неизвестно от чего — диагноза врождённого, или гнёту в виде знахаря старого. за окнами весна скоро, можно будет на улицу сбегать и за многоэтажками от него прятаться, гуляя до вечера с утра самого. маме плевать, бабушка почти дома не бывает. у той свои заботы, а после появления златомира она и вовсе забылась, проникнувшись к тому доверием искренним. одно хорошо — мать больше не пьёт как вне себя. женщина будто вообще забыла о существовании спиртного в квартире их. теперь будни её состояли из молитв перед иконами позолоченными, походов в церковь и зажжения свечей в комнате своей. а ещё — его. тот точно стал новым смыслом андрющенко старшей. стоило старому с горизонта уйти, тут же ему замена «достойная» появилась. и девочка признаёт со страхом животным, что лучше бы отец её домой вернулся.

—

— тебе нравится? плач приглушённый. ногти, что силой в щиколотку впиваются. — я повторяю, тебе нравится? и лиза плачет вновь, кивая активно, лишь бы отстал, забыл о ней, а она о нём нет. не вытравить старика из памяти её. она дни эти последние будет в памяти своей крутить опять и опять, пока токсины и страх окутывающие мысли эти мозг не разъедят целиком и полностью. девочка правду не скажет, и выдаёт только то, что знахарь слышать хочет.

потому что так надо.

он ответом удовлетворён явно, и крошку спиной к стене комнаты кладовой давит, стараясь баночками стеклянными не дребезжать сильно. — я не делаю тебе больно, лиза. — восхищение в глазах мутных. — получай удовольствие как и все остальные. — в тоне грязи совершенной идиллия. такая, от которой отмыться захочешь, да не сможешь вовек. пальцы сухие снова гладят бедро её, к трусам смещаясь спешно. девчонка рот свой рукой зажимает, на месте своём маму представляя. — мне можно касаться тебя. нет, даже необходимо. ведь я мужчина, а ты - будущая женщина, которой я должен протоптать дорогу в мир взрослый. — дыхание горячее на щеке, и слеза блестящая, что вниз катится безостановочно.

ей было хорошо когда он трогал её без разрешения?

ему и в самом деле всё на свете разрешено потому что он мужчина?

а далее — будто шум белый, и её вырывают из сна этого, с известием, что это, к сожалению, реальность горькая, а не кошмар неудачный. вот лизе почти 7, а она на линейке стоит под солнцем палящим. у неё в руках букет с цветами пышными, и вроде бы, жизнь как надо идёт.

как бы не так.

потому что андрющенко не чувствует ничего. у всех в округе лица как пятно размытое на окне поплывшем. у всех улыбки лучезарные и смех звонкий. и она тоже смеётся — разбито-фальшиво, в руках с напряжения юбку тёмно-синюю сминая.

неизвестно, непонятно, странно.

что та тут делает, среди людей таких новых, когда буквально минуту назад ей было пять, а новый папа лечил её? что она забыла в измерении этом? когда успела два года жизни отмотать бессовестно? у лизы начинают течь слёзы непроизвольные, а фотоаппарата звонкая вспышка на неё направляется прямо. точно на лбу белом кровью выцарапано «посмотри на меня», когда с точностью до наоборот, ей спрятаться от взглядов этих навязчивых хочется. тело как букет в руках завядший — обмякшее, лёгкое, никчёмное. словно в ней дыры пробиты, а сквозь кожу нежную воздух холодный проходит беспорядочно. девочка летит не через секунды, минуты, дни — а года. не успевает хоть взором одним зацепиться за то время, когда счастлива была. всё мимо уходит, а она всё время прикована к месту одному.

кладовка. златомир. она.

и во снах всех, та там постоянно. да, лиза может уйти из воспоминаний этих, себя вещами другими убивая, но честно, не получается как-то. лиза не знает, кто она. лиза не знает, что с жизнью своей делать. лиза не знает даже, сколько лет ей, и жива ли та ещё. девочка в пространстве бесконечном теряется вконец, и точно пятками голыми по лесу бредёт в поисках света забвенного. но не находит — тонет. в море формалиновом. на части разлагается, а в мыслях всё та же тьма вечная. и она вырывается. топит себя окончательно, дно пробивая последнее. здесь теплом веет, а нос щекочет в масле обжаренными пирожками мясными. а мысль: — я дома? пролетает быстрее, чем секунда кратчайшая. девочке кажется, что она на месте нужном, и дыхание сбитое переводит, краем уха улавливая в парадной копошение шумное. но вместо шлейфа духов бабушки, с открытием двери её встречает кулак мужской. в нос точно, кровью тягучей на волю вырываясь.

блядство.

и она рычит, ведь больше себя беспомощной чувствовать не хочет. в ответ бьёт, отчего то ощущая силу собственную. будто она взрослее лет на на пять стала, в росте вытянувшись, да морально подкачавшись. уверенность эта — взгляд ясный слепит, и девочка не замечает вещей понятных до боли. например то, что ей лишь семь от роду, рядом отец под градусом в квартиру завалившийся, и крови лужа растянувшаяся. андрей мычит про измену что-то несвязно — его гульнар в платье белом успокоить пытается попытками жалкими, а подол наряда её впитал в себя весь цвет алый на полу. страшно? — не то слово. больно? — смертельно. словно опять весь воздух из груди выкачивают, а сердце, казалось, норовит на куски разорваться по частям. удары резкие не прекращаются, и лиза видит смерть — в лице отца своего. у того рожа помидора спелого краснее, а ботинок лакированный по спине проходится пинками безудержными. теперь уже не то что слёзы, истерика с головой накатывает, и от боли хочется заснуть и не проснуться вовсе. тельце худое немеет в позе одной, а дыхание тяжелеет ежесекундно. — это всё ты! из-за тебя мать твоя под другого легла, понимаешь?! — ещё толчок по позвоночнику проходится, и лиза ком невидимый сплёвывает. андрей в ярости настоящей самой, и бита, что несколько лет без дела лежала, теперь на куски рвёт спину её. синяки новые, поверх старых вставшие, горят, кровью марая пол, а на фоне рыдания гульнар судорожные, и всхлипы хриплые со вздохами: — перестань, он же умирает!

он? — непонятно, почему мама даже сейчас о ней не думает, и в каком смысле умирает?

— мама! я же тут, ты видишь меня? мама, помоги мне, посмотри сюда! — лиза не знает, говорит ли она слова эти на самом деле. ведь всё кажется нереальным слишком, а крик души выходит из неё океанской волной мощной, теряясь среди тысячи картин в сознании мигающих. но женщина головы своей не поворачивает; остаётся смотреть в точку одну, прижав ладонь белую к губам плотно.

ей всё равно на неё, как и всегда.

у неё силы последние иссякают, и всех их она тратит на то, чтобы взор перевести назад, к пункту назначения шока гульнар полнейшего. златомир весь бледный на полу лежит в крови собственной, с глазами голубыми на выкате и ножом кухонным, что из рубахи белоснежной торчит, баней кровяной вытекая кругом.

свадьба, безусловно, на славу удалась.

лиза видит, как тот вздох последний из себя выносит, а после его грудь на навсегда замирает, и блеск в очах потухает мгновенно.

конец?

неужели смерть существует на самом деле? и её саму ждёт исход такой же, если не сейчас? потому что боль пронзающая конечности все силой своей за все границы дозволенного выходит. хрип последний — и вот она тоже веки свои смыкает, от отчаяния пробивающего тела каждую клеточку маленькую. мученица маму звать криками громкими не перестаёт, но гульнар лишь руками глаза свои закрывает, спускаясь к мужу своему званному, с которым и помолвлена то была минут пятнадцать от силы.

безразличие полнейшее.

женщина слишком далеко зашла в любви безумно зародившейся своей, к педофилу и обманщику великому.

и вновь тот жизни сценарий, что лиза видела и слышала из раза в раз большую часть жизни короткой.

крики и ругань. пощёчин удары звонкие.

отец маму колотит.

а она, быстро и стремительно, в прострацию впадает реальную.

—

какое количество времени нужно, чтобы ранам глубоким затянуться дать? как оказалось — всего ничего. лиза, на удивление, стойко на похоронах златомира держалась, и андрея с миной серьёзной в тюрьму провожала. будто стёрли у девочки способность чувства всякие испытывать, и диапазон эмоций сократился до толщины зубочистки тонкой. она на виду гульнар не плакала, и когда та после ночи «свадьбы» к ней с объятиями полезла, оттолкнула отречённо, в кладовую сбегая, не забыв при этом крикнуть вслед: — зачем я тебе? не касайся меня. тогда, лиза впервые трогала себя сама. болезненно и склизко. пальцами по складкам. чтобы дать себе оплеуху звонкую, в напоминании того, что всё увиденное — мираж подстроенный. что жив старик, как и все люди на планете этой. он до сих пор «помогает» ей способами специфическими. до сих пор не отпустил. жаль даже, что это только ложь желанная. умер златомир, и прав отец, во всём малышка виновата сама. всегда обуза, никогда дочь достойная. — это из-за лизы он ушёл. — да. и ушёл отныне не только андрей, но и муж ее новобрачный, златомир. всё из-за неё происходит, как по проклятию древнему, а ей лишь хочется ото всех запереться, чтобы не чувствовать под кожей вину свою очевидную.

но никто не видит этого будто бы.

мать опять в горестях своих, пьёт, плачет, истерит. бабушка злится пуще, грозясь выломать той дверь в спальню и дать по загривку с силой всей в мышцах потянувшихся. и только одна она, точно во всём мире единственной оставшись, не знает, что делать ей абсолютно. вместе с исчезновением двух мужчин в жизни, лиза будто бы потеряла смысл свой. смысл себе навязывать к отцу любовь. смысл пересказывать всему миру о произошедшем в жизни никчёмной, и просто напросто ожидать тихо погибель свою, убивая себя способами безопасными.

хочется взять, и время вспять повернуть?..

там, где она в неведении прекрасном, а весь смог впереди-впереди, пока в настоящем, счастье беззаботное.

—

01.09.2005.

11:10

лиза, кажется, выходить начинает из оцепенения годового. теперь у неё возраст второклассницы и банты огромные в волосах. туфли, до блеска начищенные и парочка не близких, но детей, с которыми можно по лужам осенним прыгать вместе, невзирая на одежду выглаженную с утра матерями и бабушками. и похоже, только у андрющенко блузка мятая — ведь на маму нет ожиданий никаких, а у бабушки со здоровьем не то что-то. не хочет она её по утрам тревожить отныне. а школа забыться позволяет так, что девчонка уже не несётся с ног всех в комнату кладовую, чтобы над телом своим поглумиться. она делала это, ради той иллюзия, что знахарь жив, и не на совести её лежит гибель его. ей было зазорно, стыдно, плохо — да так сильно, что вместо просьб к богу вместо еды вкусной и здоровья крепкого, пошли мольбы мести самой себе. чтобы очиститься в глазах и собственных, и чужих.

для неё чувство одобрения

кислорода неперекрытого важнее, а жизнь своя, и гроша

мелочного

не стоит.

она живёт нынче делами обычными. уроками, переменками десятиминутными, азбукой и книжками первыми. более для счастья и ненадобно ничего. но как только двери в квартиру двухкомнатную захлопываются, спадают маски, и лиза себя настоящую перед зеркалом обнажает грустно- грустно. не скрывает дыру свою в душе, сверля глазами точку одну, пока из размышлений тяжёлых не вытащат.

ей кажется, что она пуста абсолютно.

—

это произошло случайно совершенно. андрющенко просто заикнулась на классном часу, что ей спорт под названием «баскетбол» понравился, а её уже на кружок специальный записали, сказав, что сегодня домой лучше не идти. она в ответ учительнице улыбалась, но честно, разорвать на куски хотела, потому что от притворства в виде девочки счастливой кругом голова гудела. лиза начинает ходить туда, потому что у неё выбора не было. но не ожидает совсем, что вскоре влюбится в игру эту, заполняя им пустоту свою ледяную.

—

школа начальная спокойно заканчивается, если не считать того, что ссоры бабушки и матери с каждым днём всё сильнее накалялись. и лизе совсем скоро четырнадцать от роду, а она до сих пор шлёпает после уроков в зал спортивный — к мячам излюбленным и тренерше умелой. там, андрющенко забывает о жизни своей — у неё в школе другая, адекватная, а потому и запредельная очень. та, в которой она на срок вечный остаться не может, и в возможностях её лишь цепляться за тренировку любую, только бы не думать о заботах повседневных.

это помогает действительно.

она находит то, что ей по жизни радость бесконечную приносит. и это, наверное, лучший исход из тех, что мог бы произойти. ведь с поясницей после отца убитой её никто бы брать не стал. а сердце — девочка сама уже не помнит, что было с ним что-то. в доме их тема эта как табу посмертное, и в этой гавани тихой поблекла о диагнозе информация нужная. гульнар молчит, потому что в себя прийти не может, а ещё потому что верит — что златомир помог ей по-настоящему, и не использовал денег лёгких ради. бабушка, потому что сама верить знахарю этому начала тогда, и теперь вместе с матерью лизы по нему горюет часто. несмотря на то, что уже лет восемь прошло, а сына её в тюрьму посадили за убийство старика этого.

лиза делает вид, что ей всё равно уже.

