Изгои

      Клаудиа провела пальцами по ручке кресла. Резьба на подлокотнике изображала мифическое существо: змеиное тело, человеческое лицо, пасть распахнута, клыки выставлены напоказ. Она задержала взгляд.       «Мифическое, — мысленно усмехнулась Клаудиа. — Как же».       Трость перекочевала из одной руки в другую. Холодный металл, привычный вес. Она встала — и с колен вниз по ступеням пьедестала потёк подол нежно-голубого атласного платья. Она помедлила ровно секунду, затем размахнулась и с полуоборота влепила тяжёлым набалдашником трости прямо в открытую пасть резного чудовища. Кресло загудело, эхо взлетело под купол зала и долго катилось, дрожа. Подлокотник остался цел. Клаудиа улыбнулась — медленно, растягивая пухлые губы; между ними мелькнули маленькие, аккуратные клыки. Она позвонила в колокольчик.       — Фарида, — мелодично произнесла она, — сообщи членам Совета, что сегодня объявляется неплановый сбор.       Рыжеволосая девушка склонила голову и исчезла.       Клаудиа повернулась к большому напольному зеркалу. Белоснежная кожа, лазурь ткани, молочно-белые волосы, собранные в мягкий хвост. Несколько прядей обрамляли лицо, делая его почти невинным.       Она обожала выглядеть так — элегантно, нежно, безупречно. Настоящая сила не должна орать. Она должна улыбаться. Клаудиа подмигнула отражению. Под пушистыми белыми ресницами глаза отливали красным.       Когда зал опустел, она прошуршала тканями и остановилась в углу, где тень прятала узкий стол. Села, зажгла свечу. Свет вырвал из темноты лицо мужчины.       Он сидел неподвижно. Тёмные волосы слиплись, короткая борода была испачкана чем-то ржаво-бурым. Запах стоял соответствующий. Его глаза блеснули зло и устало.       Клаудиа сцепила пальцы, положила на них подбородок. Она была слишком хорошим политиком, чтобы показать отвращение.       — Ну что, Охотник, — мягко сказала она. — Будем договариваться? Что я могу тебе предложить за детей? ***       За столом было тихо — редкое, воспитанное многолюдие. Клаудиа вновь подумала, насколько интеллигентно сейчас ведут себя её сородичи.       Это и было признаком элиты. Молчаливость. Собранность. Организованность.       Холодное достоинство. Прозрачная кожа. Белые волосы. Серо-красные глаза, в которых не отражается солнце.       Когда-то людей без меланина боялись и убивали: рвали на части, делали из них амулеты. Теперь малахов тоже боялись... Но убивали редко.       Генетические уникумы не зря стали элитой — всё как и должно быть.       Жаль только, что их не становилось больше: малахов почти не тянуло к «пятнистым», «грязным», испорченным меланином. Фертильность была очень низкой.       Забавно, что сама Клаудиа с трудом вписывалась в образ идеального малаха — по части вкусов и тяге к "нечистым".       Но это были её маленькие слабости. А зачем ещё нужна власть, если не для того, чтобы прикрывать ею свою ванну с грязью? Или с кровью. Это в кулуарах она титулу не соответствовала.       В моей норе — мои нормы.       Зато здесь — здесь они все подчинялись. Мужи и дамы, исполненные достоинства, несколько лет кряду исполняли её приказы и прихоти.       Иногда Клаудиа ловила себя на вопросе: получила ли она власть потому, что не соблюдала кодекс безупречного малаха? Или власть дала ей право забросить эту скучную этику?       Вопрос был опасно важным.       — Собратья, — начала она, спрятав руки под стол и лениво постукивая пальцами по подлокотникам, — мы собрались сегодня, чтобы обсудить два важных вопроса.       Она скользнула взглядом по рукам Совета. Все держали их на виду. Прозрачная кожа, розоватая от сосудов. И только у Кая тело было испорчено чёрными узорами татуировок. Опасный и неприятный сукин сын.       Волосы у всех — от серебра до желтизны.       У Клаудии — идеальный молочный цвет.       Она любовалась этой чистотой. И почти смеялась, думая о том, что собирается делать вечером. Снова.       Никто за столом не шевелился, даже почти не моргал. Такие же нерушимые и зловещие, как змеелюди на её кресле. Слишком похожие на мёртвую рать. Слишком живые на самом деле.       — Мы получили послание от Лиги, — продолжила Клаудиа. — Можно сказать, эпохальное. Святые предлагают нам выдвинуть кандидатуру, чтобы представлять интересы Общины в Лиге.       Тишина треснула.       Заговорили. Улыбались.       Жан-Батист, с морщинами такими глубокими, что они казались нарисованными на его лице, поднял руку, приглушая овации.       — Новость впечатляет. Чем мы обязаны такой щедрости, что они наконец-то решились подпустить нас к власти?       Клаудиа улыбнулась про себя. Вот и первый кандидат-самовыдвиженец. Самцы и власть — классика.       — Трудно судить однозначно, Жан-Батист, — сухо проговорила она, но смотрела совсем не в лицо вопрошающего. Она охватывала взглядом всех остальных. Вгрызалась в лица членов совета, вычитывая их настроения и чувства.       