Возьми меня домой

— Рассказывай, — Чимин мягко ерошит волосы Юнги, уложившему ему на плечо голову, и нежно целует в макушку, не сдержав порыв. Ласковое поведение робкого Юнги непривычно, хотя от него в груди сладко щемит. — Да нечего рассказывать, — наконец звучит в ответ усталый голос. — Кто тот парень? Что случилось? Юнги отстраняется, садится лицом к Чимину, но глаз не поднимает, глядит на руки, перебирая длинные пальцы. — Это парень нашего баристы — Сокджина. Он ревнует меня к нему. — Но бариста же тоже омега, — Чимин непонимающе хмурится, вспоминая хрупкое телосложение и сладкий запах. — Ну, у меня странная репутация. Ходят слухи, что мне нравится, прости за мат, ебать омег. — А… эти… эти слухи на чем-то основаны? — осторожно спрашивает Чимин. И ему чудится в своем голосе надежда, правда неясно, на что она направлена. Повисает тишина. Юнги сжимается, бледнеет, почесывает обратную сторону шеи. Через пару секунд ему удается взять себя в руки. — Меня не интересуют альфы… Я влюбился в одноклассника-омегу, сначала пытался скрыть чувства, просто дружил с ним, а потом подумал: «Почему я не могу быть счастливым?», — и тогда решился признаться. Во мне не было надежды на взаимность, просто усталость навалилась, стало невыносимо держать в себе все, а он… — Юнги поджимает вмиг задрожавшие губы, и Чимин борется с желанием крепко обнять, ждет, когда история будет рассказана до конца, — он сказал, что я… мерзкий. — Ох, солнышко, — он тянет его в объятья, обнимает крепко, позволяя уткнуться в стык шеи и плеча носом. — Ты же знаешь, что он неправ, верно? Юнги начинает плакать, всхлипывать судорожно. Он давит слезы, но тепло нежных рук и сладкий запах ломают все самообладание. — Он рассказал все друзьям, а те пустили слухи. Они дошли даже до родителей, хен. Мне было так страшно. Папа стал сторониться меня, а Чонмин-хен смотрел так, будто я предал его, и… А в школе меня начали травить, разве что не били никогда, так, смеялись да шутки грязные пускали. Я… я просто ждал, когда все закончится. Тогда рядом никого не было, потом только появился Сокджин. Он был единственным, кто поддерживал меня, на работу помог устроиться, чтобы я думал меньше, ему даже не были противны мои прикосновения. Я так… так чертовски благодарен ему, хен. Чимин поглаживает его по голове и шее, ласково трется носом о макушку, покачивается из стороны в сторону, усыпляя нежностью встревоженного ребенка в своих руках. Ему так чертовски жаль, что он не был рядом в те дни, просто жил, не догадываясь о страданиях одного солнышка. У него есть сейчас возможность успокоить и защитить, и он изо всех сил пытается подарить покой, пряча в объятьях, обвивая собой в кокон. Юнги успокаивается постепенно. Его дыхание выравнивается, оставляя после себя забавное сопение в шею, вместо судорожных всхлипов. — Хочешь чай? — тихо спрашивает Чимин, продолжая играть темными прядями на затылке, зарываясь в них кончиками пальцев. — Хочу. *** Юнги уходит домой ближе к полуночи. Он оставляет после себя тягучее от тоски и нежности тепло на душе. И Чимин не может перестать думать о нем, о горьких слезах, о терпкой боли первой любви. Хрупкое сердце безжалостно разбили, теперь нет надежды на то, что Юнги сможет забыть и пойти дальше, открывая себя новым людям, чувствам. Его бы защитить, спрятать, уберечь, забрать. Завоевать доверие и доказать, что не все относятся к нему, как к чему-то противному. Чимин не понимает, как можно было так жестоко обратиться с маленьким солнышком. Он очарован теплом и нежностью Юнги, и ему искренне неясно, как его можно упустить? Любой адекватный человек забрал бы себе источник ласкового света. Только идиот откажется от возможности согреться. Чимин вошкается