что она не думает ночью об этих двух, пряча глаза мокрые под одеялом, не скрипеть диваном стараясь. что она не хочет себе жизни другой, лишь потому, что есть ситуации хуже намного. существовать под маской безразличия легче, когда буквально всем плевать на тебя. и девочка это понимает прекрасно. октябрь затхлый. под ногами листва пожухлая, и вновь на улице осень рыжиной своей искрящаяся. лиза по-прежнему время года это любит, невзирая на «трудности» некие. и в пальцах сжимая рюкзака школьного лямки, на баскетбол плетётся смело, резво переходя лужи на асфальте расплывающиеся. знает наперёд расписание своё: два часа игры напряжённой, в молчании проводимые перерывы, улыбки до предела натянутые. у андрющенко нет друзей настоящих, и чтобы понимать это, ей не нужны знаки предупреждающие. а когда до здания школы доходит наконец, то ловит взгляды на себе косые. — «быть может с утра не в духе» — думает, не беспокоясь о чувствах других особо. она не связана с людьми этими оковами дружбы истинной, а значит и не должна им нечего. за порог переступает обыденно, тут же встречаясь лицом к лицу с командой своей. те, до прихода её мячами кидались заливаясь смехом весёлым, но стоило ей на поле зрения их оказаться, в помещение молчание воцарилось мёртвое. неуверенность тупая тело сковывать начинает — эта черта кареглазой, которую она бы убрала с удовольствием.

страх социума.

как бы равнодушно к ней не относились, нельзя сказать, что ей проще простого даётся с людьми в жизни своей контактировать. а когда они и ведут себя с ней не как обычно, вдвойне страшно становится. ученица кивает им, рюкзак кладя на скамью в углу, и принимаясь снимать с себя кофту флисовую. в мыслях одно: — «не трогайте меня, пожалуйста». а действия о другом совсем говорят : брюнетка со стороны выглядит уверенно всегда, и быть может, в глазах чужих пребывает высокомерной даже. но мнение такое ошибочно, ведь когда парень один кличет её: — индиго! как в знак того, что одноклассница не из мира всего, лиза дрожать начинает непроизвольно, скрывая тремор свой за улыбкой напыщенной. — тебе чего, тим? — спрашивает, по бокам руки расправляя, и за челкой длинной смотря, как зло на неё глаза карие озираются. — слышал, отец твой из тюрьмы вышел недавно. это правда?

пощёчины всплеск ощутимый.

нет.

андрющенко и не подозревала об этом, и это пугает — до кулаков в самообороне стиснутых, и ударить в челюсть готовности. лиза помнит, и не забудет никогда, сколько шрамов на теле он ей оставил в ночь ту единственную. запомнит на жизнь всю синяки и кровь горячую, слова унижения и попытки сломить её.

она сломалась действительно.

и теперь проживает жизнь свою как призрак чёртов, упокоение ища там, где не стоит совсем. вопрос: — «он опять вернётся?» на лбу выцарапывается прямо, и кто-то из ребят её окруживших добавляет, шипя: — предупреди, если папаша твой снова кого-то зарезать захочет.

одна фраза

—

всего одна

а дыхание прерывистое почти до нуля сокращается, пока боль грудная распространяется со скоростью весомой изнутри, отбивая ритмы сердца тяжёлые. озноб чёртов кожу пробивает шоком электрическим, между тем же потоотделение повышенное покоя не даёт, обдувая импульсы в сознании утомлённом. у неё атака паническая лишь о упоминании произошедшего тогда. выходит, все были в курсе о том, что с семьёй её произошло во времена те. они их за ужином обсуждали, шептались, за спинами судили. а теперь не скрывая говорят об этом открыто, буквально запуская кнопку самоуничтожения с таймером в минуту одну. лиза не слышит более слов из их ртов доносимых. в голове лишь кровь. отец, колотящий её битой огромной. златомир, с глазами кверху закатанными. мама, имя знахаря на устах выдыхающая. одиночество, забравшее девочку к себе в момент тот решающий. будто в круговой поруке, в попытках бесполезных ход планеты повернуть, сердце в чае горячем растворяя, точно оно послужит сахарозаменителем отличным. в ушах гул стоит немыслимый, дробью перепонки барабанные пронзая до одури. дыхания сбитость не прекращается всё, также как и головокружение гнетущее. она координацию теряет своевременно, от оцепенения спиной к стене падая, по ней вниз скользя. ей не хочется верить во всё это — в то, что андрей на свободе уже; в то, что секреты её, оказываются и не тайнами вовсе. буквально все осведомлены были о произошедшем, и за зря девочка надеялась на существование спокойное. можно сразу петлёй шею свою связать, или по вене резаком пройтись, как раньше. ну а сейчас — лизе успокоить себя нужно срочно. но это возможным не предоставляется из-за людей, не дающих внимание своё сконцентрировать и угомонить. они всё всплывают и всплывают, маяча перед взглядом её, запуская паники вечной волну мощную.

в итоге конечном, она сбегает.

уходит с места, которое в годы последние превратилось в отдушину единственную. в тот день, лиза баскетбол бросает.

—

она надеялась попусту, что всё обойдётся, и выход андрея боком пройдёт мимо неё. как бы не так, ведь он вернулся вновь — пьяным в стельку, с порога и без привета. грубо и грязно — как только он и умел. и лиза губы себе прикусывала остервенело, чтобы нахуй не послать. понимала, что худо будет. но обида та, детская, горькая и сильная, так и рвалась наружу, дабы мученика своего на части разорвать. лишь бабуля старенькая, уже на костылях ходившая, успокаивает её, сына блудного с квартиры прогоняя, на радость и внучки, и гульнар, ставшей бояться после дня рокового, мужа бывшего как огня. событие это с ног до головы всё кругом переворачивает, и мирная школьная жизнь направление своё меняет стремительно и резко. больше её не то чтобы не замечают, просто убить хотят.

«потому что стыдно быть дочерью уголовника и алкоголички, дающей сумасшедшим старикам за деньги»

больше тайна семьи андрющенко и тайной не была. а восьмиклассница, от страха, что все узнают, какой же грязью сущей она восполнена, начала ото всех подряд прятаться, и при любом контакте зрительном позиции сдавать, в подсобках от осуждений скрываясь. она всё также раньше всех заходит в класс свой пыльный, но получает отныне вместо приветствий сухих издёвки — колкие, на больное давящие. лиза терпит, потому что всё на свете пережить можно. потому что никто никогда не говорил, что пинки и удары в плечо — это больно. потому что вещи её по полу раскиданные — мелочь, по сравнению с тем, сколько в день переживают другие. потому что насилие физическое не удивляет больше, а воспринимается на счёт свой прямо. брюнетка лишь не хочет волновать бабушку синяками синюшными, а потому не высовывается с парты в углу дальнем, в надежде, что о ней забудут все. но дети никогда ничего не забывают, и андрющенко не из мира всего немного, для них — отличная мишень для вымещения обид личных и желчи, что изо рта вытекает струйкой мерзкой каждый раз, как одноклассница мимо них проходит, взгляд пряча под чёлкой длинной. в тот день, лизе волосы по самые уши режут ножницами на уроке.

—

она чувствует, что расклеиваться начинает. не помогает ничего — ни в учебу уход, ни попытки баскетболом заниматься у себя самостоятельно. её ломает как наркомана пропащего, а желание забиться в мира край и затеряться среди лиц незнакомых — будто доза долгожданная. руки так и чешутся лезвие ножа взять себе в руки, грозясь людям всем, что из жизни выйдешь прямо сейчас, чтобы хоть кто-то задумался, внимание обратил. но та его лишь во снах своих получает. на деле же, все делами собственными заняты, и нет им проку от неё и проблем лизы «поверхностных» — как считала она сама. да вот по утрам пробуждение теперь как условность нежеланная, и темноволосая как и отец, мотает срок свой восьмилетний в тюрьме — среди лиц потерянных и человечности запылённой. её за человека в школе не считают, и об этом говорят лизе прямо. заявляют, в грязь втаптывают глубоко-глубоко, по горло самое в унижении топя. это как фильм — ад ёбаный, и андрющенко там в роли главной — страдает, терпит, умереть хочет. а ещё много времени в сети проводит, от реальности горькой убивая. она на самсунге своём жизнью потрёпанном в пабликах по интересам сидит, лайкает посты чьи-то, свои собственные фотографии и видео смонтированные выкладывает — потому что это единственное, на что сил у девочки хватает. она нишу сетей социальных познаёт удачно, в сети интернета попадая безоговорочно. а когда ей пишет в личку кто-то, тут же в закат уходит, игнорируя месяцами — ведь люди страшны даже здесь, за пределами жизни реальной.

—

у лизы натура творческая, и в пятнадцать лет первая видеокамера купленная. её руки, кажется, нашли то, чем заниматься любят. андрющенко всё подряд записывает, превращая мир свой в сказку пиксельную — она понимает, что по жизни хочет во всём красоту искать, и дарить её в виде записей своих. а также это отличный способ вылить наружу то, что внутри неделями копится. слова наполненные горечью печали гурьбой изо рта вылетают, и на душе, хоть и мелочно, незаметно, но легче становится. ученица говорит о школе, семье, обидах многочисленных — они будто въелись в неё поголовно, прилипнув запахом трупным к коже шершавой. вопросы невысказанные, за что к ней отношение такое, так и норовили предстать перед обществом знаком вопросительным. и лиза, так и не смогла ответ найти достойный, справедливый на долю хотя бы. умение с людьми коммуницировать на глазах рушилось, а в андрющенко поселилось то семя тревоги вечной, грудь пронзая отростками первыми, став провожающими посмертными.

—

это происходит внезапно.

как гром среди неба ясного.

квартира на богом забытой пятиэтажке вся содрогается звучно, лизу из сна и без того беспокойного вырывая. она головой об косяк ударяется, от боли острой выть начиная. по затылку кровь течёт алая, и десятиклассница шипит недовольно, внутри в клубок от страха нарастающего сворачиваясь. — «что происходит?» — «что там на улице грохочет?» — «где, чёрт возьми, мама с бабушкой?» девушка пулей во двор устремляется, напяливая кожанку материнскую в спешке, в непонимании полном, что же происходит, и отчего так помещение всё дрожит. но тут же жалеет об этом, потому что вот они — ракеты, по небу летящие, как смерти вестники. и крики по всему периметру раздающиеся по ушам проходятся болезненно, мгновенно ей бодрость с адреналином прибавляя. дети, что на площадке детской играли весело ещё утром ранним, сейчас с воем плаксивым забегают в подъезд обратно, хныча о том, как к матерям хотят сильно. а лиза, вместе с ними, с ногами негнущимися на клетку лестничную залетает, голову прикрывая в страхе рефлекторном. те ребята, что на этаже первом живут, в квартиры свои к родителям родным бегут, а менее удачливые, как и сама андрющенко, с нею к стенам поближе подвигаются, трясясь листами осиновыми, слёзы горькие на плечо девушки постарше роняя. кроме мальчугана одного, что от испуга пустился на попятную в направлении неизвестном. темноволосая не смогла удержать его, и тот за гаражами скрылся вскоре, пятками одними сверкая. она ответственность за жизни малолетние чувствует, а потому себе не позволяет вынести и вскрика, сжимая челюсть свою оголтело.

холод подъезда. сердца, в унисон бьющиеся, и судьбы в день этот заклятый решившиеся.

—

новости все пылают событием этим — трезвонят день изо дня снова и снова, а андрющенко вскипает медленно. буквально каждый день, к ним приходит соседка новая, сообщая о том, что кто-то из близких у неё погиб из-за действий военных. сомнений не остаётся последних — жить как раньше, уже ни у кого не получится. существование само в донецке ломается, по швам трещит, и чувство грёбанной безысходности душит, смрадом и вонью в ноздри заходя. ясно одно — лиза год две тысячи четырнадцатый ненавидит.

триста шестьдесят пять дней в аду настоящем.

триста шестьдесят пять раз она могла умереть.

когда бабушка с мамой из метро приходят напуганные, пыльные, с видом побитым — обида новая в личине её заселяется. андрющенко полна до края ими, но те с каждым годом всё равно пополняются и пополняются, будто добить пытаясь окончательно. да темноволосая видит, как тяжело бабушке с её то костылями, маме, с чувством вины жизни сокращающейся и всем вокруг в донецке. она в позицию наблюдателя встаёт вновь, смотря за тем, как потихоньку умирают люди невинные, молодыми мир этот грешный покидая. и размышляет о том, что это в момент любой может произойти и с ней. во время бомбёжки очередной не спасёт клетка лестничная или комната ванная. пол кровью окрасится — её кровью. близких родных. лиц знакомых. эта несправедливость вселенская, жесткость, беспощадность — из себя выводила, заставляла пуще к миру спиной поворачиваться, отнекиваясь от его подачек убогих. андрющенко лишь старается не умереть, хоть это и не от неё зависит, и проживает дни юности своей в опасениях за жизнь свою и других. ведь неизвестно совсем, придёт ли ученик этот в школу утром дня завтрашнего. а в мучениях сплошных, совсем просто затеряться среди пространства узкого, и скончаться, так и не поведав свет белый.

