DNA-COUPLE - судьба всего за один клик и 9 долларов

Он шумный. Он слишком много говорит. Слишком много и слишком ярко. Настолько, что его голос затмевают восхищенными нотками даже двигающиеся объекты и Чжэнси трудно уследить за боевиком, который он только что притащил к Цзяню. А ведь фильм интересный. Там Дольф Лундгрен в своей лучшей форме гасит на ринге до кровавых соплей противника, который с ним и не сравнится. У Лундгрена серьезное лицо и устрашающе-четкие удары. У Цзяня лицо настолько расслабленное и одухотворённое, что Чжэнси невольно начинает ему завидовать. Тот точно обнюхался какой-нибудь волшебной пыли, существование которой правительство держит в строгом секрете и выдает её исключительно солнечным мальчикам с ангельскими улыбками — чтобы они такими всегда-всегда оставались. А ещё у Цзяня тема для разговора при боевике — ну пиздец. Он тараторит о любви. О большой и чистой. О такой, которую Чжэнси себе ещё даже ни разу не представлял — ему не зачем, у него ещё вся жизнь впереди. У него учеба. Подработка. А ещё — у него Цзянь. Цзянь — полнейшее недоразумение, но до того очаровательное, что оно стало для Чжэнси частью вот такой же неотъемлемой, как работа и учёба. Да и как было написано в его любимой книжке детства: мы в ответе за тех, кого приручили. Работа и учёба простилают дорогу к будущему. Цзянь вот тоже пытается, вскакивает резко на кровати и начинает судорожно что-то искать в её недрах, пока Чжэнси за его неуклюжими движениями наблюдает. Он почти фыркает от смеха, когда Цзянь скользит рукой под подушку и случайно проваливается под нее чуть не всем корпусом, выгибаясь так, как люди обычно гнуться вообще не должны. Что вообще-то подтверждает теорию Чжаня, о том, что Цзянь вовсе не человек, а какой-нибудь чудаковатый эльф, по ошибке избранный Валаром. И как это у эльфов во вселенной Толкиена принято: они часто веселы, но в них чувствуется скрытая грусть. Эту грусть густой липкой изморозью Чжэнси на себе ощущает чуть ли не каждый раз, когда Цзянь на него смотрит. Этой грустью пропитано всё: от его подушек с желтыми динозаврами, до кухни, где одиноко стоят всего две тарелки. Вторую Цзянь купил специально для Чжэнси. Эта грусть у него из неплотно закрытого крана по капле стекает в начищенную белую раковину. И со сливом у Цзяня что-то не так. Потому что слив не в канализацию уходит, а почему-то в самого Чжэнси. Куда-то совсем глубоко и прочно. Куда-то, где уже проржавело всё и жалобно скрежещет: ну помоги ты ему, эльфу этому неуклюжему. Ну сделай ты для него хоть что-нибудь, чтобы он лишь на минуту — на сраную минуту — о своей грусти, забыл. Пусть и не показывает он её — но она ж жрёт его заживо, как ты не видишь? Ах, видишь? Ах, кино вот ему притащил, чтобы развеселить? И как, получается? Чжэнси с этом нихрена не сечёт, но что-то сомневается. Кажется, нихуя у него не выходит. Не то фильм не тот подобрал, не то не те чипсы взял. Потому что фильм Цзянь не смотрит совсем, а чипсы хватает своими утонченными пальцами раз в полчаса, и то — по одной. А сейчас Цзянь вообще чёрт знает чем занимается. И эта возня, и вечный шум посреди фильма Чжэнси почему-то даже не напрягает. И он этому удивляется — Чжань ведь делает по серьезному абсолютно всё. Серьезно вычищает зубы сначала щеткой с термоядерно-мятной пастой, а потом и нитью. Серьезно пялится в экран старенького компьютера на работе, заполняя отчёты для менеджера. Серьезно готовится к каждой лекции. Серьезно смотрит фильмы — в тишине и при выключенном свете. Свет тут, хоть только от телевизора и исходит, а все равно кажется, что сюда через все щели, окна, через прорези паркета на полу — продирается солнце, пытаясь прогнать ту грусть, которая в квартире поселилась. Искрится и концентрирует свои лучи на Цзяне, который неловко убирая волосы с лица, наконец находит то, что искал. В его руках победно покоится телефон с покоцанным корпусом, точно Цзянь постоянно его роняет и экраном, где уже видны мелкие трещины по бокам. Тот усиленно что-то выискивает, мажет пальцами по сенсору, кажется, забывая о существовании Чжэнси, и старается настолько, что даже нижнюю губу закусывает. А потом неожиданно резко поворачивает экран, чтобы Чжаню что-то показать. Прямо посреди трещин улыбается ослепительно белозубой улыбкой девчонка с