в поиске удобного положения для сна, пока думает обо всем этом, и едва не хнычет от бессилия. Спать на животе уже неудобно, поэтому заснуть получается с каждым днем все хуже и хуже. В одинокой постели холодно, приходится кутаться в одеяло плотнее, превращаться в некую гусеницу. Правда такое положение по прежнему неудобное, потому что руки неудобно прижаты к телу, и Чимин расплетает кокон, ложится на край кровати, обнимая край, представляет, будто лежит на чьей-то груди, только таким образом погружается в сон. Ему снится Юнги плачущий, прижавшись всем телом, и во сне успокоить его не получается, слезы текут нескончаемым потоком, попытки вытереть влагу со щек ничем не оборачиваются, капли стекают по пальцам. Чимин чувствует себя беспомощным и слабым. Хриплое «поцелуй меня» бросает его в дрожь, но противиться кошачьим глазам нет сил, и он тянется к губам… Просыпается резко, вскакивает, как от кошмара, заторможено касается кончиками пальцев пухлых горячих покалывающих от желания целовать губ. На душе горько-сладко от сожаления, что сон оборвался, и от нежности при вспоминании о хрупком теле в своих руках. Солнце в незашторенное окно светит излишне ярко, вынуждает встать с кровати и закрыть портьеры, погрузить комнату в приятный мрак. Чимин, сделав это, падает обратно на кровать спиной, потягивается, выгибаясь в спине, и на несколько минут выпадает из реальности, поглаживая выпирающий живот подушечками пальцев. Скоро нужно будет ехать к врачу на узи. Одному ходить в больницу страшно. Одиночество липко ощущается в груди при виде разговаривающих пар. Омеги стоят такие спокойные и довольные, прижавшись к альфам. Есть, конечно, одиночки, но те либо говорят по телефону, либо носят одежду с запахом мужа. На Чимина они глядят с жалостью или пренебрежением, их взгляды пробуждают желание спрятаться, стать меньше. Это превращает необходимый поход к врачу в пытку. Хотя больше всех напрягают старшие омеги с осуждающими взглядами… От них не то, чтобы спрятаться хочется, от них в дрожь бросает от обиды. Разве есть его вина в том, что ребенок будет расти без отца? Неужели было бы лучше, если бы он отказался от своего малыша, сделав аборт? Несправедливость злит и обижает. Цепляет глубокую рану. Ведь он оказался недостойным семьи и счастья. Чимин частенько думает о том, что сделал недостаточно для сохранения чувств, ему стоило постараться больше, а не просто пустить все на самотек. Он ведь даже не попросил остаться, не показал, как важно для него присутствие альфы. «Сам виноват, — решает мысленно, — стоило выключить гордость и спасти отношения, продлившиеся почти пять лет». Вибрация телефона удивляет. Чимин даже глядит несколько секунд на имя звонившего контакта, словно, не доверяя своим глазам, и только затем принимает вызов. — Привет? — неуверенно произносит Минджун. — Привет. — Слушай, я вот что предлагаю: мы женимся, и ребенок растет в нормальной семье. — Что же поменялось, раз ты решил пожениться? — фыркает Чимин. — Я не поверю в пробуждение чувств, хен. — А зря, я скучаю по тебе. Мне кажется, я поспешил с решением, вер… Ты же помнишь все, каждый наш момент, как нам хорошо было. Хриплый голос пускает мурашки по телу. Да, он помнит. Он помнит жажду внимания, утолить которую ему не позволяли, холодно отвечали, что сейчас не время для нежностей. Помнит, как над ним смеялись друзья альфы, оттягивая пухлую щеку грубо и нагло, а его альфа лишь смеялся со всеми, да нарочито показушно за талию к себе прижимал, перебирая складки футболки, скрывающую ненавистную фигуру. Да, он все помнит. Помнит слишком ярко. Чимин сглатывает судорожно, чтобы сдержать то ли тихое рычание омеги внутри, то ли рвотный позыв от отвращения к фантомно