Возьми меня домой

Юнги уже давно забрал Чимина из больницы, они успели даже пообедать в кафе, где тот, не слушая чужих пререканий, заплатил за счет сам, на что на него показательно надулись. Что тогда, что сейчас улыбка растягивает губы, настолько очаровательно выглядел Юнги, старающийся быть взрослым. С языка тогда едва не слетел комплимент, который наверняка вызвал бы нежный румянец на острых скулах. Теперь даже жаль упущенного шанса. Чимин едва успевает переодеться в чистую одежду после того, как они вернулись, когда раздается стук в дверь. Он удивленно поднимает брови, но открывает, впуская ярко улыбающегося Юнги внутрь. — Я взял учебники, буду заниматься у тебя, — говорит задорно, скидывая обувь, а потом как-то теряет всю уверенность, — ты же не против, да? Чимин отмирает, суетливо кивает и идет ставить чайник, потому что знает, как важно Юнги пить чай или кофе во время подготовки к экзаменам. — Я просто подумал, какая разница, где учить? А тебе, по словам врача, нельзя оставаться одному, так что, — весело щебечет Юнги, снимая кроссовки, — я тут. — Где тебе удобнее заниматься? — Да мне все равно, главное чтобы тебе было комфортно. Чимин мягко улыбается в ответ, предлагает обустроиться в зале за журнальным столиком, и Юнги уже через пару минут сосредоточенно утыкается в учебник по биологии. Он кусает кончик карандаша, что-то подчеркивает на расписанных умным текстом страницах, хмурит брови, шевелит губами, проговаривая какие-то слова. Через пару секунд он восклицает шепотом: «а, понял», — и вновь упирается взглядом в раскрытую книгу. Чимин приносит ему чай, стараясь не отвлекать, а потом замирает, засматриваясь серьезным видом, не сдерживает ласковой улыбки и аккуратно ставит чай на краю стола и тихо начинает рокотать, когда садится рядом, а на него осторожно облокачиваются боком. Такой незначительный жест, согревает вниманием. Ему не хочется мешать учить, поэтому он старается вести себя как можно тише и принимается рассматривать картинки с изображением скелета человека. Юнги внезапно воодушевленно закрывает книгу, поворачивается к нему лицом и предлагает рассказать про каждую кость. Он дожидается согласия, берет руку в свою и гладит бережно пальцы, рассказывая что-то о фалангах, ведет подушечками вверх к запястью, увлеченно повествует о том, как сложно устроен организм, а Чимин не может понять, о чем ему говорят, прикосновения прохладных пальцев слишком приятные, расслабляющие. От них с трудом получается удержать глаза открытыми, не раскрыть свое расслабленное состояние. Юнги, кажется, настолько увлечен перечислением названий костей и мышц, что даже не слышит рокота, всегда смущающего его откровенностью и доверием. Он доходит прикосновениями до ключицы, ведет к шее и линии челюсти, умещает большой палец под подбородком, указательный и средний на щеке, сгибая безымянный и мизинец. Поднимает взгляд, тут же попадая в плен темных карих глаз, заливается румянцем. Чимин неосознанно расслабляет губы, приоткрывая их. — Это лицевой отдел черепа. Он состоит из 15 костей, — говорит Юнги заторможенно и ведет по щеке подушечками пальцев. — Скуловая кость, она парная, так же как носовая. Он касается завороженно центра губ пальцем. — Есть не парные: нижнечелюстная и верхнечелюстная, — продолжает едва слышно. Чимин все-таки прикрывает глаза, тянется вперед всем собой, не контролируя порыв. Его движения рушат дымку, и Юнги немного испуганно отскакивает, заправляет прядь волос подрагивающими руками за ухо. — Кхм, прости, что-то я увлекся, — бормочет сбивчиво и прячет нервозность в кружке с чаем, делая глоток. Чимин непонимающе моргает пару раз, краснеет густо, давит вспышку разочарования. Губы покалывает от желания прикоснуться. Кожа горит в тех местах, где только что его касались прохладные пальцы. Тянет прижаться ближе, уткнуться носом в шею в попытке найти хотя бы крупицу запаха. Ему с каждым днем все сложнее и сложнее сдерживать порыв узнать, какой аромат у Юнги. Это обязательно должно быть что-то солнечное и сладкое, под стать такому теплому ребенку. Но все мысли и желания приходится пресечь, только бы не напугать. Да и он смущен до того сильно, что глаза поднять не в силах. — Д-да, ничего, я понимаю. Т-ты занимайся, а я… — он растерянно