афро прической, прям, как в семидесятых. У неё кожа темная, а улыбка до того светлая и открытая, что Чжэнси тут же называет её про себя одуванчиком. И это, скорее, даже не из-за пышных завитков волос, которые обрамляют кругом её голову. — Это Таиша. — Цзянь улыбается. Улыбается странно как-то. Непривычно он, сссука, улыбается. Вроде девчонку показывает. А кажется, что посмертную фотку своей любимой собаки. Поэтому и улыбка у него трескается разломами печали. Тихой такой вроде, Цзянь же о ней не говорит. Громкой такой, мать его, что Чжэнси хочется зажать ему рот пересохшей ладонью, чтобы не улыбался он так громко и больно. Вот с таким отчаянием. Вот так сокрушенно. Вот с такой скорбью. И всем этим топит самого Чжэнси. Топит настолько уловимо, что голос его тут же сиплым становится. Топит настолько, что хочется открыть все окна настежь, чтобы хоть тысячная доля частиц кислорода сюда попала. Чтобы ветер ураганный поднялся и стёр с лица Цзяня это. Чжань глаза прикрывает на секунду, стараясь на него не смотреть. Стараясь смотреть на экран, где девчонка симпатичная и трещины. Да что ж ты блядь… Трещины эти похожи на те, что губы Цзяня сейчас разламывают. Чжэнси пытается переключиться, задаёт вопрос севшим голосом: — И Таиша это? — и брови в наигранном интересе приподнимает. Потому что интересно ему не кто она такая. Чжэнси вообще поебать на фотку. На девчонку. Чжэнси почему-то не поебать на Цзяня. Чжэнси почему-то напрягает его состояние. Чжэнси напрягает тем, как Цзяня на глазах ломает. Чжэнси напрягает тем, как Цзянь профессионально и быстро собирает себя обратно и делает вид — хуёво, конечно, но он ведь изо всех сил старается — что всё у него заебись. Цзянь проходится неуверенно пятерней по волосам, зачесывая их назад, выдыхает как-то слишком уж тяжко, и не поднимая на Чжэнси глаз, словно бы отрепетировано, но один хер фальшиво, весело сообщает: — Это моя ДНК пара. Она из Америки. Красивая, правда? Он спрашивает. Спрашивает, потому что, как кажется Чжэнси — сам нихрена в это не верит. Не то, в то, что девчонка красивая. Не то, в то, что это действительно его ДНК пара. Цзянь даже голову склоняет на бок, словно пытается её с другого ракурса разглядеть. Увидеть в ней то, что должно — обязано — его притягивать. Да так и остаётся сидеть, со свисшей на бок головой, как тряпичная кукла, которую швырнули на полку неаккуратно. И не говорит больше ничего. Его точно от сети отключили или батарейки вынули из-за непригодности, потому что те уже оплавились щелочью внутри. И он застыл. Поэтому говорить приходится Чжэнси: — Экзотичная это уж точно. — он хмурится на фотографию. Таких девушек он только в фильмах видел. — Похожа на одуванчик. — он трёт переносицу задумчиво, пытаясь уловить глаза Цзяня, который до сих пор пустым взглядом пялится на экран, и понимая, что ничерта сейчас от И не добьётся, спрашивает. — Так ты тоже во всё это влез, да? И касается его плеча. Ну так, по-дружески, как делает это обычно, стоит Цзяню подвиснуть, как старому компу, которому нужен хороший шлепок, чтобы тот снова работать начал. Шлёпать Цзяня было бы странно, да и место шлепка для Чжэнси определить нереально трудно. Поэтому ему остаётся только плечо. Плечо хрупкое, обтянутое тканью старой выцветшей футболки, через которую проглядываются очертания костей. Такие футболки изящные эльфы не носят. А может и наоборот — Толкиен там что-то напутал с описанием, потому что Цзяня просто в этой футболке ещё не видел. Толкиен многое потерял. И от прикосновения Цзяня словно током шарахает. Шарахает так, что тот вздрагивает резко, моргает часто-часто и дышит сбито. Тут же это прикосновение рукой затирает, словно Чжэнси его действительно ударил, а не коснулся. И Чжань понять не может: почему? Почему, когда остальные его трогают — Цзяню начхать. Цзянь с удовольствием под те, чужие, прикосновения тянется, как изголодавшаяся по ласке псина. А с Чжэнси наоборот всё. Стоит только прикоснуться, как Цзянь едва не шипит и отходит подальше. Не отходит даже — его нахер отшвыривает. То в людей, то в стены, то в стенды с продуктами. Это иногда напоминает игру с магнитами — две одинаковые полярности просто отторгают друг друга. Чжэнси смотрит на него, как на ненормального. Цзянь смотрит так, словно перед Чжанем за всё своё существует