витавшему запаху. Организм будто с ума сошел, решив воспроизвести каждую нотку когда-то любимого, а сейчас ненавистного аромата. — Чего ты хочешь? Отвечай правду, мне надоели твои виляния. — Отец требует замуж выйти, иначе лишит меня наследства, — неохотно отвечает Минджун. — А платить двум омегам я не собираюсь. Лучше уж одному. С тобой мы многое прошли, почему бы не попробовать? Всем же хорошо будет, ты не будешь ни в чем себе отказывать, я тратиться, отец переживать. — Ах вон оно что, — горькая усмешка искажает губы, — да забери ты свои деньги, главное забудь о моем существовании. — Как скажешь, — хмыкает Минджун и сбрасывает вызов. Чимин закрывает дрожащими руками лицо, плачет едва слышно. Сердце бьется быстро-быстро, не дает сделать вдох. Приходится учиться дышать заново, выдергивать себя из тревоги собственными руками и чередовать жадный вдох и длинный выдох. Живот пронзает острой болью, от чего из груди вырывается сдавленный стон. Перед глазами темнеет, и Чимин силится встать, сбежать от давящих стен и чужого запаха. Он ползет к двери, придерживая руку у низа живота, с трудом открывает замок дрожащими руками, но открыть не успевает, падает на холодный пол, теряя сознание. *** Светло. Солнечные лучи мягко струятся через не закрытые занавески. Чимин испуганно дергается, вспоминая боль, которой его пронзило, неуверенно касается живота ладонью. Мысль о выкидыше бросает в ужас, и он пытается встать с кровати, найти хоть кого-то, кто сможет ему все объяснить. Запаховые галлюцинации, режущая боль — все это ввергает в ступор. Он о таком нигде не читал и безумно боится узнать страшные новости. В конце концов, информация о выкидышах им игнорировалась, чтобы не было дурных мыслей и страхов, и теперь за такое малодушное поведение себя хочется хорошенько обматерить. Наконец попытки встать венчаются успехом, и Чимин выходит в коридор, ловит медбрата и просит привести к нему врача, чтобы тот все объяснил. Ему в ответ кивают и просят вернуться в палату, там ожидать доктора, который обязательно все расскажет. За ним внимательно следят, чтобы он действительно вернулся в палату, и только потом скрываются за поворотом. Чимин, как только заходит в палату, тут же принимается ходить из стороны в сторону. Тело ощущается ватным и мягким, как тесто, но это слабо мешает давней привычке, лишь тянущее чувство внизу живота вынуждает присесть на кровать и немного передохнуть. Он старается не думать о плохом, но одиночество уже холодит кожу дурным предчувствием. Неужели у него снова никого нет? — Итак, Чимин~щи, — врач входит в палату бодрой походкой. — Что с ребенком? — тут же подскакивает тот. — Успокойтесь, с ним все в порядке, а вот с вами… — он смотрит в какой-то листок в руках. — Анализы, в целом, в норме, но что-то явно не так, иначе бы ваш организм не стал просто отключаться. Значит дело в нервной системе и во внутренней омеге. Были галлюцинации? Повышенная тревожность, быть может? — Да. Мне померещился запах бывшего, и от него мне стало плохо, а тревога не пропадает совсем. Ну, за исключением пары моментов. — Вы одиноки, ведь так? — Я один, — кивает Чимин, — вернее, у меня есть Юнги, он раз в день несколько часов со мной проводит. — Ах, это тот милый мальчик, понял-понял. Поблагодарите его, он вызвал скорую и оказал вам первую помощь. Кто знает, чем бы это обернулось без него… Чимин~щи, вам нужно меньше бывать одному, иначе омега из-за стресса вызовет выкидыш. Это же не шутки все. Ваше появление здесь — тревожный звоночек. Ваша омега пыталась погрузить себя в комфорт тем, что раньше дарило покой, поэтому воспроизвела запах вашего бывшего молодого человека, но, видимо, этот же запах стал у вас ассоциироваться с болью, поэтому