обводит взглядом комнату, — а я пойду, наверное, пойду ужин нам приготовлю, вот. Юнги кивает, избегая зрительного контакта. Его щеки все еще красные, и Чимин чувствует резкую потребность укусить горячую, румяную кожу легко и игриво. От картин с этим смущение становится сильнее, поэтому он сбегает на кухню. Там облокачивается о столешницу ладонями, выдыхает рвано, улыбается легко, прикрывая глаза, несмело касается губ подушечками пальцев. Перед глазами стоит вид увлеченного Юнги и его румянца. На душе становится легко и свободно, будто и не было разочарования, вызванного сорванным поцелуем. Чимин не чувствует себя оттолкнутым, чему сам удивляется, он чувствует себя до чертиков смущенным и счастливым. Оказывается, его сердце по прежнему умеет трепетать. *** Юнги приходит через пару часов, робко садится на стул в углу стола. Его щеки до сих пор красные, ресницы все еще мелко дрожат. Он не рискует поднять взгляд играет с пальцами, перебирает их. Чимин хихикает умиленно, и от его смешков румянец на щеках становится насыщенней. — Что? — спрашивает Юнги, почесывая кончик носа. — Ты такой очаровашка, — воркует тот и ерошит ему волосы, нежным жестом. Он возвращается к плите, переворачивает мясо и выключает конфорку. Юнги тут же подрывается помогать накрывать на стол, сталкивается нос к носу с Чимином, несущим блюдо с салатом из холодильника и ойкает, делая осторожный шаг влево. Неловкость так и сквозит в его движениях. Из-за чего Чимин непонимающе хмурится, пусть ему нравится видеть его таким милым, это все равно подозрительно. Спокойный Юнги нравится куда больше, чем взъерошенный. — Хэй, — он ставит тарелку на стол и ловит его руки, в которых зажаты вилки, старается поймать бегающий взгляд, — все хорошо? — Д-да, хен, — тихо говорит Юнги. — Расслабься, ребенок, все в порядке, — он щелкает его по кончику носа, вызывая едва слышный смешок. — Давай ужинать. Но сесть за стол им не суждено, потому что в дверь настойчиво звонят. Чимин хмурится, говорит Юнги начинать есть самостоятельно, пока он разбирается с нежданными гостями. За дверью оказывается взъерошенный Кихен. Чимин пропускает его в квартиру. — Юнги у вас? Кивок. — Пап? Что-то случилось? — Юнги подходит незаметно, неосознанно прячется за Чимином, и тому сердце приказывает укрыть собой хрупкую фигуру, спрятать от недовольного взгляда. — Я понимаю, Чимин-щи, вы в положении, мне жаль, что вы оказываетесь втянутым в наши распри, но я хочу поговорить с вами. Без тебя, Юнги. — Хорошо, давайте, пройдем на кухню. Юн~и, иди в зал, ладно? — Нет, Юнги, ты идешь домой, с тобой мы там поговорим. И тот беспомощно смотрит на Чимина, словно умоляя вступиться за него и не отдавать, но тот улыбается ему подбадривающе, мимолетно гладит по узкой спине, слегка направляя к выходу. Он чувствует себя предателем, но драться за ребенка не будет, понимает, что Кихен любит сына, а значит спорить с ним жестоко и бессмысленно. Чимин ведет нежданного гостя в зал, жестом приглашает сесть напротив. Страшно услышать запрет на встречи с Юнги. Страшно настолько, что руки начинает потряхивать от волнения. — Чимин-щи, я не против ваших встреч с Юнги. Мой муж настроен категорично против вас, но я просто знаю, как тяжело вынашивать ребенка в одиночку… По себе знаю. Юнги должен был быть вторым ребенком, но у меня случился выкидыш, потому что моя омега находилась в постоянной тревоге из-за отсутствия пары. Если с Юнги вам легче, мне только радостно, но… Понимаете, наш сын он… он немного неправильный и, возможно, он может в вас влюбиться… И тогда… тогда я не знаю, что буду делать. Юнги ведь по прежнему ребенок. Даже если вы ответите ему на… на это, то как вам и ему справляться с ребенком? Разве может ребенок помочь как-то? — Вы боитесь того, чего еще нет, Кихен-щи. Вам не о чем переживать, давайте разбираться с проблемами по мере их поступления. Меньше нервов потратим. — Хорошо, тогда давайте о насущном, так сказать, — нервно посмеивается Кихен, — Юнги слишком часто проводит время с вами, его совсем не бывает дома. Он словно поселился у вас! Мне это не нравится. У него есть свой дом, семья, а он делает вид, будто у него ничего такого нет, и шляется непонятно где. Мы так давно не сидели всей семьей. Чонмин, знаете, ему не