—

лиза опять грохот слышит тот же, и просыпается уже как по щелчку пальца, оря на квартиру всю: — начинается! а после за угол прячется, по привычке уши руками затыкая. терпит, но боится как в первый. виду не показывает, но всем в доме известно — что ей страшно. их семье маленькой тяжело крайне проживать это из раза в раз, без надежды на примирение всякое. потому что они заждались решений деловых сверху так, что вера в свободу и счастье спокойное угасать стала, подобно спичке в темноте светящейся. разочарование — вот чем пахли отныне квартиры городские. и запах этот въелся с месяцами глубоко-глубоко, всажаясь внутрь, качаясь в вену. андрющенко, кажется, после такого и не побоится ничего больше. ей думается, что хуже чем сейчас быть не может. ведь дети погибшие — это сильно. страшно. не обнадеживающе. люди хотят, стараются в темп прежний вернуться, но всем видно явно, как усталость на рожах чужих отпечаталась краской несмываемой. и она не живёт, существует, ненавидя всех людей втихомолку. ей во снах бомбёжки мерещатся, снятся смерти родных и её самой. грёзы эти постоянные, не меняющиеся. с ума сводящие. девушка может днями на диване скрюченной в темноте кромешной лежать, моля господа бога, чтобы не в их дом ракета упала. а когда выходит на улицу изредка, скрывая слёзы от вида домов пострадавших, мины видит почвой укрытые, и мурашками холодными покрывается вся, уже предвидя, как погибнет от них кто-то. мысль, что ежедневно судьба чья-то обрывается несносно, решается, не начавшись так таки — гложит, изнутри сдирает, убивает способами медленными. несчастность главной составляющей личности становится, но не лизина это воля вовсе. она даже не знает полностью, за что им вообще доля такая выпала. десятиклассница выглядит взрослой совсем, но на деле ребёнок тот ещё, с глазами заплаканными, и вопросом «почему?» вечным. андрющенко и все одноклассники её счастливыми должны быть. ей плевать, сколько боли, моральной и физической те причинили. они просто дети, с ещё неокрепшей психикой, и планами на будущее скорое. да вот теперь, будет ли вообще это «будущее»? она не уверена, и утверждать не может ничего. лиза не делает ничего для прекращения ада этого, и лишь старается быть рядом с близкими. помогает бабушке, всю работу по дому выполняет за неё, не позволяя ни на минуту одной оставаться — роль для этого сыграло также и её собственное чувство одиночества вечного. а что самое главное, позволяет матери вновь к ней приблизиться более чем на шаг. те куски доверия былого не вернуть отныне, но гульнар может насыпать туда хотя бы крупицы любви неувядаемой. темноволосая знает, что простит. потому что и не злилась никогда. да, она не перестанет всех подряд пугаться. не вернёт ту живость и резвость, не прекратит корить себя и от социума прятаться — но у неё есть возможность вернуть себе мать. и девушка не отступит, станет как только можно бороться за счастья своего частичку, ведь оно её по праву. в сердце андрющенко навеки заточена та грусть, меланхолия и тоска смертная — но именно они ей выжить помогают. лиза по течению плывёт, не думать о происходящем старается, бездумно терпя часы комендантские, отсутствие воды и еды в холодильнике. глядит ежедневно, как ускользает весна, и приходит осень тягостная. когда страшно даже вздохнуть неправильно, а дома без отопления в тумане блёклом исчезнуть хочется. ей высказаться некому, все при делах, все в горестях своих. она сама круг спасательный, и та, в чьё плечо поплакаться можно. а с кем андрющенко сама по душам поговорить может? правильно. ни с кем. в их то случае, это неудивительно даже. при режиме военном нельзя радостной ходить — это правило негласное, и кареглазая его нарушать не спешит. только проглатывает молча всё плохое самое, оберегая в доме своём ту маленькую тепла каплю, которая с днями прожитыми, перед нею тлеет упрямо.

—

01.09.2014

7:48

андрющенко на пару сантиметров выше, худее и загнаннее. шугаться звуков громких у неё уже в привычку выходит, а салюты и прочее, лишь о ракетах летящих и бомбежках напоминание горькое. девушка уже не представляет жизнь свою без страха инстинктивного, и опасений вечных. всё это будто заело в ней намертво, отпустить отказываясь. елизавета уже на стольких похоронах побывала, что больше не пугают могилы и букеты с количеством счётным. страшно лишь от того, что возможно, к жизни нормальной она так и не сможет вернуться, а до конца дней своих останется призраком последствий чудовищных. на дворе день знаний — первое сентября. и она, в подвале соседей прячущаяся от бомб в сторону их летящих. под боком её бабушка, хрипящая неразборчиво что-то, мама, в страхе трясущаяся, и штук восемь детей младше четырнадцати лет. прошло лето их также — в сырости бомбоубежищ, отсутствии условий человеческих, в сердцах, в унисон бьющихся пугливо. они — зайцы, в лапах волков злых. а главное, они и посмотреть в глазам обидчикам своим не могли. и спросить «за что?» тоже. позиция жертвы многих в апатию вгоняла, а вот андрющенко в злость и месть. ей хотелось за всех высказываться разом, показать, что не в насилии выход, и что люди мирные никогда за ошибки чужие отвечать не должны. так и появилась она — индиго. её так обидчики школьные прозвали, и надо же, теперь кличка эта стала подругой верной везде абсолютно. в девушке это вдохновение огромное пробудило, хоть и жертвами такими, но у неё цели первые, кажется, за годы долгие, появились. темноволосая в творчество нырнула с головой, и как события поворачивались, как могла развивала страницу свою в сетях социальных. стихами делилась мрачными, рисунками, фотографиями абстрактными, мыслями в зарисовках кривых, видео разговорными. ей это нравилось, и дело новое приносило волну удовольствия давно забытого. как бальзам на душу, и кусок льда на кожу раскалённую. лиза о проблемах своих забывала, как только самсунг старенький включает, освещая им бомбоубежище тёмное. девушке плевать на то, ценят ли люди на просторах сети труд её — для неё это отдушины святой способ. выход побега из реальности отнюдь не сладкой. андрющенко поклясться готова была, без средств связи в месяцы эти она бы сорвалась давным-давно. но ведь держалась как-то? и очень даже неплохо. а особенно её обрадовало единомышленника появление неожиданное. когда через муки тягостные, в попытках связь словить, она слышит уведомление нежданное из VK, и тут же сворачивает, заходя в сообщения личные. hikkan у тебя интересный канал, не думала о коллабе? и лиза пропадает. в интересе с адреналином. в забытие и легкомыслии желанном. hier_kommit_die_sonne привет. нет. а что?

hikkan

я могу помочь тебе продвинуться)

она соглашается, не потому что так сильно известной хочет быть — никак нет. на неё просто внимание обратили наконец.

—

его лёша зовут. ему двадцать пять, он живёт в новосибирске и работает в компании компьютерной. андрющенко с ним общается каждый раз, как удача повернуться пожелает. во время холодов лютых, голода, длившегося неделю — девушка отвечает парню всегда. ведь в заботе и внимании, утонуть можно было безоглядно. hikkan поможешь с редактурой этого видео?

hier_kommit_die_sonne

конечно!

hikkan спасибо. hikkan посмотри на это, согласись, женщина сама виновата. удивляется, но смотрит, медленно глаза свои округляя. впервые видит насилие на камере запечатлённое, и кивает утвердительно, согласованно будто

hier_kommit_die_sonne

даа, я согласна.

hikkan я знал, что ты со мной согласишься. молодец. hikkan клянусь, твоё лицо можно запросто спутать с рожицей аниме-куна!

hier_kommit_die_sonne

спасибо! а что это значит?

hikkan это значит, что ты очень красивая. hikkan лизонька, у тебя есть колготки или чулки?

hier_kommit_die_sonne

есть, а что?

hikkan отправь мне фотографию в них, пожалуйста;)

hier_kommit_die_sonne

раз ты просишь, то конечно

бабочек табун в животе крутится, и темноволосая в улыбке глупой расплывается, пока связь не обрывается вновь, а дети, вместе с ней от опасности прячущиеся, косятся подозрительно, брови сводя в недовольстве от поведения её. но лизе плевать. она, кажется, впервые влюбляется.

—

жизнь красками новыми заигрывает, и больше нет в ней место тоске треклятой. дни кареглазой наполняются эйфорией и счастьем вечным, невзирая на невзгоды все.

ей любовь её помогает.

румянец на щеках от смущения, улыбка будто к лицу приклеенная, дрожь приятная, от слов его. hikkan блять, бабы такие тупые.

hier_kommit_die_sonne

+++

hikkan не понимаю, вот ты не такая как они. ты необычная, понимаешь? а они куклы пластмассовые, противно бля. у лизы ворох чувств и слёзы от романтичности ситуации всей подступившие. ей комплименты пишут, её — любят. она как может, наслаждается вниманием уделяемым, пока гульнар бабушке лекарства с ложечки подаёт. ломаясь, без возможности за бокалом спиртного потянуться. и в этом смраде и сырости, андрющенко получает и своего счастья порцию отменную.

—

она идеальной быть старается. не спорит, поддакивает словам любым, и разглядывает фотографии его на страничке прикреплённые. любуется, удаче своей не веря. алексей красивый, статный, ухоженный в глазах её. это тот идеал непорочный, о котором брюнетка и подумать не могла. он рассказывает ей о всём — о проблемах своих, загонах личных и надежд на будущее светлое. и от диалогов подобных, сердечко её вконец оттаивает, целиком и полностью ему в руки отдаваясь. лиза верит, что тот не разобьёт его. знает, что не сделает такого. а потому лишь сильнее себе влюбляться позволяет.

—

у неё в голове поцелуи и зайчики, пока вокруг ад самый настоящий происходит. все в панике от гибели людей на территории школьной. месяц просидев без возможности учиться, родители ребят своих с опаской отступившей в школы повезли, не зная, что случиться может после. начался обстрел жилых кварталов настойчивый, и некоторые из них на территории заведения учебного произошли. наблюдались погибшие и раненых множества, а детвора получила новую порцию травм психологических. лиза во время это же в подвале с семьёй и соседями внутри бомбоубежища пряталась. будучи осторожными довольно, андрющенко уже вскоре от начала войны приют побезопаснее квартиры двухкомнатной искать принялись. и как оказалось, это жизни их спасло аж несколько раз. темноволосая радуется тихо, что школу закончила уже, ведь видеть ещё раз, как под обстрелами люди погибают, не в приоритете её. хоть в половину силы, халтурно и прочее, но она сдала экзамен этот чёртов, чувствуя будто, что если оттянет, вряд ли с ногами двумя останется. и теперь ей надо думать срочно, куда деваться то, потому что идей в сознании молодом было никаких. девушка никому не доверяет так, как лёше своему, и пишет ему как связь появляется сразу, всё подряд случившееся за пару дней вываливая. hier_kommit_die_sonne обстрелы закончились. слышал о том, что в школах произошло?

hikkan

нет, а что случилось?

hier_kommit_die_sonne бомбёжка моей родины случилась.

hikkan

ладно.

и он из сети выходит, не говоря ничего больше, оставляя сидеть её с чувством вины колющей. словно лиза задела его подколом своим, но девушка лишь хотела внимание того на себя перевести. лёши ей не хватало пиздецки — андрющенко желала с ним в материю одну слиться, стать частью парня навеки, быть рядом всегда. поступки не говорили, кричали о том, что брюнетка душой всей того присвоить себе хочет, и ради этого на всё существующее готова.

и это правда наичистейшая.

она бы от всего отказалась, на всё бы пошла. да вот только, кому это надо вообще? лиза всё также душной, никому не нужной остаётся. к мозгах её, кажется, намертво прилипла фраза:

— «всем на меня плевать»

и как бы она не старалась о другом думать, не получалось совсем, и слова эти так и сяк в висках эхом гремели, стоило кому-то сделать что-то не то, доверие её хрупкое подорвать. hier_kommit_de_sonne привеет, ты как??? девушка думает, что ошибку совершает, начиная бегать за кем-то. но пару часов без него оказались для андрющенко адскими, и дающими понять — она полюбила его.

—

лиза в слезах собственных задыхается, на полу корчится от конвульсий грёбанных. у неё паника и тремор сильный чертовски. потом вся спина покрывается, а мурашки холодные по телу бегут оравой целой. кареглазая поддержку ищет в хоть ком то, поскольку на мнение её, всем всё равно оказывается.

отец.

бабушка с матерью его к ним пригласили — от обстрелов себя обезопасить, и с дочерью общение наладить. а темноволосая не понимает, почему. неужели не имело значения то, что тот избил до полусмерти её? будто он не опасен и не несёт за собой угрозу постоянную. да андрей бомба действия замедленного, и то, что они смеют прощать его из раза в раз, бесит неимоверно. ведь из-за её ошибок мелких, женщины разорвать лизу на части хотели. когда увидели волосы обрезанные — последовал удар звонкий по щеке, а слова, что это не по воле лизиной воле произошло, не помогли. когда увидели первые шрамы на руке сделанные собственноручно — гульнар кричала о нормах морали, а она слушала смирно, напоминая молча о том, как та потратила впустую несколько лет жизни своей на вписки алкогольные. они ей предъявы, а кареглазая любовь безграничную свою — и всё ради чего? чтобы в один день те за просто так в жизнь воплотили кошмар её страшнейший? кареглазая всё успокоиться не может. грудь табуном ходит, и дыхание до одури сбитое спокойствия не внушает. она на шаг отчаянный всё решиться не может, но и выхода другого не видит. обещала себя убивать перестать. hier_kommit_de_sonne лёёёёш? hier_kommit_de_sonne я буду ждать тебя. hier_kommit_de_sonne не отказывайся от меня, пожалуйста. hier_kommit_de_sonne ты можешь поговорить со мной?

вздох — пустота тяжёлая в ответ.

hikkan

могу.

сердце пропускает пару ударов мимо, и лиза господа на небесах существующего благодарит за подарок божий.

—

они говорят много, а точнее, она — рассказывает — он слушает. девушка на улицу выбегает, забив на риски все под ракеты попасть, ведь «пока что» всё спокойно было, а ей как никогда, нужно выговориться кому-то. клетку грудную боль моральная пронзает, и пальцы трясущиеся еле-еле кнопку вызова нажимают. слышатся гудки короткие, а связь кажется ненадёжной до боли, но это маловажно в момент этот. — лизонька?

