Изгои

      — Почему ты не пришла сразу ко мне? — падре выглядел усталым. Или Юна уже сама дорисовывала эту усталость, вспоминая его бесконечные «посты» и прочие добровольные самоистязания.       — Боялась вас тревожить мелочами.       — Ты хочешь устроить вылазку из лагеря в разгар миграции Беззвучных. И считаешь, что я дам разрешение на это безумие ради… мелочей?       — Падре, это дети. Мы обязаны сделать хоть что-то. Найти их, проверить. Я не прошу санкционировать самоубийство. Четверо зрелых и испытанных Стажёров выйдут, отработают навыки в полевых условиях. Мы не полезем в мясорубку. Проверим несколько точек, на которые могут указывать рисунки, и вернёмся.       Вит молча рассматривал листы. Он вообще был не многословен, но по его вниманию Юна поняла — он не отмахивается от каракулей так же легкомысленно, как остальные преподаватели.       Каким бы тираном ни был падре, Юна уважала его за одно: он редко действовал по шаблону. Салим вообще возносил его неординарность почти до культа. Юна и пришла к нему именно из расчёта на эту «аномальность»: никто более благоразумный не отпустил бы стажёров без железного повода. И, что ещё важнее, никто более милосердный не отпустил бы.       В милосердии падре она, впрочем, иллюзий не питала. Она его боялась — до спазма в животе.       Из спортивного интереса или из желания быть оригинальным — но он нас отпустит. Я это чувствую.       От этой мысли по коже пробежали мурашки.       — Хорошо, — сказал он наконец и посмотрел на неё так пристально, что стало холодно. — Я дам согласие. И разрешу взять защитную экипировку. Но сначала ты сделаешь для меня кое-что.       — Договорились, — во рту пересохло, слово получилось мятым, как старая газета. Падре снял с вешалки тяжёлый плащ.       — Одевайся. Прокатимся. ***       На улице царил пронизывающий, очищающий холод. Подтаявший вчера снег сегодня схватился морозом и искрился, как слюда. Клубы облаков на горизонте напоминали небесное цунами.       Ночью будет снегопад, подумала Юна и искоса взглянула на падре. В широком утеплённом плаще, с растрёпанными ветром волосами и острыми скулами он выглядел как аристократ-крестоносец с какой-то давней фрески — породистый, фанатичный и абсолютно неуместный в сером мире.       Они накинули капюшоны. Юна вдруг подумала, сколько всего можно спрятать под полами такого плаща и вынести незаметно.       Что за мелочные мысли, Юна? Судишь по себе?       Уж кто-кто, а падре мог бы вынести что угодно — хоть свежие человеческие почки на вытянутых руках — и никто бы даже не пискнул. И сейчас никто не произнёс ни слова, когда они вышли из школы и направились к внедорожнику. Их просто проводили взглядами. В тишине.       Юна сунула руки в карманы подбитого овчиной полушубка. Старого, любимого. В городе она его не носила — фанатики разорвали бы её за «жестокое обращение с животными».       Ещё лет пять назад на такие вещи закрывали глаза, но радикальный гуманизм окреп, окостенел. Ткани заменили искусственными, мех — пластиком, мораль — лозунгами.       А Юна свой полушубок обожала. Чистый дух саботажа. Сегодня она надела его ещё и назло Витоушу — мелкая, глупая месть за его надменную безупречность.       Жаль, тесак под него не влез.       Мотор зарычал уютно и мощно — Юна невольно восхитилась. Какой контраст между жизнью священников и остального мира. У них — электричество, техника, новейшие технологии. У остальных — свечи и зубочистки.              Машина легко вырвалась из ледяных оков и пошла по заметённой дороге. Падре не произнёс ни слова с момента, как «предложил» прокатиться.       Если пытаешься меня согнуть — хрен тебе, — зло подумала Юна. За чертой беспомощности она всегда находила опору в упрямстве. Эта опора была такой твёрдой, что ею можно было стекло резать.       Юна развалилась на переднем сиденье, будто всё под контролем, и даже прибавила громкость магнитолы. В салоне, пахнущем дорогими ароматами (кожзам, разумеется, но качественный), заиграл старинный джаз. Вит не повёл и ухом. Юна отвернулась к окну — и вдруг почувствовала, как внутренности от голода липнут к позвоночнику. Два часа дня.       Она даже не позавтракала. По ногам вверх поползла вязкая, липкая тревога.       