извиняется. А потом головой встряхивает, словно от мыслей, грызущих острыми зубами черепушку избавляется и снова начинает тараторить, будто Чжэнси его подгоняет: — Ну-у-у, у меня были свои причины. — и снова он неуверенно плечами пожимает. — Собственные. — кривится так, словно ему в рот засунули сочную дольку лайма. Морщится от этого и сам Чжэнси, выслушивая Цзяня дальше. — Личные. — Цзянь почесывает кончиком аккуратного ногтя нос. И Чжэнси тут же вспоминает, что читал вот совсем недавно о том, что это признак лжи. Да и голос Цзяня здорово выдает. — Типа — без этого было вообще никак. Чжэнси глаза закатывает на это всё. Боже, блядь — Цзянь, видно, опять впутался в какое-то дерьмо, о котором Чжаню рассказывать не будет до тех пор, пока это дерьмо не перерастет в тотальный пиздец. Он качает головой осуждающе, руки на груди скрещивает: — Хах, Цзянь. В двадцать три года — и вообще никак? Цзянь зачем-то тянет футболку вверх, в явном желании закрыть ею себе лицо, натянуть так, чтобы даже волос видно не было, но улавливая угрюмый взгляд Чжэнси, передумывает. Закусывает шов и совсем по-идиотски смотрится в этой полутьме, на фоне шума фильма и кроваво-красных всплесков кадров. Совсем как ребенок нашкодивший. — Ты не поймёшь. — Цзянь терзает футболку зубами, при этом умудряясь говорить. Выпускает ее наконец, оставляя на шве еле видное пятно от слюны. И вещает уже искренним шепотом, чуть даже к Чжэнси придвигаясь. — Но перед своей смертью я обязательно тебе сообщу причину. — кивает важно. — Настоящую. — прижимает в абсолютной невинности палец к губам. — И я даже не уверен, что она тебе понравится. А вот в том, что ты приблизишь мою кончину, душа меня подушкой — уверен на все сто. Поэтому, когда придёшь со мной попрощаться, когда я буду умирать, умоляю, не бери с собой никаких подушек. И от этой невинности в его взгляде несёт чем-то совсем другим. Почти опасным. Почти ядерным — убить этой радиацией может за считанные секунды. Почти правдой, до которой Чжэнси пока так и не докопался, и теперь не уверен хочет ли он эту правду знать. Его ж сожжёт нахуй в радиационный пепел. А потом, этот пепел плотно прикроют толстыми бетонными стенами и запретят подходить к месту его гибели на многие километры. И Чжэнси сейчас сам не понимает к кому обращаться — к Цзяню, или уже к самому себе: — Ты всегда всё утрируешь. Цзянь отрицательно мотает головой. Настолько он не признает это, что его волосы разлетаются солнечными лучиками, а руками он машет так, словно убедить пытается не Чжэнси, а строго судью, который ему вменяет пожизненное, если тот сейчас не оправдается. Вот Цзянь и оправдывается: — Уж поверь, в этом я не утрирую. — хмурится, что на него совсем не похоже. И говорит это настолько серьезно, что Чжэнси тут же хочется пощупать его лоб рукой, вдруг жар у пацана. Вдруг у пацана лихорадка и он сейчас не в себе. — Так просто будет лучше. Для меня, для… — Цзянь запинается на слове. Запинается, облизывает нервно губы, усмехается печально, словно хотел что-то важное сказать. Для себя важное. Для Чжэнси важное. Но останавливает себя, и выдыхает. — Для всех лучше будет. Чжэнси и в это не верит. Чушь. Ложь от лица того, кто лгать вообще не умеет. Не научили его. Эльфы на такое не способны. А этот — так тем более. — Ну и что, вы действительно совпадаете на полную, как и пишут в отзывах? — Чжэнси отклоняется назад, краем глаза замечая, как фильм закончился и на экране теперь титры бегут. — Наверное. — Цзянь мнётся, заламывая себе пальцы, которые хочется от его железной хватки тут же освободить: ну что ж ты делаешь, дибил, а? Сломаешь ведь. А они у тебя красивые ведь. Перестань. Меня, блядь, испытывать уже перестань. Но ни слова не говоря, Чжань лишь слушать продолжает. — Я не знаю. — Цзянь поджимает губы, а потом пересказывает всё, что о ней успел узанть. — Мы общаемся с ней месяц и она очаровательная. Любит животных, подрабатывает в ветеринарной клинике и постоянно закидывает меня фотками со спасенными щенками и котятами, которых она держит на руках. А ещё она любит готовить. Как это у них там называется… Джамбалайя и гамбо. В душе не ебу как оно на вкус, но выглядит потрясно, ща покажу. — и показывает он почему-то трясущимися руками какую-то тошнотворную бурду, вместо еды. — Таиша говорит, что