Изгои

      Юна поставила стакан в раковину, пальцы всё ещё дрожали от адреналина. Вспомнила лицо Ирмы за стеклом, и по спине прошёл холодок. Она машинально подняла голову — и застыла.              На заднем дворе, вычищенном до плитки, среди мини-ёлок, возвышался фонтан из тёмной бронзы. Скульптуры отражали застывшую пластику страсти и боли: вытянутые человеческие тела в движении, с волосами, которые словно разметал ветер.              И вдруг Юну пронзило. На одном из тех детских рисунков… был фонтан. Упрощённый, грубый, но чем-то таки похожий.              Сходство не точное, но оно было. Или воображение уже просто жрёт её изнутри.              Юна обхватила чашку с горячим чаем. Настолько горячим, что казалось — прогревает кости. А внутри всё равно было холодно: мысли множились, крутились и сталкивались, и к половине первого ночи превратились в липкий вихрь, похожий на ночной кошмар.              Она устроилась в углу кухни, спиной к стене, чтобы видеть и окна, и двери. Рядом положила ятаган, который ранее нашла в оружейной рядом с гостиной. Настоящий, заточенный, «уши» рукояти в мелких царапинах — это была не декоративная игрушка.              Изогнутый, почти как её тесак, почти как его брат. А всё же не он.              Юна сделала пару восьмёрок, проверила баланс. Эх, не то, но на крайняк сойдёт. Отложила и вернулась к чаю.              Асти как-то сказала: тренироваться с чужим оружием — это как трахаться с чужой невестой на чужой свадьбе. Рискованно, неудобно, глупо… и чертовски пикантно.              В кухню вошёл тот самый незнакомец.              «Георг», — напомнила себе Юна. Он представился уже после того, как вколол падре обезболивающее и антидот. Высокий, стройный, с тонкими руками музыканта.              Юна поправила волосы, передвинула ятаган, почесала нос, поставила и снова взяла чашку и наконец призналась себе: она смущена.              Юна всегда составляла мнение о человеке по силуэту, по тому, как он стоит в темноте, как держит спину, как двигается. Этот музыкант, казалось, держался спокойно и уверенно — как дирижёр перед залом, который залит ярким светом.              Он развернул стул и сел с противоположной от оружия стороны.Тоже сел так, чтобы видеть все выходы. И чтобы обозревать саму Юну через стол.              — Похоже, тебе придётся заночевать здесь, — Юна слышала его улыбку в выдохе, она не смотрела.              — Какие у падре шансы? — Юна долго рассматривала едва заметные царапины на столе, потом подняла глаза и встретила бронзовый взгляд, напомнивший блики на скульптурах фонтана.              — Так все шансы. О чём ты вообще. Завтра ему станет лучше: здесь лучшая лаборатория по производству антидотов. В этом доме столько препаратов и информации, что можно не только рак лечить, но и голема собрать, — он протянул руку к её чашке. — Можно глоток?              Юна моргнула.              — Да… конечно.              Он отпил и поморщился.              — Несладкий. Ты не любишь сладкое?              — Не было возможности привыкнуть… - Юна в пятый раз поправила волосы. – Так ты… учёный типа? Мне почему-то подумалось, что музыкант.              — Я лаборант вообще-то… А почему ты вдруг решила, что я музыкант?              — Да не знаю… Музыкант обычно выглядит так, что либо сейчас сыграет тебе что-то великое, либо попросит занять до пятницы, — она вдруг поняла, что флиртует. Лёгкий наклон головы, взгляд из-под чёлки.              Он ответил улыбкой.              — А я подумал, что музыканта видно по глазам: в них всегда вдохновение, недосып, несчастная любовь или всё сразу.              — Значит, я угадала.              — То просто недосып. И чуть-чуть похмелье – я же говорю, в этом доме слишком много всяких колб… Кстати, займёшь мне до пятницы?              