Дорога закончилась внезапно. Впереди чёрной стеной вырос лес. Но это было лишь первое впечатление — дальше полоса асфальта змеилась под снегом. Витоуш явно знал маршрут и уверенно вёл свой «батискаф» через ледяной музей зимы.       Через какое-то время впереди показалось очищенное от снега взгорье. Свет фар скользнул по панорамным окнам элегантного дома. В сознании Юны что-то щёлкнуло — то ли дежавю, то ли смутное беспокойство.       И куда это мы приехали? В святая святых? Дом уважаемого отца-покровителя… Ого, Юна, вот это дослужилась.       Лёд в желудке не таял.       Остаток пути они прошли пешком по аккуратно вычищенным дорожкам. Особняк был двухуровневым: нижний частично уходил под землю, второй завершался широкой террасой, заметённой снегом. Плетёная мебель была укрыта бархатистой снежной пеной. Фасад из тёмного дерева и стекла выглядел аристократично и дорого. Комфортно — да.       Безопасно — нет. Только не для Юны.       Падре внимательно осматривал снег у взгорья. Ни следа. Ровное покрывало.       Ищет Беззвучных, — догадалась она. И только теперь осознала: они выехали без серьёзного оружия. Если бы наткнулись на группу — были бы лёгкой добычей. Она покосилась на плащ Витоуша. Может, там спрятан автомат. А может, ему он и не нужен — по его походке и спокойствию создавалось впечатление, что он заранее знает, чем закончится любой сценарий.       Юна кисло вздохнула — тесак остался дома.       Внутри было холодно. Не ледяно, но неуютно. Свет вспыхнул по всему дому одним щелчком — расточительно, до неприличия. Интерьер минималистичный, но изысканный: натуральное дерево, стеклянные столы с подсветкой, огромные окна. В центре гостиной — рояль.       Породистое, мать его, логово, — подумала Юна.       — Музыку любите, падре? — спросила она, чтобы разорвать давящую тишину.       — Да.       — Это ваш дом? Красивый. Я бы послушала, как вы играете.       — Сейчас неподходящее время.       А для чего подходящее?       Падре сбросил плащ на диван, обтянутый экологичным полиэстером. Юна потёрла плечи.       — До пятого века до нашей эры древнегреческую мебель делали из камня, — пробормотала она и села на край дивана, напряжённая, как струна. Чёлка упала на глаз, но она не стала её убирать.       Падре посмотрел на неё внимательно, будто впервые за день действительно увидел. И вдруг улыбнулся — искренне, почти смеясь. Юна не могла вспомнить, чтобы когда-либо видела его смеющимся.       — Юна, расслабься. Ты здесь в безопасности.       Он нажал кнопку на столе.       В комнату вошла девочка-подросток с подносом. Спокойная улыбка, ясный взгляд. Падре кивнул и что-то показал жестами. Девочка кивнула в ответ и вышла.       Юна буквально подбирала челюсть с колен. Ребёнок. В доме падре. Посреди заснеженного леса.       Девочка вернулась, поставила перед Юной чашку горячего шоколада, а перед падре — тонкий планшет. Он снова поблагодарил её жестом. Девочка присела на край дивана и стала с интересом рассматривать Юну.       — Юна, познакомься. Это моя дочь, Лилия. Она не слышит, но отлично читает по губам и понимает жесты. Говори спокойно и выразительно — она поймёт.       Юна моргнула пару раз. В этот момент она чувствовала себя более немой, чем Лилия. Дочь?       — Лилия очень одарённая девочка, — продолжил падре. — Я часто советуюсь с ней, у нее сильная интуиция. Покажи ей рисунки.       Юна молча разложила листы перед Лилией. Улыбка с лица девочки исчезла; по тёмным умным глазам пробежала тень. Она быстро взглянула на отца и снова уткнулась в рисунки.       В комнате повисла тишина. Юна смотрела на аккуратную чёлку Лилии и думала, кто заботится о ней здесь, в этом холодном, оторванном от мира доме. Вспомнила занесённую снегом террасу и безмолвный лес. И снова что-то щёлкнуло в голове — момент, когда фары отразились в окнах.       Что меня тогда зацепило?       Лилия потянулась к планшету и стала рисовать. Время тянулось. Юна откинулась на диване и посмотрела в окно. Ветки вычерчивали кружево на фоне сугробов.       И вдруг — прямо за стеклом — она увидела знакомую фигуру. Слишком знакомую. Там стояла её сестра Ирма. Покойная.       Всего мгновение. Серьёзный взгляд, шаг в сторону — и пустота.       Юна вскочила, будто её ужалили, подбежала к окну. Никого: под окном темнели кусты самшита, дальше искрились дорожки, припорошённые ледяной пылью.