это «блюзовая» кухня и её семья готовит это на блюзовые и джазовые фестивали. И Чжэнси не может себя остановить, спрашивает, прищуриваясь: — То есть, ты знаешь о ней настолько много, но не знаешь нравится ли она тебе? И вопрос этот Цзяня в расплох застаёт. Вопрос этот с лица Цзяня уродливыми пластами снимает его маску, которую он всё это время старательно на себе склеивал. Она рушится основательно, когда Цзянь рот приоткрывает, чтобы ответить, а потом молчит. Молчит сложно так. Молчит хмуро так. И так же сложно ему говорить даётся — медленно и неуверенно: — Нравится конечно. — он в подтверждение даже головой, как болванчик кивает. Только вот этот кивок больше похож, на то, что ему там позвонки к хуям переломали и голову Цзянь удерживать уже не в состоянии. — Нравится она мне. — он кулаки от напряга сжимает и уже цедит по слогам. — Нра-вит-ся. — убеждает, видно, себя. И чуть расслабляется, расправляет пальцы, опускает устало плечи и кивает беспомощно — Нравится, ага. Очень. — и улыбается слабо так и убито, когда на Чжэнси глаза поднимает. — И тебе твоя пара обязательно понравится, вот увидишь. Цзянь обещает. Обещает то, чего сам на себе ещё не испробовал. Да он из себя это «нравится» кое-как словами выхаркал. Выдрал из нутра то, чего в нем и не было никогда. Глупый, глупый эльф. Чжэнси думает, что в следующий раз притащит ему комедию, над которой они будут ржать, как обезумевшие. Чтобы смехом Цзяня все стены звенели. Чтобы его искренними улыбками вся одежда нахер пропахла, хуже, чем табаком в закрытом помещении. Чтобы он вот таким больше не был. Думает, что нельзя его одного в таком состоянии оставлять, но у него сегодня намечен семей ужин, который отменить нельзя. Там все соберутся. А Чжэнси слишком серьёзный, для того, чтобы свои планы менять даже ради страдающих эльфов. Он встаёт с кровати, отряхивает джинсы от крошек и зачем-то тянется к волосам Цзяня. А Цзянь зачем-то позволяет ему до себя дотронуться. Зарыться пальцами в невероятно мягкие волосы, которые нежным шелком ласкают кожу. И говорит ему то, что сказал бы сам себе: — Всё будет хорошо. А ещё: — Я завтра нам комедию принесу. И: — И пиво. И теперь видит, что Цзянь улыбается. Нормально улыбается. Как всегда. Как Чжэнси привык. Так, что само солнце от зависти может закатиться за горизонт и никогда оттуда уже не показываться. Два светила для земли — это слишком уж много. Одного Цзяня тут будет вполне достаточно. И идёт в родительский дом Чжэнси уже без той тяжести, которая давила на него изнутри. Хотя знает — её остатки многотонным волнами сейчас рвутся о ребра. Но завтра ведь будет новый день. Новая улыбка от Цзяня. И новая комедия. Завтра всё уже будет… Чжэнси останавливается посреди тротуара резко, когда из мыслей его выдергивает визг тормозов и глухой звук удара. Удара короткого, но настолько устрашающего, что у Чжэнси почему-то подкашиваются ноги. Ему приходится прислониться плечом к ближайшей стене мелкого магазинчика, куда обычно забегают школьники, чтобы накупить себе сладостей. Он хмурится, смотрит вперёд, на дорогу, где первое, что выхватывает взгляд — черные, как смоль следы от стертых об асфальт шин. Чуть дальше белая машина со смятыми бампером и в труху разнесённым лобовым. А перед ней… Перед ней девушка, которая не шевелится. Не стонет даже. Возможно — не дышит. Да и сам Чжэнси почему-то перестает дышать. Всё тело ломит, словно это его только что сбили и переломали каждую кость. Он телефон судорожно из кармана вынимает и набирает Цзяню сообщение: «сегодня никуда из дома не выходи.» Сам не понимает зачем это сделал. Сам не понимает зачем Цзяня даже не попросил об этом, а приказал. Сам не понимает почему его так выламывает, стоит только взгляд поднять на девушку, около которой уже собрались люди. Они копошатся там толпой, как муравьи, кричат о чем-то и сразу трое вызывают скорую. Но для Чжэнси всё и так понятно — с неё ботинки слетели, её вывернуло так, что позвонок должно быть, перебит в нескольких местах разом, у неё из-под куртки кровь ручьями. Она всё уже. Она уже мертва. И чувство беспокойства охватывает Чжэнси сильнее, когда проходящая мимо женщина, шепчет, прикрывая с ужасом рот и горько качая головой: — О, великий Цай Шень, как же кому-то не повезёт, если эта бедная девушка была чьей-то парой.