Юна погладила рукоять ятагана, пытаясь спрятать улыбку. Чёрт, этот мужчина такой живой и гибкий, сходу подхватывающий шуточный тон – он ей нравился.              — Музыка — моё хобби, ты оказалась права, - серьёзно продолжил он. – Разгружает мозг. Я пишу небольшие композиции в свободное время. Могу сыграть что-то и тебе. Или ты устала? Могу принести одеяло — поспишь в гостиной.              Он снова взял её чашку, уже не спрашивая. Юна наблюдала, как он пьёт её чай. Это странное вторжение в её пространство рождало ощущение близости.              — Я не настолько устала, чтобы отказаться от мини-концерта. В наше время это роскошь, - она ощутила приятную дрожь по спине.              Георг достал из шкафчика бутылку вина, обернулся вполоборота, заговорщицки приподнял брови.              — Скажи, что ты совершеннолетняя. Пить одному — пошло.              — Двадцать два, так что я вполне законна, — усмехнулась она.              «Пусть падре пару дней поваляется с температурой, ему полезно отдохнуть», — мелькнуло у неё, когда она рассматривала руки Георга, его тонкие вены под кожей.              Он сел за пианино, поставил бокал на крышку, растёр, согревая, руки. Коснулся клавиш.              Замер. Отпил вина.              — Странно… при тебе почему-то сложно настроиться, — пробормотал он.              Юна спрятала улыбку за бокалом. Вино было фруктовым, с шоколадной горчинкой.              И вдруг — первые аккорды.              Тяжёлые. Томные. Бьющие в грудную клетку.              Музыка хлынула на неё. В затишье она заново училась дышать. В крещендо в животе и под горлом вспыхивало реальное физическое удовольствие.              Она смотрела на его волнистые волосы, чуть нахмуренный лоб. Тревоги растворялись.              Минорная тема расползлась по комнате, как дюны. Музыка что-то напомнила, где-то зацепила и потащила, безжалостно разрывая в душе чувствительные тонкие нити. Он играл, не останавливаясь, и чуть раскачивался в такт мелодии.              Юна выдохнула с тихим стоном — сама не заметила, как потекли слёзы. Она их не вытирала.              Когда музыка стихла, Георг встал, посмотрел на неё. Мокрые глаза, чуть дрожащие пальцы. Он обвёл взглядом ее фигуру, снова вернулся к лицу – в его глазах было что-то тёмное.              — Спасибо… — прошептала она.              Он сел рядом. Тепло его тела ощущалось отчётливо. Они молча пили вино.              — У тебя глаза, как цветы после дождя, - тихо сказал он.               «Да блядь, прекрати, прекрати, что за кринж! А всё же… Мне хочется узнать вкус твоих губ. Блин, вина было слишком много».              Она не шелохнулась. Потом подняла бокал:              — За твой талант. За мою любовь к музыке.              Стекло бокалов звякнуло, соприкасаясь. Звук отозвался в теле.              — Так значит, ты, боевой стажёр… да? И что тебя к этому привело? — мягко спросил он.              Вообще-то Юна привыкла быть слушателем в диалогах. Но здесь, прогретая вином и музыкой, она заговорила. Вспомнила отца и его кабинет ученого, рассказала о своих друзьях в лагере. О том, как на днях обнаружила в пансионате беззвучных. А он слушал внимательно, восклицал, смеялся, кивал. Черт возьми, как же у него легко и красиво получалось слушать.              ***              — Юна, а ты знала, что название «малахи», или по-старинному ангелы, означало «несущий весть», и ассоциировалось с чем-то добрым и радостным?              Юна и Салим сидели на подоконнике в пансионате, Юна свесила ноги, а Салим согнул одну ногу в колене и пялился в окно.              К ним подошел Павел.              — Добрые малахи?.. Какой-то миф, — пробормотала Юна, но мысли были в другом месте.              — На старинных гравюрах их рисовали с большими птичьими крыльями, растущими из спины.              — Зачем им крылья? — спросил Павел, ковыряя ножом под ногтями.              — Типа, метафора. Слово «малах» по этимологии — «посланник». Когда-то давно люди использовали птиц для передачи посланий. Вот и наградили малахов крыльями.              — Странные предки, — Павел фыркнул. — Человек с крыльями из спины никуда не полетит, разве что вниз.              — Если только не перекроить ему мышцы, — тихо сказал Салим.              Юна теперь посмотрела на него – он был мрачен.              — Кстати, шутка, — ухмыльнулся всегда беззаботный Павел. — Пришёл поп к прихожанке, стучится. Она томным голосом: «Это ты, мой ангел?» А он, радостно: «Нет, но я из той же конторы, открывайте».              — Ты идиот, и за шутки о священниках тебя когда-то распнут, — почти ласково сказал Салим.              — Ты всегда это обещаешь, но никогда не выполняешь обещанного, негодяй, - Павел трепыхал ресницами.              — У тебя не бывает плохого настроения, правда, Павел? – улыбнулась ему Юна.              — Правда. Я ведь знаю лайфхак. С утра всегда надо тупо пошутить – тогда божечка решит, что ты дебил, и не пошлёт серьёзных испытаний.              — Бог не ошибся, сделав твою жизнь лёгкой, — хмыкнул Салим. Потом повернулся к Юне. — Мне падре приказал следить за тобой. И узнать, откуда у тебя татуировки. И что они значат. И мне снятся мерзкие кошмары, каждую минуту, как закрою глаза.              Юна смотрела на Салима какое-то время, нахмурившись, и вспоминала, как падре волочил по снегу ногу, оставляя кровавый след. В ней шевельнулись злорадство и гнев: отвратительно, когда дружбу кто-то пытается использовать для шпионских дел.              — Я и сама не знаю всего об этих татуировках, я же, кажется, рассказывала вам. Их начала набивать мне еще моя мать, во время своих… приступов. Это не самая приятная тема для воспоминаний. Зачем это падре — он не говорил?              — Не сказал. Есть ли в них смысл? Символика? Дай мне хоть что-то, чтоб он меня не заклевал.              Юна оттянула штаны, показала бок. Линии, знаки, иероглифы.              — Ну-ка, ниже опусти… Там кажется видно что-то умное, — протянул Павел.              Она копнула его сапогом в бедро и вернула одежду на место.              — Ты пыталась узнать, что оно всё значит? — спросил Салим. — Падре заинтересовался после осмотра.              — Моя мать была сильно нездорова. Что искать в её бреде?              — Мне жаль.              — Раздеваться перед тобой ради расшифровки — сомнительное удовольствие.              — Идея годная, голосую за, — ухмыльнулся Павел.              — В теории, под кожей может быть ещё что-то и вшито, думаю, я мог бы аккуратно проверить… - сделал невинные глаза Салим.              — Пошли нахер. Два извращенца, блядь, — Юна врезала обоим и спрыгнула.              — Серьёзно, перерисуй их мне, — догнал её Салим. — Он ни от меня, ни от тебя не отстанет.              — Ладно. Мужики что угодно придумают, лишь бы раздеть девушку. Перерисую, отъебись!              ***              — Рассказывай про того нахер типа музыканта, — Юна и Асти покачивались в гамаках на мансардном этаже школы. В комнате также отдыхали другие девушки.              В небольших окнах на фоне темнеющего неба не было видно снега, пока он не прилипал к стеклу, как любопытный мотылек, и не заглядывал в тускло освещенную керосиновыми лампами комнату.              Электричество экономили, оно использовалось только для подзарядки необходимых устройств — использование ресурсов жестко ограничивалось служителями церкви. Юна была согласна с идеей как минимум потому, что свет живого огня несравненно красивее играл на лицах и телах. Только вот сами святоши не очень-то придерживались этого правила экономии, судя по дому Вита, ну да к бесу их.              