света конец ничтожный.

она в нём теряется окончательно.

лиза откровенничает много, буквально всю душу свою наизнанку выворачивает. среди дыма и затхлости, запаха смерти и атмосферы бури надвигающейся — в день тот рождается новая она. та, что людям верить в силах. та, что на любовь к мужчинам способна. та, что наконец-то находит путь свой правильный. — я не хочу видеть его, понимаешь? — всхлип судорожный, рукав кофты вытирает полосы влажные на щеках впалых. — он не пришел когда вышел из тюрьмы, и всё было нормально...а сейчас хочет вернуться, потому что ему некуда деться. да он пользуется нами открыто! уже с ног валится, в лёгкие вдыхая воздух мёрзлый, и трясясь от ветра резких порывов. и удивительно, они лишь месяц с лишним знакомы, а она уже всем пожертвовать согласна, чтобы услышать голос его за трубкой. ожидание мёртвое убивает, добивая в районе мозга и без того психику расшатанную. хочется поддержку получить, да те же самые «ладно» и «ага» односложные. ей как никогда сейчас важно поощрение чьё-то получить, чтобы убедиться, что она не тварь бездушная, которая отца прощать за проёб лет минувших простить не может. у неё на спине до сих пор шрам памятный, от биты с кончиком острым полученный. а то, что он внутри оставил — не склеить никогда уже. да вот только, все на пути андрющенко считают долгом своим упомянуть, что это вообще то «папа» её, и человек, без которого лиза и на свет белый не явилась бы. но как же ей «похуй» в кавычках. девушка не верующая совсем, и в бога и библию верить не обязана. ей разрешено от ближних отказываться, обиду вечную в себе держать, убиваться по человеку из города далёкого. детей лупить до крови — вот что верх неадекватности. нет. не простит. и говорить с ним не станет. неважно куда бежать, но уйти отсюда нужно уже. необходимо, точно также как и воздух надобен всем существам живым. иначе же, андрющенко елизавета андреевна совершит убийство первое за все годы жизни своей недолгой. ещё один всхлип девичий, и тишина тупая. лиза сопит в трубку тихо, от прохлады ёжась, и по сторонам от страха склизкого озираясь. в ней живы до сих пор страхи, что откуда-то за секунду в небе ракеты появятся, как в день тот роковой, в апреле. — лизонька... да. это то, чего она добивалась яростно. сострадание, к персоне своей интерес. — переезжай ко мне.

—

лиза с упоением вещи многочисленные пакует, под взглядами мамы и бабушки озабоченными. со дня сегодняшнего — она официально станет студенткой университета экономического. и плевать, что это вовсе не желание её, а воля мамина. плевать на всё — девушка готова совершить лучший шаг в жизни своей, который всё вверх дном перевернёт. всё как по маслу идёт: андрющенко сказала, что будет жить в комнате общажной, что рядом с заведением учебным находится. станет работать на полставки, за проживание своё платить и учится одновременно. ей восемнадцать почти что, и рано или поздно, такое должно было произойти. может и не в городе российском от неё близкие ожидали выбора свободного, но в общем то — вопросов к ней не было. разве что присутствовал страх совершить решение самостоятельное. от того она то и пошла на попятную, согласившись на экономиста. — «уж это лучше,» — думалось ей, — «чем жалеть потом о подобранной специальности. все вокруг знают лучше, что будет правильнее для меня». у лизаветы сердце влюблённое, а потому и тошнота вечная, под глазами мешки и пот холодный.

она любит, и знает, что любимою будет.

к одиннадцати она уже стоит на пороге квартиры родной, с которой распрощаться готова на срок неопределённый. но тянут, не пускают её воспоминания вниз удерживающие. девушка вспоминает все те моменты обрывочные, что с нею тут приключились. тут, да, прямо на полу этом — лежал златомир с ножом торчащим из-под рубашки белоснежной, и жизнью ускользающей во взгляде полумёртвом. и тут же её ногами андрей пинал, после битой остроконечной стегая тельце от ударов раскрасневшееся. а после он уже кулаками чешущимися присудил гульнар травму черепно-мозговую, что та в месяцы не то что пить, разговаривать не могла нормально. женщина извергалась в массах рвотных, кровью из ушей и носа, да и дышала подорвано, неправильно. спасла же её бабушка — на памяти лизы, человек святейший, что хоть и не всегда, но рядом был чаще чем все остальные. ни для кого не секрет, что свекровь невзлюбила сразу же жену сына своего, но это отнюдь не мешало ей горой вступаться за гульнар и ребёнка её. человек она неидеальный — это тоже факт известный. да для лизы, вконец потерянной в круге ненависти родителей своих, старушка стала тем самым светом, теплом, что пригреть тебя в силах. она — дала квартире этой хоть каплю воспоминаний положительных. бабушка её читать научила. без криков, скандалов, ссор — не как отец. любя, целуя, со строгостью всей отчитывая, и иногда всё же давая по руке за шалость детскую — девчонка даже дуться на неё в моменты это не собиралась. всё лучше, чем андрей с ором горланящим и пьяным. и всё лучше, чем вечно память хранить моментам переломным.

их, к сожалению, у неё было слишком много.

но, стоя перед зеркалом в ванной, лиза радовалась — у неё тело всё шрамами покрытое, и их она любит беспредельно, без желания новые себе заработать. с неё хватит. теперь — её ждёт путь скользкий, что может оставить ей ещё отметин памятных, либо же мазью лечебной их замазать и перекрыть уродство личное. кто там говорил, что в жизни без риска никак? так вот, она в пользу риска этого поддаться решает. необдуманно и глупо? — абсолютно! какова вероятность об солнце новоиспеченное, под видом алексея савкина обжечься? — никакая. лиза скорее поверит в то, что её по пути в новосибирск ножом прирежут, чем в то, что мужчина любимый ей больно сделает. он понял её, выслушал, помощь свою предложил — что может быть лучше? она ту приняла великодушно, прекрасно. у них всё будет хорошо — в кои-то веки, ей же должно повезти в жизни хоть раз? — внуча, и когда же мы увидимся? — спрашивает старушка опечаленная глубоко-глубоко, думая, что причина кроется в желании лизином от места опасного убежать поскорее. сама же андрющенко старшая уезжать никуда не собиралась. это родина её, в которой она родилась, в которой и умрёт в одночасье. не сейчас, но в будущем далёком уж точно. но то, что внучка единственная мнения такого не разделяет — добивало. — ба, — улыбку держать старается, сама не зная, когда вот так прямо сможет касаться человека любимого, касаться его, вдыхать запах одежды мятой вновь.

месяц? год? два года?

неизвестен срок этот — что загвоздкой является существенной. — вернусь я, не навсегда же расстаёмся. — ложь наполовину. лиза неувереннее в действиях своих становится. подходит к бабуле любимой, обнимая той фигуру мягкую, носом трясь о кудри седые. глаза карие слезиться начинают, и девушка отлипает от старушки тут же, чтобы не расчувствоваться окончательно. — пора. — бормочет гульнар, внимание общее на себя обращая. андрющенко выглядит лет на десять старше — у неё прядей седых количество огромное, до одури взгляд опечаленный чем-то, морщины на лице когда-то молодом залёгшие и отсутствие желания жить. она к дочери подплывает походкой шаткой, руку на плечо той ставя. — не разочаруй. — и отходит, кашляя глухо. лиза кивает, чуть огорчённо плечи нуря. не такого ожидало сознание её от матери любимой даже через время то. с самого детства раннего, темноволосая ей оправдания любые находила: — «устала от меня, ничего не поделаешь». — «папа и я расстроили её». — «это потому что на неё бабушка сегодня кричала». сейчас же, у кареглазой был на всё ответ один:

ей надоело всё.

женщина в буквальном смысле устала жить эту жизнь, превратившись в амебу бесчувственную, после того как пить перестала. лиза старается, но всё равно винит себя в несчастье матери своей. так было всегда, и кажется, будет продолжаться все года последующие. хоть согласившись на университет ею выбранный, она хотела вину за само существование своё разгладить, думая, что так той полегче будет. и собираясь открыть дверь на выход из квартиры, бросает на родного человека взор последний, шепча губами одними «прости» немое.

—

снова осень на всех правах своих.

но в этот раз нет листьев рыжиной своей искрящихся, и лишь подавленность ей спутник вечный сквозь года долгие. плетётся по подъезду напряжённо, ведь до сих пор не перестают мерещиться взрывы неподалёку где-то, а когда хлопает громко дверь парадная, вообще шугается, назад отпрыгивая инстинктивно. и дрожью бесконтрольной накрывается, дышать часто-часто начиная. перед глазами опять воспоминания о днях в подвале проведённых. смерти — их количество бесчисленное. трупы, на земле голой увиденные одним летним днём солнечным. убежать отсюда хочется поскорее. что брюнетка, собственно, и делает, из вестибюля на улицу вылетая с одышкой чёртовой. рюкзак на плечах трясётся вместе с нею, а лицо подставляется под ветер резковатый. чёлка чёрная глаза прикрывает шторкой плотной, обзор закрывая необходимый. шаг, ещё шаг — темп, почти что до бега доходящий, и лиза, что врезается в кого-то с силы всей, попутно ойкая и извиняясь спешно. она коленками на асфальт падает, и телефон свой роняет туда, одаривая его трещиной первой. — чёрт, — чертыхается, средство связи в охапку сгребая, поднимаясь на ноги тощие. — лиза? — чей-то голос хриплый, прокуренный, над ухом раздающийся эхом неприятным.

вмиг осознание пришедшее. страх. злость.

андрей — это вновь он, спустя восемь лет перед нею объявившийся во всей красе своей. алкоголем пропахший, морщинистый и старый. весь скрюченный и щуплый. силу прежнюю растерявший. — что ты тут делаешь? — настороженно. глупый вопрос, как и вся жизнь её. потому что это и так ясно. он хочет зажить в условиях благоприятных, бюджетом семейным воспользовавшись, не вложив и рубля на его существование дальнейшее. и то, как тот поступил с гульнар ничуть не смущает мужчину снова в двери её постучаться, унижая и на чувствах жены бывшей прыгая. — возвращаюсь в семью. — ухмыляется, сверкая глазами со зрачками расширенными. ярость в крови разгорячённой кипит. он всем нутром своим её из себя выводит, и единственная благодарность, которую она оказать ему может — так это спасибо за отсутствие страха перед ним. при виде его, чешутся кулаки неимоверно, в позывах ебало разукрашенное добить. лиза уже устала бояться андрея годы долгие, и теперь внутри лишь ненависть несусветная. обида невысказанная. жажда отыгрыша огромная. но даёт лишь один удар в нос, а после руку её уже наизнанку выворачивают, наземь кидая с шумом громким. девушка спиной на асфальт твёрдый приземляется, принимаясь выть от боли неожиданной. звёзды перед глазами мелькают предупреждением не обнадеживающим, заставляя лизу всю сжаться в мольбе молчаливой. он опять на неё сверху вниз смотрит, ботинком грязным живот пиная мстительно-злобно. а после разворачивается и уходит, не говоря больше ничего, оставляя её в пыли и влаге после дождя оставшейся валяться. а у девушки в себе разочарование огромное, и унижение корочкой вдоль подсознания застрявшее. время поджимает, и андрющенко как никак, а поднимается всё равно, спеша направиться туда, где такси поджидать должно. в этот миг в её голове вопрос до сих пор не унимается, жаждя вырваться из её уст. « — за что мне это всё, папа » но ей на него так и не ответили.

—

брюнетка в фургон садится белоснежный, приветствуя попутчиков своих, и усаживаясь между детей с их матерью щуплой. предстоит поездка длиною в двое суток с лишним — а это означает ночи бессонные, стресс и уйма денег потраченных. да она не жалеет об этом ни на каплю. это будет путь в жизнь новую. без отца, без войны, без триггеров бесконечных. в россии её должен ждать судьбы счастливой разворот, где только лиза, и только она. и хоть пугает до чёртиков жизнь взрослая, университет и нужда себя самой обеспечивать — девушка рада всё равно. уезд в глазах её равносилен смене личности, переменам большим — он в смысле буквальном решал всё для неё. это надежды, маленькая соломинка, а ещё каприз влюблённости вспыхнувшей.

—

они едут, мать твою, пятьдесят один час. во время которых фургону грузному дважды понадобилась помощь людская, чтобы до города доехать наконец. но лиза не жалуется — молчит смирно, терпя боль в животе и тошноту подступившую. втихаря фотографирует виды на телефон свой, с трещиной новой на экране сенсорном посередине прямо. транспорт переезжает закоулки закадычные, леса, поля и болота многочисленные. это путешествие настоящее, приносящее за собой лишь тоску в груди сильную. андрющенко чуть ли не плачет в салоне фургона, пока под боком её спят дети внешности цыганской, сопя в плечо девушкино умиротворённо.

чего о ней не скажешь.

вся на иголках, ёрзает, и места себе никак найти не может. всё не так, а быть может, наоборот? прекрасно всё, и только персона её бельмо чёрное на картине идеальной. чувство предательства не покидало темноволосую поездку всю, о себе из раза в раз напоминая временами. казалось, она близких своих на произвол кинула, ради счастья собственного. это эгоистично, грешно, неправильно — и никак иначе. кареглазая гложет себя, изнутри поедает, пока летят часы и утро раннее сменяется ночью звёздной. девушка связь ловит мелкую, и тут же бабушке смайлик положительный отправляет, дабы старушка не волновалась зазря за внучку свою. а также пишет лёше наконец-то, сообщая новости последние. hier_kommit_de_sonne еду в новосибирск. hier_kommit_de_sonne по пути нарвалась на конфликт с отцом, он опять избил меня. живот после удара горит действительно, и лишь огнём не извергается благодаря помощи божьей.

