Изгои

      Салим списывал мудреные слова из книги. Текст был заковыристый, вязкий, и его глубинная суть постоянно ускользала, как мыло из мокрых пальцев. Значит, проще переписать: понять можно и потом, если доживёшь и не свихнёшься. Глаза слипались. То ли от бесконечных повторов в церковном писании, то ли от того, что ночью он опять толком не спал. Сновидения мучили. Проще было вообще не ложиться, чем просыпаться каждый час в липком, потном аду.       Падре молился. Когда падре был в медитации молитвы, его можно было даже пнуть, и он бы не отреагировал. Ну, «наверное», можно было бы. Конечно, тот, кто решился бы его пнуть, вряд ли досчитался бы впоследствии ног.       Салим почесал ручкой-пером за ухом и с охотой зевнул. Тот, кто не знал священника, мог бы сейчас подумать, что тот просто спит: он сидел на кушетке, спокойно раскинув руки, закрыв глаза и слегка повернув голову. Единственное, что было неестественным в этой «спящей» позе, это абсолютно ровная спина. Притом, что ни на что сзади священник не опирался. Салим давно привык к таким медитативным состояниям своего наставника, но иногда его такая поза Падре все же интриговала, даже пугала. Будто человеческое чучело, насаженное на древко.       Пламя свечей задрожало. На улице холодало. Видимо, разгуляется вьюга.       Салим опустил голову и продолжил переписывать текст.       Слова, которые он читал, перестали казаться наполненными логикой: «Творчество человека превращается в бого-сотворчество тогда»…       В голове Салима слова перемешивались и наползали одно на другое, не складывались в логичную цеочку. Салим услышал шорох за стеной ризницы. Поднялся и прошел в импровизированный неф, зал для молитв и мероприятий.       У алтаря горели свечи. Кто-то стоял спиной к ризнице.       — Доброй ночи, — откашлявшись, выдавил Салим. "Как она сюда вошла посреди ночи?.." — Чем вам помочь? Человек, скорее женщина, остался стоять недвижимо, ссутулившись. «Плачет?» — мелькнуло в голове парня, и он, чуть помедлив, сделал шаг к прихожанке.       — Что у вас случилось? — мягко произнес он.       И в это мгновение одновременно произошли две вещи: женщина обернулась и с грохотом распахнулось окно церкви, перевернув вазу с засохшими цветами. Салим ловил ртом колючий морозный воздух и не отрываясь смотрел на существо перед ним. У женщины, вернее у существа, не было глаз. Только огромный зубастый растянутый рот, который шевелился, беззвучно произнося слова.       Из окна влетали снежные вихри. Женщина подняла руки к своему лицу, стала ощупывать его, как в поисках глаз. Салим пытался двинуться к вазе с мечами или хотя бы сделать шаг, открыть рот, но тело окутал тягучий кисель. Салим не мог вспомнить, что где-нибудь читал об этом виде существ. Но все же женщина без глаз казалась ему очень знакомой. Салим попробовал закричать. Ветер ворвался в окно и одним порывом перевернул вазу с мечами-крестами у алтаря. Зазвенел металл.       — Чтозанахуй! — одним словом выдохнул Салим, и вдруг обрел и возможность двигаться, и слух. Он схватил руки странного существа, и с силой отдернул их от ее лица. Существо пронзительно захохотало и… распахнулось в руках Салима, как старое пальто. Салим в ужасе отпрыгнул. Из-под раскрытых «лепестков» человеческого кокона стал сыпаться мусор и детские куклы-пупсы.       Салим сделал шаг назад.       И с криком проснулся возле стола ризницы. По его телу струился пот.       Салим поднялся и побрел к столу с напитками. Дрожащей рукой налил немного виноградного сока. Сделал глоток, расслабил плечи… и подскочил от звука голоса падре.       — Салим, скажи мне, что за татуировки на теле у нашей Юны?..       Салим проглотил огромный ком в горле, сделал пару вздохов. Голос Падре, спокойный и звучный, возвращал миру ясность и чистоту, отгонял ночные кошмары.       — Я… не обращал внимания на них, падре. А что?       — Ты хорошо себя чувствуешь? Ты напряжен.       — Да, падре, просто задремал в неудобной позе.       — Эти татуировки. Я заметил их вчера, когда осматривал ее после нападения. И они показались мне смутно знакомыми, как будто какая-то символика.       — Даже не знаю. Просто абстракция. Не удивлюсь, если на ее теле проступают все те бредовые мысли, которые роятся в ее беспокойной голове.       — А ты дело говоришь, мой мальчик… У тебя задание.       — Какое именно?       — Выяснить, что за татуировки нанесены на ее тело. Где и кем. И… пожалуй, я бы хотел на них посмотреть.       Салим нахмурился. И молча смотрел, как падре, не спеша, снимает свою одежду.       