поднялась паника. Вам нужно придумать что-то, что будет вас успокаивать и расслаблять, лучше всего с этим справляются родные и близкие. — Я… я что-нибудь придумаю, — бормочет тихо Чимин в ответ. Он давит ком в горле. Слезы едва не срываются с ресниц, ему страшно не справиться и потерять малыша. Как обрести покой, когда даже стены квартиры давят и морозят? Куда ему деть себя, где спрятаться? — Вас выпишут завтра, мне нужно посмотреть на ваше состояние чуть дольше, отдыхайте. — Хорошо, спасибо, доктор. Чимин вздыхает тихо, трет опухшее лицо руками. Звонок Минджуна все перевернул. На мгновение в нем проснулась надежда на то, что его все еще любят и даже хотят вернуть, жалеют о поспешном решении. В конце концов, их расставание могло же быть всего лишь той самой стадией выгорания в отношениях, им нужно немного постараться и сохранить любовь. Но Минджун сам все разрушил окончательно, растоптал. Чимину противна сама мысль о его нахождении рядом. Он ему больше не нужен. Все, что нужно сейчас, — найти способ обрести покой. Через несколько часов приходит Юнги. Он тихо входит, осторожно прикрывая дверь. От одного только его появления становится значительно легче. — Хен, — зовет шепотом. — Привет, — Чимин улыбается едва заметно. — Как ты себя чувствуешь? — Юнги пристраивается на кровать рядом. — С тобой гораздо лучше. Юнги краснеет, смущенно почесывает кончик носа. Он неловко берет за ладонь Чимина, тянет осторожно к себе, прижимает к груди в теплые, мягкие объятья, и тот расслабляется, вслушиваясь в ритм сердца под ухом. — Ты меня так напугал, хен, — шепчет проникновенно Юнги. Чимин не отвечает, не находит слов. Его тянет в сон. В объятьях спокойно и сладко, сердце перестает истерично биться, умиротворенно начинает стучать. Он удобнее умещается в худых руках, обвивающих его так трепетно и бережно. От нежности и тепла почему-то хочется плакать, на душе горько-сладко от смешанных эмоций. И Чимин трется носом о ключицы, пытаясь скрыться от слез в тепле. Юнги притягивает его к себе ближе, усаживает на бедра. — Ребенок, — Чимин смущенно замирает на месте, понимая в какой позе они находятся, — я же тяжелый. Юнги фыркает невысоко поднимает ноги, подкидывая его и вновь подхватывая, прижимает к себе крепче. Его глаза сияют теплом и светом, и в этом мягком взгляде Чимин тонет. Он неосознанно смотрит на небольшие губы, вспоминает сон о неудавшемся поцелуе. Юнги ловит взгляд и тут же покрывается нежным румянцем, тычется в плечо лбом, обвивая талию тонкими руками. И Чимин отмирает, наваждение пропадает, лишь губы покалывает от желания целовать. — Когда ты уже перестанешь пить блокаторы? — спрашивает тихо. — Не знаю… Чимин вздыхает. Прикрывает глаза, погружаясь в мягкую дымку комфорта. Слабость смежает веки, тело расслабляется от трепетных прикосновений к обратной стороне шеи и голове. Состояние чем-то напоминает опьянение. Одновременно хорошо и плохо. Вроде, и комфортно, но в то же время уязвимость ощущается слишком остро, от нее глаза намокают. Звуки доносятся, будто из-под толщи стекла, приглушенно, и от того почему-то поднимают в груди липкий страх. — Возьми меня домой, — капризно хнычет Чимин, вздрагивая от шума в коридоре. Он тычется носом в шею, надеясь почувствовать запах, но улавливает лишь слабый аромат сигарет, поэтому тихо скулит. Юнги гладит его по плечам и спине, успокаивающе покачивается вперед-назад, прижимает к себе крепче, будто прячет от всего, что их окружает. — Что врач сказал? — Завтра только отпустит. — Потерпи, хен, завтра будешь дома. — Останься дома, со мной, — сонно бормочет Чимин. Он не понимает, почему Юнги выглядит сбитым с толку, нега разливается по телу и мысли уплывают, позволяя окунуться в сон.