—

он пишет ей спустя почти сутки, пока до места назначения ещё километры длинные, а конечности вконец обмякли из-за поездки всратой. и вот, доезжает наконец, отмечая с удивлением, что люди, оказывается, ещё могут жить нормально во времена неспокойные такие. город огнями весь в одночасье загорается, до чёртиков её пугая. лиза чертыхается даже с перепуга, после перед шофёром своим извиняясь за слова бранные. каждое здание, лампа на улице горящая, человек по тротуару шагающий — всё в ней шок из закром души доставало, давая понимание ясное, что лиза от жизни такой отвыкла совершенно. когда в мессенджеры заходит и видит интернет нормальный. когда в супермаркет заходит за месяцы долгие впервые, на ощупь проверяя продукт любой. когда слышит визжание и взрывы салютов неподалёку. всё понять даёт, что лиза приезжая здесь.

чужая.

потерянная, плетущаяся бездумно по местности ночной, дискомфорт чувствуя дикий. там — у них были часы комендантские, и свобода ограниченная. тут же — делай что хочешь, где хочешь. с кем желаешь разговор — заводи. куда нутро твоё укажет — беги. и всё это странно до одури, также как и то, что никто здесь за словами своими не следит, ощущая безопасность полнейшую. лиза завидует людям не с донецка впервые. она потратила столько времени, нерв и сил моральных на выживание, что истощала до состояния скелета дохлого для вещей обыденных как улыбка искренняя, общение, радость. отныне это чуждо ей совершенно, и даже чувства, зародившиеся за месяц к лёше, больше походили на нужду болезненную, а не на любовь, что крутят в кинотеатрах в городах российских. андрющенко понимала это, и даже так, от него отказываться не собиралась. мужчина этот нужен ей. это в груди её ощущается ярко. и если лизе суждено оказаться наивной и обманутой дурой, то так уж и быть. потому что девушке надоело «не такой как все» быть. она тоже хотела любовь подростковую, возможность быть школьницей обычной. а в итоге лиза войны ребёнок, не ведавший и детства нормального. обидно жутко, а главное — неисправимо это. и всё что может темноволосая, сейчас всё упущенное наверстать, прыгнув в объятия открывшиеся навстречу ей. hier_kommit_de_sonne я у твоего подъезда!!! hier_kommit_de_sonne хочу увидеть тебя поскорее. hier_kommit_de_sonne я купила мандарины, представляешь?? так давно не ела их! колотится сердце внутри громко-громко, норовя из груди выскочить, кубарем вниз покатившись. а она ответа ждёт долгожданного, потому что ноги уже замёрзли вконец, и щёки в пунцово-красные окрасились уже. надежды у неё изнутри кишат змеями гремучими, подкрадываясь к артериям сонным прямо, будто придушить желая за секунду одну. всего происходящего удивительность не покидает голову её, и когда до ушей доносится «дзинь» долгожданный, девушка тут же вкладку сообщений открывает, залезая в контакт, чьих сообщений всегда ждала больше всех.

hikkan

квартира 36, заходи

улыбка счастливая на губах, ноги тощие в воздухе подпрыгивают, заигрываясь в пируэтах волшебных. андрющенко вслед за незнакомцем в подъезд заходит, в поисках цифры нужной, удерживаясь еле-еле от того, чтобы не заорать на вселенную всю о том, как же сильно она рада. глаза карие искрятся в ожидании, в свечении лампы парадной блестят, и точно слёзы горести по скулам текут к ушам раскрасневшимся. вот «она» — дверь надобная. чёрная вся, железная и статная — как и хозяин его. кулаком по дверце стучит, а когда ручка её поворачивается, дыхание затаивает тяжёлое, кромсая губу нижнюю до крови металлической.

всё будет хорошо.

—

всё действительно хорошо, и даже более чем просто «хорошо». лёша о ней заботится, обнимает, целует, от всего на свете оберегает. её в спальне своей просторной размещает, шепча по ночам в любви признания километровые. он лизу по пустякам хвалит, «умницей» называет ежедневно, а темноволосая понимает, что как раз такого ей и не хватало всю жизнь сознательную. андрющенко всегда была «зрелой для лет своих», «взрослой не по годам» и «серьёзной излишне». но начав проживать под крышей одной с алексеем, осознаёт, что не такая вовсе. она оказывается той ещё приверженицей инфантилизма и деградации, а эти две вещи способны убить её жизнь и её душу, и лиза не будет счастлива, никогда — так сказал лёша. — ну, ничего страшного, лизонька. я ведь всегда буду рядом. — как мантру преподнося, мочку уха целует. а девушка верит, и в него зарывается всё глубже и глубже, без следа все границы стирая.

—

идут дни, а она всё никак к тишине и свободе людей местных привыкнуть не может. её настораживает то, как безмятежно они ведут себя в ситуациях любых, когда как андрющенко впасть в панику готова от одного взгляда на неё направленного. ей кажется, что у неё нет сил даже в магазин зайти одной, потому что теряется тут же, на прилавки западая, глазами голодными товар каждый осматривая. девушку удивляет жизнь, а точнее, лёгкость, которая неимоверной казалась, после проживания в донецке. кареглазая смотрит телевизор свободно, ведь своего не было никогда. ест сладостей много, заваривает чаи ежесекундно. принимает ванну исключительно горячую, с удовольствием руки моет под напором воды холодной. счастье и неверие в происходящее лишь растут с днями в новосибирске прожитыми, но удовольствию любому заканчиваться суждено. так и она, после недели «каникул» в своей жизни первых, идёт в универ свой, глазами испуганно хлопая. её в ночь ту лёша к себе притягивал, зажимая и целуя. а лиза и не была против — ей бы только поддержку от него нужную получить, а другое и ненадобно вовсе. девушка жаловаться ни на что не смеет, ведь жизнь здесь — сказке и мечте детей из донецка равносильна. а о любви такой, она и грезить не могла. андрющенко, казалось, впервые такое чувствует. и хочет чувствовать отныне всегда. безостановочно и много. если отберут у неё этого счастья кусок солнечный, не выдержит явно. признает без стыда, что действительно как никогда в человеке этом нуждается. лишь благодаря нему держится, из-за него живёт. не может без любви его, «лизоньки» сроднившейся такой, похвалы за посуду помытую и обед приготовленный, будто она не с лет самых ранних по дому одна хозяйничала. от него исходит тепло то, что к себе цепями раскалёнными приковывает, привязывая на уровне психологическом. а с отсутствием теплоты этой, все остальные цвета на полотне жизни кажутся серыми и холодными. смрадными угнетающе. — радость моя, ты поела? — фигура высокая на кухне преобразовывается тенью широкой. это лёша после ванны с волосами до плеч влажными, и руками, поправляющими воротник рубашки нежно-голубой. он себе галстук завязывает, блеском в глазах добрейших излучаясь, пока девушка отчаянно зверинец свой на голове исправляет, расчёской проходясь по волосам в рыжий недавно окрашенным и растрёпанным. — сейчас, только соберусь! в универ больно спешить надо. — скулит почти что, колтуны свои проклиная, клянясь, что с копнами мокрыми спать больше не ляжет. в квартире выпечкой пахнет. шарлотка ещё теплая на столе, а рядом блинчики и оладьи сдобные. за окном хлопья снежные, так лизой полюбившиеся. в городе родном она насладиться временем зимним не могла нормально, а тут всё как на ладони — умиротворение, любовь, счастье. лиза действительно счастлива. наконец, получила то, что хотела жизнь всю. и когда мужчина любимый склоняется к щеке девушки щетиной своей, выдыхает томно, от неверия — что всё это, теперь её. руки сильные обхватывают тело худое, носом трясь о шею тонкую. у андрющенко перед глазами точки чёрные маячат, и живот приятно тянет вниз от удовольствия накатывающего. она в объятиях любимого тает, в мир грёз самих сладких попадая — оказывается, снам суждено сбываться.

—

кареглазая пешком тащится с универа до дома своего. как впрочем и во все другие дни, её выпотрошили эмоционально. андрющенко не понимает, что делает там. зачем учится, зачем за бюджет хватается силами всеми. город новый приносит выгорание, усталость вечную и к себе ненависть. а ещё где-то три татуировки новые, и самое важное из них «индиго» на шее кричащее, как и вся сущность её. утро каждое начинается не с кофе, а с мыслей: — «оправдай их ожидания, иначе ты зря ушла оттуда». она не вывозит, и в этом и кроется причина злости неудержимой на себя. на плечи покатые навалилось слишком много чего, о чём девушка и не догадывалась ранее.

это ответственность, самостоятельность, трудоспособность.

будучи опекаемой излишне с пелёнок — ей была чужда жизнь в одиночку, вместе с общением с людьми вживую. по самоощущениям её, лиза действительно в ребёнка маленького превращаться начала.

а также в плаксу и рохлю слабую.

у неё на основе постоянной голова кружится и колени подкашиваются. по утрам так вообще застрелиться хочется, а сонливость накатывает уже к вечеру раннему.

она не живёт будто. существует.

и все чувства в ней живущие притупляются, становятся не яркими, притупленными. но всё равно, ведь лёша сказал: — «это всего ничего, такое, у вас, первокурсников, бывает. вот когда пойдёшь на работу...» — и принимается за монолог о том, как же ей легко сейчас, а вот потом, когда она с возрастом его сравнится, то и познает проблемы истинные. — «пока что, лиза, ты маленькая девочка. так что заруби себе н носу, не распространяйся о своих переживаниях за просто так». — да, лиза для него девочка маленькая, с мозгами размером с сухофрукт скукоженный. — «да не ломайся, взрослая уже». — «тебе сложно сделать это для меня?» — «не веди себя как инфантильный ребёнок, скоро двадцатник стукнет». — «пей, ты же говорила что плохо себя чувствуешь». — «послушай меня, хватит притворяться». опять цифра эта же, тридцать шесть. опять скрип всё тот же, и она, снимающая в прихожей сапожки чёрные. в комнате темно очень, а потому приходится походкой осторожной по квартире красться — свет же без разрешения включать запрещено. девушка это на своём опыте сегодняшнем на навсегда уяснила. вообще, андрющенко много чего узнала с лёшей живя. тот начитанный очень, и по словам его, образование высшее в сфере технической закончил. она же об этом только мечтать могла. мозгов то нет подходящих. вот, еле-еле сессию первую закрыла, а всего их то много будет — непонятно, как в живых вообще остаться. благодарю алексею, девушка знает уйму фактов о психологии женской. — «женщины более склонны к истерии чем мужчины».

— «а я никак не могу себя исправить? не хочу быть истеричкой».

— «лизонька, ты уже ею стала» — «ещё с самого своего рождения, женщина ищет себе мужчину, и изначально эту роль берёт на себя отец».

— «а если я ненавижу своего отца?»

— «увы, значит ты неправильная. ты обязана любить его». она много думает потом над словами этими, грызясь, что так и не смогла девушкой нормальной стать. её любит такой лишь он. из жалости. просто потому что некому больше андрющенко любить. и даже она себя не любит, но притворяется умело, позволяя целовать себя, но не разрешая дальше идти. смех. щелчок банок пива открывающихся. елизавета скрывает обиды тень. она говорила ему о своём к алкоголю отношению категоричном, и даже поведала о том, почему спиртное с собою рядом видеть не хочет. но, кажется, кареглазая вновь неуслышанной оказалась. — да всё равно. он просто устал. — фыркает мыслям своим собственным, заходя в гостиную, в которой и находился лёша её. картина обыденная. люди незнакомые вокруг него. пиво. стрим открытый. гоготание громкое и грязь повсюду разведённая. стон протяжно-тихий. девушка сумку с плеч скидывает, в руки тряпку беря для уборки срочной. в мыслях лишь мечта о ванне горячей до язв на коже, режим, который после на холодный переключится, балкон ледяной, и бритвы лезвие острое. и не нужно ничего больше. ни внимания его, ни шуток компании неприятной. ей никто не нужен, блять, даже он. сама справится, раз уж о ней забывают вновь. избавляются, как от игрушки поломанной. уродливой. грязной. из раза в раз, безостановочно. челюсти сжимает, вытирая алкоголь на столе разлитый, крошки чипсов и бутерброды чёрствые. приходит мысль ненароком, что вот она — мама, во всей красе своей. лиза как она в точности, и путь её жизненный повторяет всецело. андрющенко тоже будет вниз тянуть муж алкоголик, и сама также к чертям собачьим сопьётся, потеряв смысл в существовании трезвом. её тоже будут пиздить до сотрясений, у детей её тоже будет мир вдребезги разбитый. это как круг вечный, из которого не выбраться. у бабушки был дедушка пьяница, у мамы — отец. а у неё, значит, алексей савкин — с мудростью в глазах мутных, и речами умными-заумными. — пацан, чё, поздоровайся со зрителями. хуль молчишь? — усмешка всеобщая. злая и жестокая.

она в унижение падает снова.