Альма, ветхая как пергаментный свиток, и злобная, как акула, улыбалась. Александр, ухоженный и зрелый эрудит, задумчиво опустил голову. Ив, наиболее похожий на сладкого добряка, но наименее походящий на него в поведении, застыл без движения и ловил каждое слово Клаудии. Кай, самый молодой после Клаудии член совета, смотрел на нее расслабленно, из-под полуприкрытых глаз, подведенных татуировкой, и потому слишком выразительных. Опасный и неприятный сукин сын.       Остальные переглядывались или вели тихую беседу. Новость всколыхнула. Клаудиа знала — она объявила гражданскую войну.       — Частично мы связываем такое решение Лиги с публикацией философского трактата нашей уважаемой Ианны анг’Розе. Этот литературный труд рассмотрели на заседании Лиги: мысли в нем были признаны становлением идеологии. Трактат сыграл роль основы культуры и религии нашей общины: очевидно, что имея стойкую философию, наша Община может претендовать на место в Лиге. Это одно из объяснений.       — А второе, — Жан-Батисту, казалось, совсем не мешает отсутствие внимания Клаудии к своей персоне, он говорил звучно и чуть насмешливо, — это скорое завершение строительства нашей ekklesia.       Альма вклинилась своим глубоким голосом:       — Теперь мы община, которая ведет оседлый образ жизни и исповедует свою собственную религию, и даже построила свою, так сказать… церковь. Имеем право на регистрацию и отстаивание прав своей конфессии? — Альма спотыкалась в фразе, сдерживая смех, и последнее слово она выплюнула, как ругательство. — Какой дальновидный поступок, милая Клаудиа, вы соорудили этот убогий храм, чтобы выбить для нас место. Под солнцем, которое мы ненавидим, среди существ, которых считаем ничтожествами. Волшебно!       Она еще какое-то время хрипло смеялась. Несколько молодых дам, сидящих по разные стороны от Альмы, тоже улыбались. Клаудиа внимательно их осмотрела, запоминая всех. Постепенно смех утих, улыбки исчезли.       Клаудиа представила, как своей тяжелой тростью с набалдашником с размаху ударяет в открытый рот Альмы. Звук вышел бы гораздо приятнее, чем от соприкосновения с бездушным металлом.       Она вынула руки из-под стола, расправила белоснежные пряди волос, прикрывающих ее локти, и спокойно продолжила:       — Итак, — спокойно продолжила она, — нам нужно определить день выборов. Эклезия даст нам пространство для собрания и голосования.       — А вы-то, дорогая Клаудиа, — прошелестел вкрадчиво Ив, встряхнув своей растрепанной чуть-чуть желтоватой шевелюрой, — как глава общины, чью кандидатуру выдвигать будете? Кого предложите?       Клаудиа посмотрела в его зеркальные глаза. Ей приносили несколько раз компромат на него, обвинения в несанкционированных убийствах, запугивании и садизме. Удивительно, что такие очевидные компроматы приносили в основном на него. Все остальные присутствующие тоже не ангелы. Но оставались «информационно чистыми». О чем это говорило? О наглости Ива или о его неосмотрительности?       Клаудиа улыбнулась:       — Себя.       Впервые в истории Лиги выдвинуть женскую кандидатуру? Это шутка или безумие?       Совет зашуршал. Кай улыбнулся. Жан-Батист поднялся:       — Ваша дерзость уступает лишь вашей красоте.       «Старик решил, что подо мной уже рухнуло кресло. Ну-ну…»       Клаудиа лучезарно улыбнулась:       — Есть еще одна новость, которую нужно обсудить на Совете, не уходите, Жан-Батист.       Тишина.       — Наша община давно не расширялась. Мы существа современные и поддерживаем мир и порядок в глобальном обществе... Тем не менее, разменная монета эволюции — это не благо отдельных членов общины. Но количество генов, которые переживут завтрашний день и дадут потомство. Знаю, это неудобная тема. Потому вы отводите взгляд. Собственно, этот вопрос — основная причина, почему сегодня собрание проводится в полной секретности. Так вот…       Клаудиа сделала паузу, мягко облизнула губы:       — У меня есть для вас сюрприз. Это девять человеческих детей, спрятанных в надежном месте, и убранных из всех статистических ведомостей человеческого вида. Мертвые души. Достаточно юные, чтобы стать новыми членами нашей общины, и достаточно зрелые, чтобы пережить трансформацию…       За столом произошла смена режима. Из расслабленных скучающих политиков вдруг выглянули совсем другие существа. Ив промокнул рукавом сухой рот. Малахи показали зубы — кто в улыбке, кто в оскале. Женщины подались вперед.       Клаудиу заулыбалась. Вот такими она их любила: хищными, настоящими. Вот, за что она боролась: за право на существование собратьев, которые в погоне за человеческим лоском не потеряли своих инстинктов. Кто-то из гостей шумно сглотнул.       «Проголодались, дорогие», — подумала Клаудиа злорадно. Но ее рот тоже предательски наполнился слюной. Как же долго она не имела возможности вспороть клыками человеческую кожу?"