родной отец, но он тоже ужасно переживает и скучает. Просто… просто сократите ваши посиделки. — Я разговаривал с Юнги на эту тему по просьбе господина Мина, и, понимаете, вам стоит поговорить с ним и выяснить, почему он избегает собственный дом. Возможно, вы решите эту проблему вместе, потому что я прогонять его не буду. Его, эм, причина, по которой он старается реже быть дома, достаточно уважительна на мой взгляд. Поэтому, прошу вас, поговорите с ним сами. — Думаете, я не пробовал? Он ничего не говорит! Мы только ссорились постоянно, когда я пытался понять его… А я еще уезжаю скоро в командировку, — Кихен зарывается руками в волосы, — не хочу уезжать, поссорившись с ним. — Кихен-щи, просто попробуйте еще раз, — Чимин слабо улыбается и касается его плеча. Некоторое время молчат, а потом Кихен благодарит за спокойный разговор (он неловко признается в том, что боялся скандала) и уходит домой, пообещав поговорить с сыном. *** Чимин ловит Юнги на лестничной площадке за руку, втаскивает к себе и обнимает трясущегося от рыданий подростка, прячет в руках от обиды и тревоги. Все время ему не сиделось на месте, ходил по квартире, прислушивался к неясной беседе на чуть повышенных тонах через стену, давил желание напроситься в гости. Защитить. А стоило двери по соседству хлопнуть, как он тут же выскочил из квартиры, еле успел взять домой. — Чш, — тянет едва слышно, ластится кончиком носа зарываясь в пушистые пряди. — Он н-не поверил мне, — заикается от всхлипов Юнги, — сказ-сказал, что я в-выдумываю и оправдываюсь, что п-просто надумал с-себе и-и Чон-Чонмин-х-хен не может быть так… — сглатывает нервно, — им. — Солнышко, — Чимин зовет приторно нежно, берет в руки заплаканное лицо, — посмотри на меня… Вот, вот так, умничка, ты не один, солнышко, ты не один, — целует в лоб, задерживая губы на несколько секунд. — Мое солнышко. — Не прогоняй меня, — просит едва слышно Юнги и тычется в шею носом водит по ней, собирая крупицы цветочно-травяного запаха. — Я знаю, я… Чимин обрывает едва не слетевшее ругательство, умещая на губы указательный палец. Он проводит по щеке внешней стороной ладони и заглядывает в красные глаза, со всей нежностью, какую только может найти в себе, стирает соленую влагу со скул, трепетно гладит бархат кожи и доверчиво трется носом о нос, сбивая с толку и смущая невероятно сильно, так, что глаза опускаются в пол, а скулы начинают гореть, тонкие пальцы цепляются за футболку на узких плечах, и нежный голосок медово тянет: — Хен, — вызывает довольный рокот в груди. А Чимин в тепле купается, кутается в постепенно восстанавливающийся покой, урчит едва слышно, успокаивает хрупкого подростка в своих руках. — Папа сказал, чтобы я больше не приходил к тебе, а куда мне идти, хен? Он еще и уезжает, как я останусь с ним, хен? Его так злит то, что я к тебе хожу, он так против, даже папа не так против, как он. Мне страшно. Чимин вслушивается в сбивчивую быструю речь, распутывает многочисленные «он», отделяя отца и отчима друг от друга, прижимает к груди крепче, словно у него забирают Юнги, увозят его куда-то далеко и навсегда. — Ты всегда можешь прийти ко мне, солнышко, я всегда рад тебя видеть. Юнги обессиленно тычется лбом в изгиб шеи, обвивает талию руками едва ощутимо. Наслаждается минутами покоя и тишины, неосознанно вслушиваясь в нее, чтобы уловить каждый оттенок, начиная с уютного дыхания Чимина и заканчивая чужим и от того холодным смехом в квартире через стену. Кожу лица покалывает от ласковых прикосновений и, кажется, чтобы снять приятный зуд, нужно вернуть теплые ладони и пухлые губы обратно к своему лицу. Юнги отстраняется, смотрит в темные глаза, ищет в них какие-то ответы и робко носом касается носа, чуть трется им и жмется всем телом ближе. Его прошибает дрожь от того, как бережно Чимин обнимает в ответ, поглаживает спину. Он плавится в руках, дрожит от близости, впитывает в себя ласку, боясь больше ее не получить. Небольшой, но уже явно выделяющийся живот немного мешает, напоминает о том, что нужно быть осторожней, не давить отчаянным желанием получить нежность. — Хен~ни, могу я?.. — Юнги кладет на живот ладонь, едва касаясь. Чимин кивает и охает, когда видит опустившегося на колени Юнги, краснеет от теплого взгляда, начинает