будто вернулась во времена школьные, где получить тычок в спину, означало смело в бездну путь безвозвратный. лиза переводит взгляд беглый к парню, в надежде мнимой. ведь всё таки любит. болезненно и глупо. но искренне и за душу щемяще. только так и умеет. но не видит ничего. взор любимый на камеру направлен, а губы казятся в прочтении комментариев тупых. не в защиту её. никак нет. — блядство. — в ней словно щёлкает что-то, заставляя за секунду в агрессии неустанной вскипеть. лиза проживала это всё не раз один. буквально вечер каждый, она клоуниху из себя на канале его строит. лишь бы тот её любить продолжал, как надо ей. но видимо, зря она на крови договоренность не подписала. потому что «кое-кто» стал лишать девушку того, что нужно. забыл о том, что она существо живое. — слышь, не прихуел ли? — мужчина тот же к ней обращается, на ногах в состоянии бухом привставая, качаясь из стороны в сторону. а девушка тушуется тут же, на секунду в нём вспышку в виде андрея видя. но она только хочет вернуть себе лёшу прежнего. того, что любил её, или хотя бы строил вид удачный. не всрался ей отец больше. и как бы алексей не твердил, прощать его только из-за того, что «она» женщина, а «он» мужчина, не собирается. андрющенко лишь он и нужен. как кислород, без которого дышать не можешь. как пища, без которой не продержишься на земле этой надолго. она стоит, молча воинственно, чтобы впечатление произвести на него. и когда в глазах напротив мелькает восхищения искра, радуется неимоверно, забивая на пьянчугу неадекватного. — и так, дорогие друзья, ещё три тысячи и мы продолжаем гасить галю трап.

блять.

это уже грани все переходит.

не выдерживает, прямо на алексея летит. за патлы длинные дёргает в агонии, и слезах высохших. её безвыходность гложет, а потому и ярость в объятия свои удушливые забирает. она бы самоконтроль не теряла, если бы не чувствовала отчаяние такое. ведь лиза всегда выходы безопасные искала. но в момент этот, все к спасению пути и разрешению исчезли в одночасье, красным сверкнув, пропадая в крике взвинченном, и пощёчине со стороны хиккана. удар отрезвляющий по щеке проходится. приятели воют одобряюще, а вместе с ними и чат весь молит о продолжении «постановы» эдакой. кареглазая не читает сообщения эти глупые. уже дочиталась за год весь долгий. больше её расстраивает то, что не изменился он — вечно обесценивающий все тревоги девушки, продажный, но блять, такой любимый, что лизу уже выворачивает от любви своей. ресницы во влаге тонут, а щипки по телу проходящиеся уже раздражают до одури нервную систему расшатанную. — так ты со мной обращаешься?! кто я, для тебя, блять? шлюха с подворотни?! — орёт, надрывается, глотку на части рвёт. а они улюлюкают, причитая «да ты она и есть». не замечает, как слёзы во всю мочь по подбородку вниз съезжают, полосами полупрозрачными лицо порча.

она предана вновь.

снова тут не её выбирают.

— тише-тише, лизонька! — посмеиваясь руки ей на плечо ставит, к себе на колени усаживая. а брюнетка поддаётся. опять. и слова не вставляя, просто ему в рубашки плачет. — ну-ну, мальчишечка. есть ситуации и похуже, ты чего с шуток взрываешься со зря? — рука грубо в ширинку джинс лезет. — простите, друзья, наша галя немножечко «того». — смешок глухой, объятия неискренние. — аноним, спасибо за пять косарей. зачитываю твой вопрос: «а галя покажет свои сиськи, если она, конечно, не мальчик?». отвечаю: да, аноним, я это как-нибудь устрою. галя шавка стеснительная, но всё можно исправить пока она спит. девушке под руку стакан суют, и она отпивает жидкость из него необдуманно, слёзы горькие роняя всё ещё. всхлип. — и ей больше думать не хочется, как и разбираться в том, за что он качели такие устраивает. глоток за глотком, на душе всё спокойнее, а шум посторонний на план второй отходит. вокруг только он — а её нет. лиза — материя в руках его, которую тот может смять в секунду любую. и честно, андрющенко не против даже. пусть так, насрать. в ней эмоций никаких, и хочется сна обыкновенного. голова раскалывается со скоростью неимоверной, а мир окружающий темнеет, смрадом в ноздрях расширенных отзываясь. поцелуй смазанный на скуле, и кареглазая намеренно растаять под ним готова. где-то в отдалении доносится: — а на этом всё, спасибо всем за донаты. галя тоже с вами прощается! пальцы шершавые лицо её за обе щеки хватают, как куклой игрушечной помыкая, подбородок девичий вниз склоняя для прощания юморного. а дальше — хлопки ободряющие, тело ватное, что на руки подхватывают с рвением особенным. звуки двери, на щеколду закрывающуюся. дыхание прерывистое и горячее. — это будет не больно.

—

— я боюсь. — слёзно, умоляюще. девушка от взгляда пытливого прячется, одеялом грудь оголившуюся от рук чужих прикрывая. — но лиз, это будет не больно... — с напором небольшим ткань ненужную сцепляет, чтобы хоть краешек плоти желанной увидеть. а темноволосая всхлипывает, ещё больше в угол уходя и отдаляясь. — я сделал что-то не то? — мгновенно в тоне холодеет, недоумевая с чего бы лизе её отказываться. он ведь просил столько раз! по пьяни, правда, и не помнит уже, почему тогда ответа не последовало. — просто не хочу, лёш. — распахивает глаза свои широко-широко, боясь будто. а она не скажет никогда, что страхам её есть причина косвенная. лиза не сообщит о том, что мужчина уже над ней надругаться успел. как раз пьяным будучи, как раз с фразами «да не ломайся, взрослая уже» и «тебе сложно сделать это для меня?». следом идёт стон недовольства, а андрющенко в изголовье кровати словно утонуть хочет. лишь бы не взорвать терпение его, как тогда. — ладно, малыш, я смирюсь с этим. — произносит искренне, в висок девушку свою целуя. — правда? — правда.

—

— правда? — правда. а лиза головой в момент потяжелевшей мотает, не веря в слова его, но не в силах противостоять отныне. рука грубая к кислороду доступ перекрывает, на «индиго» давя хваткой удушающей. запястья мгновенно наручниками железными приковываются, под вздохи болезненные её, и матраса скрипит, когда савкин на секунду отходит, вытаскивая камеру девушки под кроватью двухместной. он ею щёлкает, на стул, что прямо перед ними стоит, ставя предмет съёмки верный, и лыбится довольно, напевая песню себе под нос глумливо. а после вновь к коротковолосой подходит, ремень кожаный снимая, и джинсы свои вниз стаскивая. пальцами грубыми в бельё лизино лезет, движениями круговыми над губами половыми издеваясь, на лице чужом хоть намёк на удовольствие какое-то заискивая.

но не находит.

чувствует его до сих пор, глаза закрывая в надежде наивной, что обойдется всё. что так и ощущения болезненные исчезнут сразу же. или что вовсе чувств никаких не будет. пункт первый. такого никогда не произойдёт. пункт второй. ей больно всё ещё. стон сдавленный, горечью и слезами сухими наполненный. но он всё не так понимает, принимая звук глухой за сигнал зелёный. языком заплетающимся пытается «нет» сказать, но из себя лишь вздохи-выдохи жалкие выносит, пока пах разгорячённый уже у основания самого. в счёте конечном — такое, наверное, должно было произойти? да? — «я так много раз отказывала его желаниям, что такому исходу даже удивляться не стоит». оправдания пустые, чтобы страх давящий перекрыть, в вину за всё подряд очередную превращая, но истина проста — её сейчас изнасилуют опять, а после ещё и ещё, и это продолжаться будет из раза в раз. недели, месяцы, годы — сколько у неё воли после всего этого останется. а лиза с детства терпилой всевышней славилась. языком влажным по зубам проходится, заталкивая член половой внутрь неё глубже, комнату восполняя стонами своими. темп набирает всё быстрее и быстрее, голову теряя от долгожданности момента. у него перед глазами уже звёзды сияют вовсю, а лиза превращается в нимфетку сексуальную, готовую все потребности его удовлетворить. впрочем, такую себе он и старался вырастить за времена отношений долгих. а та, как сука полнейшая, ломалась. и зря, потому что своего он всегда добивается. как и предсказывал друзьям своим. семнадцатилетка с сетей социальных теперь под ним, как и все малолетки другие до неё.

это закон и жизни кредо устойчивое.

а ещё удовольствие к чертям разламывать, отыгрываться, рушить, власть свою безграничную ощущать. смотреть, как исчезает скоротечно блеск в глазах чужих, а безумие в поведении порождается со временем. это как подбирать себе с улиц собак бродячих, капельки ласки им давая, а после кидая жестоко.

это чертям его внутренним нравится.

похоть по телу разливается, подгоняя кровь по артериям горячую. и смотря, как лизонька от боли корчится, задыхается, морщится, он старается пуще хуже ей сделать.

в смысле буквальном душу вытрахать.

потому, когда лиза в спине выгибается вся, русоволосый подбородок её вниз оттягивает, вынуждая навстречу рот красный раскрыть.

—

кажется, желание её исполнилось всё таки. она не чувствует ничего. всё будто в тумане затянутом. не отпускающем, сознание обманывающем. и лиза обману этому поддаётся с радостью, прожигая существование бессмысленное, таблетки глотая, что ей лёша предлагает, без раздумий. не знает, от чего они именно, лишь слышит краем уха, что они от галлюцинаций и бреда помогут. ведь когда наутро, она плача ему рассказывает о том, что ночью произошло, то глаза стальные до размера блюдец в испуге округляются. — лиза, такого и в помине не было! — голос его дрожит, а руки жилистые к себе притягивают, вдыхая запах волос рыжих. — ты же знаешь, я люблю тебя. — и целует-целует-целует, от виска до уголка губ, причитая моляще о том, что привиделись ей всё. а андрющенко делает вид старательный, что не замечает «лиза» лживое, вместо «лизоньки» привычной. возможно, он впервые с ней честен оказался.

—

у неё вместо мозгов — каша. а заместо воспоминаний — галлюцинации и ложь в дуэте одном завязанные. атаки панические происходят так часто, что девушка универ уже бросает, через обещания и совести угрызения переступая. конечно, посоветовал это лёша. к слову, поехавший с нею вместе документы с училища её забирать. он с андрющенко со дня того не отходил ни на шаг почему-то, что напрягало довольно. вопросы многочисленные в воздухе висли, так и не удосужившись на себя ответ получить. и лизе, с днём каждым, начинало казаться, что она действительно с ума сходит. потому что на воспоминание каждое, алексей отвечал: — такого не было. а как после такого голове собственной верить? кареглазая уже ко всему доверие своё растеряла. а в очередь первую — к себе самой. больше она не могла думать, что мысли её адекватны, а поступки — рациональны. вдруг это ни разу ни лизина сущность, тело, личина, а лишь плод фантазии разыгравшейся? что, если ничего в мире этом объяснениям не подлежит, и, как и чудилось ей — происходящее можно отнести к миражу и помутнению длительному?

неизвестно.

но от размышлений своих же хотелось на стену лезть от отчаяния гнетущего. а от таблеток, что ей давали для «очищения рассудка», не более чем тошнило по вечерам холодным. а когда лизавета рассказала о том, что голоса слышит по ночам, он за голову свою спохватился, тоном возбуждённым вкрай говоря, что девушке срочно ко врачам провериться идти надо. она обо всём рассказывает сухо, без эмоций лишних, только у себя внутри с толку сбитая. за неё всё теперь лёша делает буквально, включая работникам отделения психиатрического донос симптомов её. он по-прежнему обнимает, целует, на людях девушку показывает, да только вот в ней это лишь ужас немой вызывает. андрющенко верит безоговорочно, но делать этого не хочет совершенно. знает, что что-то с ней не в порядке точно. иначе откуда в памяти эти события резко появляющиеся, и голоса словно ниоткуда доносимые?

—

да.

с ней всё точно не в порядке.

у лёши взгляд грустный-грустный, а в руках бумажка в папке зловещей скреплённая. ей тут же стыдно становится — ведь тот старается помочь, а она в нём насильника видит, и никак развидеть не может, что не справедливо очень по отношению к тому, благодаря помощи чьей рыжеволосая сейчас не в донецке с отцом в бомбоубежище одном гниёт. отводит взвод глаз уставших, не в силах и слова из себя вытянуть, а рука первого на колено её перемещается, будто в успокоении дробь отбивая мелкую. губы мужские кривятся то ли в отвращении очевидном, или же в сожалении скрытом. андрющенко поглядывает на него вяло. с опаской и тряской, всем видом показывая волнение своё, и ожидание на результаты хорошие. — лиз, — смотрит сверху вниз, когда как она наоборот, ощущая этот разрыв между ними немыслимый. бумагу достаёт ту самую, на которой шрифтом мелким выведено...

—

— шизофрения. — что? — непонимание с неприятием граничит тонко-тонко, а пальцы в телефон впиваются с силой. — это твой диагноз, лиза. тебя надо лечить. — но...я не хочу! — со скамьи привстаёт подпрыгивая, со словом одним в сознании возбуждённом:

«убежать»

с места срывается, в сторону двери выхода устремляясь бегом, но тут же запястья её в плену стискивают, к кислороду доступ загораживая действом насильственным. слёзы непроизвольные вновь с глаз сыплются, а лиза головой красной вертит, верить в услышанное отказываясь.

это правдой быть не может никак!

ведь так?

—

сколько дней миновало уже?

она не знает.

будто не принадлежит телу своему вовсе.

продолжает существование бессмысленное.

мучается от видений реалистичных, где все кошмары её в картину одну ужасающую складываются.

насилие, засосы, принуждение.

грязь, на коже клеймом выжженная.

лиза, как бабочка, порхает в мире опасном с крыльями своими ломкими, об которых коснись, и жизнь всю свою растеряют вмиг.

также и она, лишилась той, стоило за порог заведения этого зайти.

тут ни связи, ни социума привычного.