Юна чувствовала напряжение в плечах и в пояснице, потому раскачивалась быстрее, отталкиваясь ногой от пола.              — Он тебя заводит? — «морские» глаза Асти сверкнули, и Юна догадывалась, что в них не только любопытство, но и оттенок ревности. Асти мало интересовалась мужчинами.              Юна засмотрелась на подругу, на то, как в её бирюзовых глазах из-под темных бровей отразился огонь. Никто никому ничего не обещал, но в их дружбе было иногда… чуть больше близости, чем принято между просто подругами.              — Я нервничаю не потому, я просто ожидаю завтрашнюю вылазку. Страх меня возбуждает, хочется разнести всё к чёрту. Это к психологу?              — Плевать на твою психопатию или что оно там. Я тебя любой люблю. Теперь рассказывай про мужика, не съезжай с темы. Что у вас было?              Юна улыбнулась.              — Да ничего не было. У него красивые руки, густые волосы. Ни одного пошлого намёка не сделал – это интригует.              — Вы пили вино и всё? Похоже, он гей.              — Нет. Иногда он смотрел… внимательно так, знаешь?              — Не знаю. И что, ты даже не поцеловала? Парень, похоже, одичал в лесной чаще так, что забыл, как флиртовать.              — Не лезла я к нему. В этом самый вкус: я люблю недосказанности. Как шкатулка-загадка. Не открываю, потому что тайна вкуснее содержимого. Да и вообще, всякие эти флирты-хуирты, ты прекрасно знаешь, оно не для меня.              — Синдром отложенной жизни, — фыркнула Асти.              — А мне нравится.              — Жизнь не для тех, кто живёт снами.              — А мне – нравится, — повторила Юна упрямо и нащупала в кармане шкатулку.              — Я бы глянула на твоего этого «лаборанта», чтобы по пунктам разъебать.              — Посмотришь когда-то, может. Только не воюй ни с кем, пытаясь отгородить меня от всего мира, ладно? Я этого не люблю.              — Ты такая сука, что у мира нет шансов, — усмехнулась Асти.              Юна засмеялась. Потом почему-то вздохнула.              — Красивый у падре дом? — спросила подруга, потом оттолкнулась ногой от пола, заставляя гамак, поскрипывая, качаться.              — Да, роскошный: стекло, камень и дерево. Терраса с открытым уличным камином и с видом на лес, фонтан во дворе. Который, кстати, меня натолкнул на мысль по поводу детского рисунка, который я вам показывала. Мне пришла в голову старая церковь субботников, возле урочища, — помнишь? Я подумала, что мы можем туда заглянуть завтра во время обхода.              — Окей, заглянем, — протянула она. — Фонтан, говоришь? Более чем круто… Падре мажор. Так он быстро оправился после ран, нанесенных беззвучными?              — Да, хоть наутро мне и показалось, будто он потерял за ночь килограмм пять веса, но был вполне живой. А фонтан не работал, нет. Хотя вот что, знаешь, было странно. Я не припоминаю, чтобы во дворе лежал снег. Лес в сугробах, а двор — чистый. Хмм… Так вот что впечатлило меня, когда я впервые увидела двор. Я все не могла понять, что именно поразило. Точно! Сухая тротуарная плитка. Как такое может быть?              — Замёл кто-то, ведь очевидно. У мажора, наверное, полный дом прислуги, святоша вовсе не аскет.              — Нет, вряд ли, что замели. Терраса была покрыта снегом. Ее бы тоже убрали, если б такая цель была. Выглядело, Асти, так, будто снега во дворе и быть не могло.              — Ааааа, — протянула она. — Ну так понятно.              — М?              — Земля возле дома теплая. Возможно, под поверхностью проходят линии отопления. У него автономная система возврата тепла. Продвинутый богатый дядя, присмотрись.              — Иди к херам, — Юна помолчала и прикрыла глаза, — Дело, может, в том, что у него дом не на два этажа. А на три. И нижний — это обширный обогреваемый подвал.       И от этой мысли внутри у неё что-то неприятно шевельнулось.