Он не знал, что отвечать и что стоит думать. Решения падре не обсуждались, никто не объяснял ни причины, ни последствия его поступков. Хотя, Салим знал по опыту, у его поступков обычно оказывались веские причины.       — Перерисуй их для меня, Салим. Но так, чтобы это не вызвало лишних разговоров.       — Как это возможно? У Юны татуировки… везде.       — Это возможно, Салим. Юна тебе нравится. Она… всем нравится. Вот и заслужишь ее доверие. Потому что если я сам возьмусь за этот вопрос, она испугается. Она и так не слишком расслаблена со мной.       Падре взял с полки книгу, прошел к столу, Салим молча собрал свои записи и вышел из ризницы. В нефе царил мрак. Салим сглотнул, на секунду снова оказавшись во власти своего кошмара, потом расправил плечи, взял из вазы один меч. Еще не так поздно — можно немного потренироваться. ***       В столовой было слабое освещение. На столе зажгли газовые светильники: свет от фитилей отбрасывал на стены пляшущие тени. Лица скучающей молодежи здесь казались более таинственными, а разговоры — исполненными особым значением. Потому стажеры любили собираться здесь вечерами. Возле стола их было двое: Павел закинул стройные ноги на стол, шевелил ступнями, танцуя. Юна с любовью точила тесак: медленно провела еще раз каменным бруском по лезвию тесака, протерла металлическую пыль тряпочкой. Из соседней комнаты, тренировочного зала, который Павел шутя называл «трапезная», доносился звон клинков. Павел жевал огурец и разглагольствовал.       — Так вот... С одной стороны, куча религий создаёт пантеоны богов, которые не могут ужиться, потому что толпятся в одном пространстве. С другой — несколько идеологий с единым богом держат в руках всю политическую власть и уверяют, что дают свободу мировоззрения. Кормят политеистов яблоками доверия, ведь проще дать удила послушной и сытой лошади. А потом — хрясь — и на колбасу!       — Павел, не нуди. Сходи с этим к падре — он будет счастлив, — лениво сказала Юна.       — А! У него нет на разговоры времени, а от очередной пламенной проповеди я и блевануть могу. Буду молчать из солидарности с лошадками, которых уже воротит от сладких яблок, но которым ничего другого и не предлагают.       — Само собой, себя ты относишь к свободолюбивым диким мустангам?       Павел улыбнулся Юне, его разрисованная физиономия приобрела лукавое выражение. Его лицо было украшено татуировками от внешних уголков глаз к вискам. Волосы закручены в жгуты, перетянутые золотыми кольцами. Большинство стажеров терпеть не могли его надменную осанку, яркие акценты в образе, гордо выпяченную нижнюю губу. Юна же находила их милыми.       — Ну, расскажи, как поживает наш уважаемый тиран? Теперь он твой господин, да? — Павел многозначительно подвигал бровями. И покосился на тренировочный зал, когда стих звук клинков.       — Не представляю, как он поживает. И он мне — никто. А спас меня Салим, падре же только философствовал. Сказал, кстати, что у него пост, и при этом хлестал вино. Что ж за пост такой.       — Воздержание, — в столовую из «трапезной» с грацией танцора вошел Салим и сразу вклинился в беседу.       «Подслушивал, бастард», — подумала Юна.       За ним шла Астория, подруга Юны, сматывала с рук тренировочные бинты.       Ее любимым оружием были «нэко-тэ», «кошачьи лапы» из твердого сплава. Для простых тренировок Асти надевала легкие «сюко», перчатки-коготки. Но для тренировок против хорошо вооруженного противника (а Салима с мечом можно было назвать именно так) тэкко-каги, тяжелые и длинные «медвежьи когти», которые крепились на внешнюю сторону кисти и были более опасны, чем кинжалы. Под тяжелые браслеты Асти наматывала тренировочные бинты хитрым способом, который защищали ее руки от растираний.       Несмотря на эти ухищрения, руки Асти обычно выглядели устрашающе, с них не сходили синяки и ссадины. Тем не менее, она всегда пользовалась популярностью у парней: не так благодаря телосложению и улыбке, как похуистичной харизме.       Иногда для моно-тренировок с манекенами Асти использовала устрашающий багнак. Павел называл его «кастет наоборот». Багнак относился к «скрытому» оружию японского происхождения. С тыльной стороны ладони ничего не было видно, кроме двух массивных металлических колец на указательном пальце и мизинце; в ладони между этими кольцами лежала полоска стали, на которой крепились три-четыре «когтя», достаточно тонкие, чтобы спрятаться между пальцев полусжатой руки, но достаточно длинные, чтобы складываться вдоль предплечья.       