а точнее, девушка впервые за всю жизнь свою с «единомышленниками» встретилась.

и сказать честно, не может признать, что и она такая же.

андрющенко с возраста подросткового чудились сцены несуществующие, слышались во время вещей обыденных звуки бомб и артиллерии прочей.

но она думала, что так и надо.

—

что всем не дают спать спокойно из прошлого призраки.

и постоянно повторяющиеся образы в сознании удручённом.

—

норма, и никак иначе.

а плач по ночам из ничего и паника

от ложки на пол упавшей.

—

бред, и на это даже внимание своё обращать не стоит.

значения не имеет ничего буквально.

-

она в комнате со стенами белыми прожигает существование никчёмное, глотая лекарства, как конфетки, и шприцы как друзей старых встречая.

и лизе стало хорошо.

ей таблетки эти подарили умиротворение и овоща состояние, но зато она действительно перестала думать о всяком.

о своём сумасшествии диагностированном, смерти ранней, лёше, и о том, что тот сделал.

точнее, он ничего не сделал, и лишь помочь хотел.

девушка снова всем жизнь портит, а савкин хороший настолько, что плохо порочить его видом своим.

пусть лучше тут останется.

безо всего и без всех,

и мужчина не исключение.

андрющенко привыкла уже к жизни в стенах четырёх, среди людей пропащих, как и она в точности.

тут всё в порядке сумбурном проходит. отрывисто, безразлично, холодно.

то, что нужно для сознания, желающего от раздумий тяжёлых избавиться вконец.

тут нет смысла огорчаться.

жизнь как месиво безвкусное, которое тебе глотать для вида только.

чтобы не лезли с вопросами и

спорами вечными.

но в счёте конечном, ничто не вечно.

—

и вот, лиза тут снова.

на скамье сидит нога на ногу, с телефоном, что ей в руки отдали прямо, и мыслями возвращающимися в голову помутненную. кажется, сердце сейчас из груди выпрыгнет. а самсунг с трещинами отныне многочисленными, от уведомлений за месяц последний удержанный разрывается. ей в тягость в тот образ жизни возвращаться обратно — ругань мамы за то, что универ бросила. лёша, канал его и друзья мерзкие. камера, которая раньше была отдушиной её, а стала местом записи вещей отвратительных. и хоть ей говорят, что не было этого вовсе — лиза не верит, и с парнем своим встречаться не хочет. но все вокруг твердят: — «он такой хороший у тебя. цени его, не то бросит, и больше такого не найдёшь». — «у тебя шизофрения, а он до сих пор от тебя не отказался, хотя мог бы». — «как придёшь домой, отблагодари его как положено». все фразы эти: — «такой добрый мужчина. повезло тебе, девочка». — «красивый, ещё и девушку свою не бросил. идеал!» — «мне бы такого». совсем рядом не стояли с тем образом, что родился в сознании её.

жестокий, извращённый, равнодушный.

разве это был один и тот же человек? — скорее, галлюцинации лизины. врачам лучше знать, с каким человеком она жизнь свою связала. не ей — больной, слабоумной решать что либо. считай, вся жизнь обусловлена уже.

таблетки, кошмары, глюки, лёша, попытки его полюбить снова.

любя его, и жить было легче. ей лёгкости этой не хватает теперь неимоверно. — лизонька. — голос знакомый, а «лизонька» звонкое из тысячи узнать можно. они встретились спустя месяц долгий, и смотря прямо в глаза цвета стали, приходит понимание, что девушка не полюбит мужчину как раньше больше.

—

мужчина улыбается врачам и медсёстрам улыбкой своей фирменной, выводя под боком девушку с волосами рыжими из помещения. опять всё по наклонной: в висок поцелуи, трёп о любви бессмысленный — ей это не нужно больше. возможно, понадобится потом, ну а сейчас, она просто отоспаться хочет. а ещё выпить таблетку, после которой состояние её улучшится вновь — точнее же, просто эмоции нежеланные на время пропадут. но сбыться этому не суждено, потому под рукой её лёша, что говорит вдохновлённо о вечеринке какой-то, и записи стрима нового на канале, ведь по словам его, без гали трап чат весь потух совсем. лизе всё равно на галю — более чем, она образ этот душой всей ненавидит. о нём однокурсники её узнали, и конечно, поспешили в лицо андрющенко заявить, как та агрессивна и истерична, пока парень под именем «хиккан» — наоборот, ангел добрейший. и вот ей снова четырнадцать, а её травить начинают в школе впервые. да так жестко, что она панически отказывалась идти туда. в целом от того, что синяки поверх старых накладываемые, заживать не успевали, и выглядела она как леопард разрисованный. он её водит по городу всему, камерой небольшой светя, пока в лизе наконец-то таблетки принятые ещё утром действовать начинают. ей легче становится намного, и даже хочется улыбаться вновь. чувство счастья мнимого в груди поселяется, вместе со словами русоволосого: — как тебе кладбище «красный пахарь»? а у девушки мозг словно размягченный, и желание мимолётное впечатление произвести — а какое, непонятно. — классно, у меня тут дед похоронен на мусульманском кладбище. — глазами карими и мутными на могилки вблизи стоящие указывает, шатаясь на ногах двух чуть-чуть. — лиз, а что мы тут делаем? — задаёт ей вопрос, камеру от лица её не убирая. — что мы тут делаем? — переспрашивает наивно, смотря с вопросом немым и испугом мелким. — ну, откуда мы возвращаемся? — разговаривает с ней как с ребёнком, впрочем, так всегда и было, и лиза, прежде не жаловалась на это никогда. — с психиатрической больницы… — смеётся нервозно, от камеры наведённой взгляд скрывая. а тут девушку уже стыд поглощать начинает, и улыбка нервная на губах пунцовых преобразовывается, вместе с щеками розовеющими. — ну как, помогло? — хохочет по-доброму, ставя руку ей на плечо, о конце записи предупреждая. раз. и он отворачивается от неё, жестом предупреждая, что ей его сегодня не трогать лучше.

—

весь вечер в воспоминаниях её проходит смутно, и она не помнит даже, чем занималась тогда особо. но ясно одно — лиза не сдержала обещание собственное, и напилась вусмерть. стопка за стопкой, и та в невменозе. на фоне шутки мужиков, и бабы пьяные, с нею пьющие агрессивно. но пока у неё это впервые, у них — стаж годами выработанный. — лесбиянство признак пьянства. — говорит лёша всем видом своим заумным, когда за столом опять тема гомосексуалов поднялась. и все смеются, а один особо умный джентльмен спешит и свои пять копеек вставить куда не надо: — а ты на свою тёлку посмотри, да она вхлам! снова хохот общий, а кареглазая смеётся со всеми, просто потому что все так делают. и выпивает ещё, а после ещё и ещё, под гул народа одобрительный. лёша хмурится, пока рыжеволосая снова не виснет на нём с объятиями своими. когда руки женские по пьяни обвивают шею его, напряжение прежнее на план второй отходит, и приходит безмятежность святая.

а девушка понимала прекрасно, на что нашла вообще.

—

собирает вещи судорожно. тряпьё, таблетки, вещи личные — всё в рюкзак один. нет времени на мысли бессмысленные. бежать нужно. уйти, спрятаться, зарыться — да что угодно. лиза спешит, ведь исчезнуть нужно до рассвета ещё.

и выйдя из квартиры, бросает взгляд прощальный на цифру «36».

в ней она прожила по смутным и затуманенным догадкам около 6 лет.

—

она плачет днями-ночами безостановочно. не думала, что столько боли принесёт расставание обычное, а без опеки постоянной со стороны лёши, хотелось не менее чем застрелиться. — «почему ты не остановил меня?» — лезвием по руке проходится, — «знаю, это я порвала с тобой, но почему ты не побежал за мной?» шипит тихо, в ванную воду холодную набирая. — «ты знаешь меня лучше, чем я, так почему ты не остановил меня?» себя саму не понимает, знает же, что ненавидит, убить хочет. но всё равно без него жить, дальше идти по пути своему не может. он ей необходим как питомцу хозяин, и собаке во время вылазок совместных поводок прочный. иначе с петель сорвётся, потеряется, во мраке пропадёт. так с ней и случилось — лиза заблудилась среди многоэтажек серых, и кутерьмы галлюцинаций собственных. ей повсюду донецк мерещился. выстрелы предрассветные. крики людские, наполненные страхом за жизни человеческие. а ещё отец — голос его над ухом, хватка удушающая, перегара терпкий запах. златомир, с тушей своей тяжёлой, и пальцами, вниз лезущими. они все стали сопровождать её в жизни новой, без лёши, заставляя думать, что она без него никто действительно. — материя беспомощная, ни на что не годная, дееспособная. и всё что андрющенко делать может, так это плакать и терзаться в горе своём, прожигая тело своё в ранах телесных. резать вдоль вены чуть ли не, чтобы потом бросить действо данное, от страха смерти действительной. и теперь альтернативной служит холод, даже больше её убивающий, и самокопания бесконечные. девушка комнату коммунальную в хрущёвке шаткой заняла, и теперь душится в сомнениях над решениями своими. — «может вернуться?» — «всё было не так уж и плохо». — «я не могу без него». но знает, что назад не пойдёт, и надо перетерпеть бурю эту, чтобы с душой спокойной жизнь заново начать.

так думала андрющенко.

но на самом деле, единственное, что изменилось существенно — волос цвет. отныне она по городу ходила с макушкой цвета угля, отчасти, чтобы тот не узнал среди толпы её. вот такой вот парадокс — лиза боится его, но с ним хочет быть как прежде, и при этом скрывается от мужчины силами всеми. чтобы тот не вернулся, и не разбил стены с усилиями огромными выстроенные. да по ночам без сна, ей слышался голос его наяву. с просьбами обратно вернуться, извиниться, поломанное исправить пока не поздно.

это было равносильно казни стулом электрическим.

тягостно и невыносимо.

а у лизы воля маленькая, но в кровь костяшки разодранные и клочки волос вырванные держаться помогают. но больше благодарности, оказать нужно, конечно же, нейролептикам верным. девушка их глотать может в количествах не совсем разумных, чтобы получить наконец-то таки освобождение от соблазнов нездоровых. они голоса в голове тревожащие приглушают, хоть и на час один, но всё же. и ради часа этого андрющенко наизнанку вывернуться готова. от плоти своей отказаться, из ума выйти окончательно, лишь бы получить минут шестьдесят тишины заслуженной. лиза не в силах работать на вакансии обыкновенной, ей мама с финансами помогает сквозь стыд её и отказ деньги предложенные принимать. — молчать! не знаю, зачем ты из новосибирска уехала, раз денег нема, но я твоя мать, а потому хочу тебе помочь. она не скажет никогда, что суммы, которую гульнар отправляла, не хватало даже на одну четверть оплаты за коммуналку. как и не скажет, что зарабатывает на жизнь себе не совсем честным способом. просто разговаривает с людьми нездоровыми, как и она сама, по телефону. слушает то, как они о приключениях своих рассказывают, получая за это гроши сущие. какие никакие, но деньги, выжить помогающие. в случае любом, это лучше, чем первое время после переезда сюда. во времена те, лиза просто на полу лежала чуть ли не бездыханно, сооружая кровать себе из одежды своей, умирая от холода квартирного мысленно. это потом она матрас чистый более менее найти смогла, и отрыть в секонде мебель за пару сотен. а тогда — она только и делала, что глотая таблетки, слушала споры людей в голове своей, желая разбить себе её об стенку бетонную.

в апатии и агонии, в воспоминаниях прошлого, так и лезущих в сознание поломанное.

—

лиза трясётся вся, когда маме с бабушкой о случившемся рассказывает.

первый обстрел.

первый в висок выстрел метафоричный.

первые смерти.

плачет, рыдает, бормоча, что умереть так не хочет. в день тот, психика её к чертям поломанная ломается ещё раз, напоминая, что сломанное можно сломить и сильнее. вечером они учатся от бомбёжки укрываться и падать на пол так, чтобы в живых остаться. девочка улыбается грустно. дома теплом веет, несмотря на то, что повод для объединения семейного не весёлый отнюдь. скоро, им предстоит на похороны первые отправится — под выстрелами первыми погиб ребёнок соседский. как раз тот, кого она за собой на клетку лестничную не унесла.

—

hikkan как думаешь, я стану популярнее если начну звать левых баб к себе на канал? ну, они же сиськами трясти умеют, вот и завлекут ко мне людей. или же начать снимать в подполье : ночные бабочки, маргиналы, торчи. как тебе идея?

hier_kommit _die _sonne

очень крутая, лёш.

пишет, сама за голову двумя руками хватаясь, от ракет к ним падающих укрываясь. а от слов о бабах левых щемит в груди неприятно. то ли от ревности, то ли от неприязни к женщинам полураздетым. к наготе у неё в общем то было отношение категоричное, а если дело касалось ещё и женщин, то пиши: «пропало». у андрющенко мозг насквозь мизогинией внутренней пропахший, а также слишком большая любовь к лёше из региона другого. такая, что может в зависимость нездоровую перерасти, но пока лизе дают любовь эту в ответ, то всё нормально. и не волнуют даже ракеты, дом её способные к чертям собачьим в щепки разнести. пока лизу любят, ей на всё равно, ведь это единственное, что девушке нужно так сильно.

—

—мама правда сказала, что мне это надо? — спрашивает, ручками стирая слёз полосы влажные. — конечно, она то и меня позвала к тебе, лиза. чтобы я помог тебе перерасти твою болезнь, и стать женщиной. девочка жмурится и кивает активно. всё, чтобы «женщиной стать». действия однотипные те же. пальцы, очерчивающие лоно её движениями круговыми.

