Изгои

      Витоуш поставил бокал на край массивного стола и посмотрел на свое отражение в темном окне. Стекло, вымытое до идеального блеска, было похоже на черное колдовское зеркало. Он сменил священническую одежду на простую черную шелковую сорочку и легкие брюки и расстегнул ворот.       В кабинете было прохладно. Вино отекало со стенок бокала тягучими слезами. Комнату наполнили раскатистые волны органной музыки. Они были водопадом и искушением… горными склонами и горьким шоколадом. Аккорды подвывали и угрожали, словно ветер перед ураганом.       Когда звучал орган, Вит не мог даже пригубить вино, чтобы не перегрузить свои чувства. Слишком уж, слишком много было музыки вокруг и внутри. На отдельных низких нотах Вит чувствовал отчетливо, как его тело входит в унисон с музыкой и отзывается удовольствием.       Бокал светился рубиновым огнем. Сегодня был вечер искушений, и потому можно было позволить себе качественное вино — но только после хорошей тренировки. Вит любил своё тело и холил его: бесценный инструмент жизни, власти и достижения целей. Когда тело хотело — он позволял. Когда требовало запрета — он запрещал. Запреты были второй половиной удовольствия. Вит прекрасно знал, как лишение усиливает вкус.       Сейчас, когда полутемный кабинет сотрясли тяжелые аккорды органной классики, Вит снова напомнил себе о необходимости дышать. Он смотрел на бокал и вслушивался в музыку и вдыхал воздух так, будто хотел от него опьянеть. Иногда дотрагивался до бумаг на столе. Бумаги были испещрены результатами лабораторных исследований. В какой-то момент, когда музыка усилилась и ее тяжелые раскаты заполнили пространство, Вит откинул голову назад и закрыл глаза.       Он хорошо понимал, почему чувственность короля инструментов — органа — так легко прижилась в аскетизме церковных соборов. Эти раскаты были похожи на человеческие души: то величественные, то ничтожные, то пугающе сильные. Как ростки, способные проломить бетон, чтобы выжить.       Флейта, которой языческий бог развлекал нимф в диких кущах, считалась прародительницей органа. Неудивительно, что языческие корни этого соблазнителя дали столь ошеломляющие плоды. Вит глубоко вдохнул в такт затянутому стону инструмента.       Тишина после композиции рухнула тяжёлым камнем. Время дёрнулось, исказилось — и Вит мысленно провалился почти на двадцать лет назад.       Они сидели у костра. Дежурный разливал сваренный на огне кофе по металлическим кружкам. Витоуш перематывал портянки и морщился, задевая незажившие мозоли. Канава — его лучший друг — щурился от удовольствия, грея руки о кружку. Вообще-то его звали Кан, но после одной особо щедрой пьянки, когда парня нашли утром в канаве, прозвище прилипло намертво.       Канава эмоционально обращался к еще одному солдату, такому же молодому и худому, как и все остальные:       — Тебе девятнадцать! Ты вообще в своём уме?!       — Я её люблю. Хочу, чтобы она родила мне детей. Я люблю детей, — упрямо сдвинул плечи парень.       — Очнись, идиот! В вопросе детей ты любишь только первые полчаса процесса.       — Я правда хочу потискать мелкого.       — Член свой потискай! Вот уж где небольшой!       — А ты откуда знаешь, Канава, интересовался?       — Да кому ты надо! Вит, ты слышишь? Это же пиздец. Скажи ему, что ребенок — это не просто побочка от оргазма.       — Какие дети… — Вит равнодушно пожал плечами и отхлебнул обжигающий кофе. — Вдруг завтра на мине подорвусь.       — Не говори так. И не думай, — Канава вдруг стал серьёзным.       — Окей, бро, прости. Забыл, что ты суеверный. Расслабься. Отгадай загадку: маленький, чёрненький, в окошко скребётся… Ха. Это лётчик подбитого вражеского вертолёта.       — Чернуха, Вит, из нутра прёт?       — Самое страшное — не смерть. Самое страшное — когда выжил, а шутки закончились.       — Хехе, согласен. Ну ладно, что, пора? По коням?       — Лучше бы по бабам… — вздохнул и поднялся боец, который хотел детей.       …Над его головой выл где-то в серых облаках самолет. Истребитель не снижался, можно было выдохнуть спокойно. Витоуш бежал в первом ряду. Неправильно намотанные портянки немилосердно жгли стопы. Вит ненавидел конец лета и запах пота, и эту войну. Его обогнали сослуживцы. Строя не было, это была релокация, бросок нужно было сделать до захода солнца. Из-под солдатских сапог поднималась пыль. Виту казалось, что пыль заменила здесь все, и горы, и дорогу, что пыль затянула солнце и разукрасила деревья в цвет ржавчины.       Он услышал, как матерятся его товарищи. Поднял голову. На дороге, образовывая завал, были свалены свежевыструганные гробы, целая гора. Извращенный противник применял такие штуки для запугивания. Некоторых, и правда, угнетало. Отряд остановился и стал разгребать завал для прохода техники. Некоторые гробы были изрядно тяжелыми.       Канава, сбоку от него, всхлипнул, когда поваленный на бок ящик приоткрылся, и из него свесилась окровавленная рука. Вит в свои девятнадцать уже даже, казалось, забыл, как всхлипы производить в своем горле. Когда кто-то наткнулся на мину, спрятанную среди гробов, Витоуша отбросило и оглушило. Через какое-то время он пришел в себя и увидел раскиданные по дороге доски и части тел. Неподалеку возле кустов выл солдат, вернее, уже полсолдата, истекавшее кровью. Вит подошел к нему и добил одним выстрелом в голову.       Увидел Канаву: его друг сидел, прислонившись к дереву, с опущенной головой и растрепанными волосами, закрывавшими глаза. Вит подбежал и замер: у Кана больше не было правой руки. Которой он ударял по струнам гитары, когда играл что-то задорное, которой нежно играл перебором, когда пел о любви. Которой сжимал руку Вита, когда ему удаляли в полевых условиях остатки пули из бедра. Которой… Да. Которой он прикасался иногда к нему с такой нежностью.       Вит матерился сквозь сжатые зубы, накладывая жгут и повязку.       — Пожалуйста, забери меня домой, — тихо и ласково произнес Кан.       — Скоро заберу… Дыши, все будет хорошо.       — Я не хочу… дышать, — парень заплакал.       Голос у Кана был чудесный. Когда они вдвоем вечерами пели, собирался и замирал обычно весь лагерь. Их молодые сильные голоса звоном отражались в куполе неба и эхом отдавались в алмазной россыпи звезд.       Поэтому теперь даже стонал Канава мелодично. Но когда пошло заражение и ночью у него поднялась высокая температура, он больше не стонал. Он лежал бледный, как молодая луна, истекал потом и сжимал руками одеяло. И смотрел на Вита глубокими зелеными глазами, напоминавшими настоянное на травах лесное озеро. И Вит мог прочесть так много из несказанного в этих глазах.       Дальше Вит пел один, но очень, очень редко. И да, он вспомнил тогда, как плакать: только на одну ночь.       Вит снова включил музыку. Но между глубоких нот теперь он отчетливо слышал звучание двух молодых мужских голосов, поющих «The sound of silence». Вит пригубил бокал и выпил вино до дна, не останавливаясь, чтобы распробовать букет. Засмотрелся в очертание темных деревьев за окном.       Он почувствовал аромат: легкая нота эстрагона открывалась кедром и стручковым перцем в сердце — острый и манящий. Витоуш поднялся. Посмотрел на женщину, замершую в дверях и почувствовал, что рот наполняется слюной. Малахи вызывали разнообразные чувства. Его же страсть была лишена логики: Вит испытывал изумление, граничащее с отвращением из-за ее непривычной генетики, и одновременно обжигающее желание.       Женщина присела в грациозном реверансе, на ее лице заиграла лукавая улыбка, она опустила пушистые ресницы.       Вит рассматривал с удовольствием, как свет падает на ее светлую кожу и отблескивает на молочных волосах. Кожа на кончиках его пальцев покалывала — так хотелось прикоснуться к теплому мрамору ее тела.       Он возбуждался, представляя, как от его грубого прикосновения розовеет ее кожа. Желание разгоралось: подчинять, обладать, и превозносить. Услышать ее стоны… Он обожал ее — мучить тоже. Его белая крыса. Он замер, искривил губы в улыбке.