Как объясняла Асти, нападение таким оружием могло начинаться (собственно, и заканчиваться) с резкого распарывания живота противника. Юна не была уверена, насколько такая штука была бы эффективной против агрессивно настроенного оборотня или беззвучного, но против человека точно бы сгодилась.       Павел взглянул на Асти, когда девушка распустила светлые тяжелые волосы — и вмиг проглотил остаток огурца. Юна усмехнулась.       Салим и Асти упали на стулья возле стола. Плечи Салима блестели от пота, на Асти была такая мокрая футболка, что, казалось, она попала под дождь. Выглядели они оба замечательно неприлично.       Павел растянул ухмылку:       — Когда-нибудь, Астма, ты отрежешь себе этими японскими штуками пальцы. Тогда тебе не останется ничего другого, как все время носить коготки, и вилка тебе больше не понадобится.       — Еще раз назовешь меня Астмой, печаль ты мирская, и я отсеку пальцы тебе. В виде одолжения буду по выходным давать тебе «сюко», чтоб было чем яйца почесать.       — Мне бы и сейчас не помешали такие приспособления… Для остроты ощущений.       — Пойдем в тренировочный зал, я сама тебе почешу. Когда у тебя будет в старости альцгеймер, и ты будешь забывать, куда посрать, меня и сюко ты все равно будешь помнить.       — Да, пожалуй, как-то в другой раз. Хотя рад, что ты желаешь мне дожить до старости.       Ребята выпили по чашке воды.       — Салим, ты говорил о воздержаниях в пост. Что имелось в виду? — лениво протянула Юна в продолжение разговора.       — Разного рода. Пост — это тренировка и очищение. А предмет воздержания обычно верующий выбирает сам. Сегодня это может быть еда, или питье...       — Или дрочиво, — поддакнул Павел. — Воздержание от секса — отличная практика. Особенно если у тебя его и так нет. Никаких усилий, один сплошной духовный рост.              — Я почти вознеслась тогда, — Юна сдула со лба прядь волос.       — Вот и я говорю, — продолжал скалиться Павел, посматривая на Асти, — Если воздержание от секса очищает, то некоторые здесь уже должны светиться в темноте.       Блондинка хмуро обвела всех взглядом:       — О чем это вы?       — Юна вчера попала в лапы к нашему пастору. Рассчитывала, видать, что уйдет оттуда более счастливой, чем пришла, а не выгорело, — Павел снял ноги со стола и сладко потянулся, при этом его укороченная футболка поднялась, оголяя мышцы пресса.       Юна хмыкнула.       — Постом может быть также временный обет молчания или даже воздержание от мыслей, — продолжал Салим.       — Какая-то хрень, друг, — сказала Юна, — Падре не выглядел ни голодным, ни молчаливым вчера вечером. Но сказал, что у него пост.       — А, вчера. У него был трехдневное воздержание от сна. И я ему, честно сказать, завидую. Таких изнуряющих кошмаров, как сегодня ночью, мне давно не снилось.       — И какой смысл в таких воздержаниях?       — К примеру, воздержание от общения — для чистоты восприятия окружающего мира. В тишине мы отделяемся от ненужного шума. Такой пост позволяет значительно повысить силу произнесенной молитвы.       Павел закатил глаза:       — Бля-а-а, зомбиапокалипсис победил. Убейте кто-нибудь этого зомби — он съел мой мозг.       — Ну-ну, Салим, это интересно. Тихо будь, Павел, — Асти слегка подалась вперед, слушая.       — Воздержание ото сна — одна из сильных практик. Уже на вторые сутки поста человек может чутко слышать «тонкий план», легко воспринимая энергетические колебания. Даже практиковать состояние выхода из тела.       — Это все легко объяснить, мой наивный товарищ, — взял менторский тон Павел. — Организму сон жизненно необходим, и, если его себя лишить, через некоторое время человека непроизвольно выбрасывает в транс. Возможны галлюцинации… Тонкого плана или не очень — зависит от воображения подопытного.       — Блаженны нищие духом… — Салим равнодушно пожал плечами.       Павел демонстративно почесал средним пальцем нос и проговорил:       — Воздержание от дрочки, как я и сказал, это самая сильная практика. На втором месяце начинают сниться всякие грязные сны. Ты говорил, плохо спишь, да, Салим?       — Иди нахуй, — ласково ответил красавчик и сверкнул белозубой улыбкой на смуглом лице.       Помолчали.       — Хочу вам кое-что показать, — сказала Юна и достала из сумки детские рисунки, найденные во дворе школы. Аккуратно разложила их на столе. И подвинула поближе светильник.       Салим вдруг резко пошевелился.       — Что это за хрень? — щепотом произнес он и указал на рисунок с существом без глаз.       Юна посмотрела на парня, потом обвела взглядом всех, потом сдвинула плечами:       — Предлагаю в ближайшее время это как раз выяснить.