—

— сука! дрянь! ты легла под него пока меня не было. так сдохни к хуям, шлюха! — мужчина гульнар трясёт будто куклу тряпичную, с силы всей колотя голову той об пол твёрдый. кровь женщины километрами разливается у ног лизиных. она стоит, статуей прикованная, под крики отца и бабушкины вопли истерические. слышит хрипы мамины, смотрит на тело уже мёртвого златомира, мысленно мать хороня уже. больше не плачет, ни издаёт ни звука, умирая внутри скоротечно.

—

руки жилистые бёдра её к себе тянут насмешливо.

он пьян, снова.

ширинку джинсов расстёгивает медленно, шепча губами одними: — оближи. — под гогот друзей своих громких. лиза не говорит ни слова, думая над тем, какую таблетку волшебную выпить, чтобы и об этом на утро забыть. и опять прижимает девушку к телу своему крепкому, мочку уха облизывая языком красным, вместе со стримом включённым. — скажи, ты ведь любишь таблеточки? — пальцем большим губу её вниз оттягивает, пилюлю неизвестную под язык кладя. — любишь. — не вопрос. утверждение. — а поцелуешься со мной под ней? и ответа не дожидаясь, языком в рот лезет, за ляжку щипая, чтобы рыжеволосая рот свой на обозрение всеобщее открыла широко. — ооо, горячо! — кричат мужики потные, из кружек, попивая спиртное своё крепкое, которые лиза помыла лишь полчаса назад,

—

ни секунды покоя в сознании своём. девушка всё глубже и глубже в себе замыкается. спит днями и ночами, в одеяле кутаясь, обрастая толстой бронёй недоверия и апатии. сбрасывает, кажется, килограммов пять, а со стороны все десять. от отражения собственного блевать хочется, потому что вот она — скелет живой. обтянутая кожей сухой и тонкой, с костями выпирающими, мышцами потерянными. у неё под глазами мешки огромные, а волосы в чёрный окрашенные, отросшие настолько, что андрющенко уже бросает попытки нелепые расчесать их. — «мальчишка». — шепчет ей его голос, проникая в мозга подкорки, пиля на части с жестокостью всей. — «посмотри, ты себя изуродовала. и что теперь делать будешь? да никто тебя такую не примет!» — на порезы шрамированные тычет, ногтями впиваясь в раны кровоточащие. и лиза плачет снова, потому что забыть не может, и потому что действительно безумна. думала, что в ремиссии уже, что помогли таблетки, но голоса внутри это не заглушает никак. плевать, они приходят к ней уже меньше значительно, а значит, это можно принять за знак хороший.

она хочет в это верить.

реальность душит, на кусочки режет, а спасением служит «работа» так называемая. ей страшно наедине с самой собой оставаться, и разговоры на просторах интернета о себе забыть позволяют. сосредоточиться на страданиях иных, упиваться тем, что ты решать что-то можешь. в своих проблемах, девушка беспомощна как никогда, а поглощая точно губка для мытья посуды, переживания людей незнакомых, она чувствует контроль. то, что есть в её силах изменить что-то. андрющенко может заставить их передумать петлю на шее от греха неочищенного завязать. может сделать так, чтобы они не совершали тот или иной поступок. или наоборот, сподвигнуть на него, как бы дико это не звучало.

и это её на плаву держит.

пеленой самообмана глаза ясные застилает, а кареглазая решает, что ей легче теперь. — «если бы». — ведь кроме этого в жизни темноволосой всё рутинно до боли. подъёмы в часы дня. приём пищи единственный — кофе с сахаром и молоком кружка, а также хлеб застарелый, который она никак есть закончить не может. одиночество поганое, отсутствие сил на помыться банальное. она себя топит в состоянии этом будто специально, и никак перестать не может. будто вызов бросила кому-то свыше — убить себя собственноручно. и, казалось, у неё это получилось на все сто баллов.

и вот снова лиза сбегает. возможно, от нового прилива паники или галлюцинаций, она уже этого не понимает. но девушка как никогда уверена, что и в этот раз бег ей поможет.

городом для укрытия становится

« санкт - петербург »

—

пощёчиной отрезвляющей начинают служить отёки в конечностях дикие. случается это резко, без предупреждений и предпосылок на это указывающих. она просто просыпается с одышкой дикой и потом по спине скользящим в одно утро прекрасное. бледная, синюшная, с волосами от пота влажными, и болью колющей в районе лопаток. девушка в уборную устремляется походкой хромающей, с чувством беспокойства подозрительного. включает быстро свет в комнате небольшой, в зеркало на себя взор бросая внимательный. и ужасается, ладонь свою ко рту прижимая, вскрик надрывистый сдерживая. нога правая под шортами пижамными опухла раза в два, играя на нервах её, явно на стороне выигрышной. у девушки паника со ступором смешанная. она не понимает, что делать с этим, и надо ли вообще предпринимать что либо. — «быть может, само пройдёт?» — как любили говорить мама с бабушкой, в любом случае удобном давая ей сироп жгучий от болезней всех. но нет. не выйдет так, и нужно как-то с проблемой этой бороться. темноволосая в интернете шарится, в поисках информации, что же с ногой отекшей делать, ведь на памяти её, у неё это в жизни происходит впервые. читает что-то про массажи, гольфы компрессионные, йогу и масло эфирное. — нет возможности финансировать. — бурчит недовольно, в дуге брови сгибая. а отёк то ноет, за волнения нити дёргает, лизу кошелёк свой опустошить вынуждая. за здоровье своё страшно очень, хоть оно и до этого было неважным — девушке просто только сейчас дали в спину удар, доказывая, что она дура полнейшая без мозгов, раз уж о себе не позаботилась заранее. бежит теперь по аптекам в поисках всего, что нужно. тратится, в долги перед квартиранткой влезая, с предлогом: — «потом доплачу!» и исчезает, потому что нихрена ей не помогают траты купленные. всё лишь хуже с неделями становится, а кареглазая уже в отчаянии волосы себе на голове вырывает. но ко врачам идти отказывается абсолютно, из раза в раз способы домашние на себе испытывая. — «когда я пошла обследоваться в последний раз, меня на месяц вырвали из реальности». нутром чувствует, что глупо это. но поделать не может ничего. ей до одури страшно. сильнее, чем утром себя в зеркале видеть.

опухшей и мертвенно бледной.

еле живой, на глазах как спичка потухающей.

за себя страх, состояния общего ухудшение, тошнота и усталость постоянная.

что делать дальше — непонятно совершенно, но имя её явно с книги жизни стереть хотят, предписав на странице противоположной рядышком.

—

утром этим в ней явно меняется что-то. внутри щёлкает. режим переключает. лиза будто рождается заново. дышать становится легче, а за спиной словно крылья ангельские вырастают. так хорошо, что плохо. её прямо на полу выворачивает. блюёт, за живот свой хватаясь от боли, и поражается тому, как всё быстро на сторону другую переметнулось. как всегда — получив надежды отголосок слабый, падает с небес на землю твёрдую, извергаясь в желчи своей же с кровью смешанной. глаза слезятся от горести тупой, а горло в огне жжётся. на корточках в поисках бумаги туалетной направляется, чтобы вытереть «недоразумение» утреннее. дрожит вся, в ознобе клетки пронзающем трясётся. а заторможенность сознания проку не даёт, мешая в квартире собственной ориентироваться. в ушах шум ужасный с болью головной наравне. у елизаветы всё таки получается вытереть рвоту свою туалеткой новой. и закончив пользоваться ею, бросает бумагу в пакет мусорный, что уже заполнен был до краёв. казалось, брюнетку отпустило наконец, и только чуть-чуть нога правая вместе с рукой онемели. — ничего, отлежала их, наверное. — плечами пожимает равнодушно, дыша учащённо. а после сгребает все отходы свои в один пакет единый, по пути натягивая галоши из материала полимерного. почему-то сейчас так и тянет на улицу — воздух вдохнуть грудью полной, и свободу жизни ощутить.

лиза слишком долго пролежала с оковами пленящими.

дверь квартиры открывает со скрипом глухим еле-еле, ведь из-за боли головной мир весь в колесо обозрения сплошное превращается, разрезая существование спокойное по кусочкам мелким. но не ступает за порог даже, как тут же лицом вниз падает, щеку рассекая в кровь.

—

зайдя в подъезд родимый, люся тут же ушами старыми улавливает звук падения чьего-то. и это настораживает её безумно. старушка на ногах негнущихся быстрее к источнику шума идёт, в руках морщинистых держа сумки с покупками из магазина продуктового. а когда видит, от шока готова навзничь опрокинуться. соседка новая, что тут пару месяцев всего, лицом к полу прислонившись лежит, хрипя неустанно и болезненно очень. бабуля перекрещивается тут же, бога моля о спасении скором, и набирает номер помощи скорой, шепча паническое: — господи, помоги ей.

—

— у девушки инсульт, быстро везём её в больницу. — сообщает парамедик холоднокровный, проверив состояние девушки пострадавшей за секунды считанные. вся бригада кивает словам его, вкалывая лизе укол специальный, чтобы боль преуменьшить существенно. и запускают сирен гул, газуя в место назначения операции срочной.

—

— доктор, у нас пациентка с инсультом! быстрее, что нам делать? — все в панике и волнении трясутся, ведь андрющенко подступившая ехала сюда уже как минут двадцать, и выдохлась порядком. тем временем док, на чьих плечах лежала вся успешность процедуры, окидывает её взором одним говоря уверенное: — выполняем тромбоэкстракцию. тромбоэкстракция - процедура удаления тромбов при инсульте, является наиболее эффективным способом лечения пациентов с ишемическим инсультом. это достаточно новый вид высокотехнологичной медицинской помощи.

—

девушку в операционную специализированную, оснащённую аппаратом рентгеновским на носилках вводят, наркоз вколов заранее. подносят под томографию компьютерную, чтобы понять, с каким участком работать нужно. а когда это выясняется, глав. врач при помощи персонала остального подвешивает катетеры специальные, и сам инструмент для захвата и удаления тромба к месту расположения его. далее идёт раскрытие корзинки сетчатой, и тромб внутри неё оказывается. после же, быстро выводит наружу тромб с корзинкой, оценивая общность русла сосудистого и степень его восстановления в них. — ну что, гаджиева, можно заканчивать? — тихий вопрос анестезиолога кроткой. а мишель колпак медицинский стягивает с волос густых, испарину со лба вытирая. — да.

—

не удивительно, что такое произошло с ней. после хоть крошечного глотка свежего воздуха свободы её настигал крах очередной, неминуемый. восстановление постепенное проходило как в тумане, из которого она только помнит блондинку странную, интересующуюся её состоянием. удивительно, но походу только из-за неё лиза начала поправляться. ей хотелось выразить девушке благодарность, но как только речь заходила о разговорах длительных, она сразу замолкала, не зная, что сказать. в любом случае, елизавета надеялась и на то, что она всё-таки вымолвила эти слова благодарности, и на то, что уж если и после такого ей удалось выжить, то значит это знак свыше, только не понятно какой.

—

— как ты поживала здесь, радость моя? — тянет улыбку широкую, на колено одно садясь. лиза смотрит же с придыханием, дрожью, ужасом и желанием то ли упасть перед ним в слезах, то ли предпринять попытку бессмысленную в рожу дать. — даже телефон свой разбила, ох... — наигранно сожалеюще вздыхает, собирая от сотового её остатки. сердце андрющенко вновь заныло протяжно, а коленки в судорогах затряслись неистовых. — совсем некому помочь тебе да? — взирает сверху вниз на брюнетку, губу нижнюю вперёд выпячивая издевательски. а она кивает, действительно перед ногами его падая, заливаясь плачем звонким. во всхлипах её умещаются вся та скорбь и раны душевные, что копятся у неё с рождения самого. вся жизнь лизина, сплошь кроваво красным на коже уязвимой выведенное слово «обида». и это девушка изменить не в силах уже. можно сказать, остановка конечная уже за нею приехала, а ремиссия долгосрочная слетела к чертям. она — всё та же шизофреничка, и была ею всегда. все те два года ремиссии — самовнушение и не более, ведь кареглазую никогда не переставали посещать картины ложные в голове включённой. андрющенко не смогла справиться с болезнью самостоятельно. девушка убежала, решив, что без него будет лучше.

— «как бы не так».

всё стало хуже вдвойне, и лучше бы темноволосая наручниками теми же к нему прикована оказалась, чем самой себе внушила, что способна сама жизнью своей управлять. — да, некому! нет никого, но чувство долга не покидает меня, я хочу помочь кому-то. но как, блять, оказать эту помощь если я больная сука?! — кричит надрывисто на улицу всю, пока на них уже люди первые коситься начинают. грудь ходуном ходит, а одышка распространяется по периметру всему болью резкой, не давая ни вздохнуть, ни выдохнуть свободна. лиза саму себя зарывала в унижение чёртово, и как же она по этому ощущению соскучилась всё таки. казалось, девушка опять от кого-то зависит. опять нужна кому-то до потери пульса. — малышка хочет домой? — спрашивает тихо, к груди своей прижимая, а кареглазая ногами дрожащими бёдра его обхватывает. — да, хочу... — слезами омывает костюм солидный, руками зарываясь в волосы русые. — я так люблю тебя... — искренне, из под дыха выпирающей правдой.

лиза впервые так сильно уверена в словах своих.

— пойдём к нам? — интонация на слове последнем, поцелуй в висок лёгкий, как раньше.

кивок.

и он на руках брюнетку несёт к квартире её, а та нарочно не спрашивает, откуда тот знает адрес её.