урчать громче, едва пальцы касаются его живота, вырисовывая никому неизвестные узоры на коже. Ему чудится, будто внутри него происходит какое-то шевеление, и он настораживается, силясь понять, что происходит, но когда Юнги поднимает на него счастливые глаза и улыбается по-солнечному тепло, когда шевеление повторяется, сомнения развеиваются, а из глаз катятся хрустальные слезы. — Все хорошо, хен~ни? — спрашивает, поднявшись с колен и утирая слезы с его щек. — Да, я… Я просто рад, — «рад, что ты рядом в такой момент». *** — Солнышко, ты домой пойдешь? — спрашивает Чимин, поглаживая по голове, прильнувшего Юнги, и тот тут же вздрагивает от вопроса, прижимается ближе в страхе быть оттолкнутым. Он тычется носом под подбородок, прикрывает глаза, сглатывает ком в горле. Видеть папу, а тем более отчима, ему сейчас страшно. Он не знает, чем все может обернуться, и от того боится идти обратно. В объятьях тепло и безопасно, зачем куда-то идти? Но если его прогонят… Куда ему деть себя? — Хочешь остаться? — Чимин берет его лицо в руки, чтобы посмотреть в глаза, гладит большими пальцами щеки. — Нужно только позвонить Кихен-щи и сказать, что ты у меня. — А если он придет за мной? — Все будет хорошо, я не отдам ему тебя, пока ты сам того не захочешь… Нужно просто сказать, где ты, чтобы он не волновался… Давай я позвоню ему, м? Юнги кивает неуверенно, протягивает ему телефон: — Пароля нет. Чимин обнимает его крепче, показушно спокойно звонит контакту «Папа» и терпеливо ждет момент, когда гудки прервутся. — Юнги, ты где есть?! — звучит взволнованный голос. — Кихен-щи, это Чимин, — Чимин кусает губу, но тут же улыбается обнадеживающе встревоженному подростку. — Юнги, у меня. С ним все хорошо. Он вам позже перезвонит, не переживайте. — Дайте ему трубку, пожалуйста. — Не думаю, что это хорошая идея… Он напуган. Юнги краснеет, прячет лицо, тычась в ключицы носом. — Я… ладно, ладно, хорошо, передайте ему, что я буду ждать его дома. — Он завтра вам позвонит. — Хорошо, доброй ночи. Чимин возвращает Юнги телефон подрагивающей рукой, улыбается уголками губ, целует в кончик носа. — Пойдем спать, ребенок. Юнги неохотно отстраняется. — Я здесь останусь? — спрашивает неловко. Чимин задумчиво глядит то на него, то на диван. — Да, я постелю тебе, — он говорит это с таким нежеланием, что сам удивляется. Неужели потребность в тепле настолько огромна, что оставлять теплого, уютного Юнги одного нет желания от слова «совсем»? Мысли о сне с ним в одной постели слишком соблазнительны и от того пугающи, хотя омега в груди приходит в восторг от картин, в которых рядом спит маленькое и теплое солнышко. Чимин умело затыкает инстинкты обещанием свить уютное гнездо. Единственное, что он не учитывает, — собственные вещи, раскиданные по кровати и на полу. Но не плести гнездо не может (хотя и не видит в том смысла), все внутри зудит, требует создать безопасное место, полное уюта. Приходится повиноваться и смиренно, устало поднимать одежду с пола, убирать ее с кровати. Чимин аккуратно выкладывает круг, укрепляет стенки покрывалом, обвивая им вещи и ложится в центр, укрываясь одеялом, кутается в гнездо, пытаясь согреться и найти уют. Омега внутри скулит в окружении своего же запаха, не находит удобное место, требует найти любым способом тепло. Чимин пытается угодить себе, тычется лицом в одежду, вжимается в бортики из нее собой, но в итоге лишь скидывает ее на пол, впуская еще больше холода. Он разочарованно скулит, обнимает себя за плечи, спиной жмется к другому краю гнезда, но и тот тоже падает с кровати, оставляя его полностью беззащитным, окруженным лишь тьмой, холодом и тонким одеялом. Омега жалобно поскуливает, требует сделать хоть что-то, и Чимин скидывает всю одежду торопливо на кровать, зарывается в нее, кутается в запах, но чувствуют себя так, словно попал в клетку. Дышать тяжело, двигаться невозможно. Он выныривает на свежий воздух, делает жадный вдох холодного воздуха, и чуткий нюх улавливает тонкий запах цитрусов. Вдыхает глубже, совершенно не думая, идет на запах. И тот приводит его в гостиную, где мирно посапывает, уютно свернувшись в клубочек Юнги. Чимин осторожно ныряет к нему под одеяло, жмется ближе, едва не упав. — Хен? — сонно зовет Юнги и трет глаза костяшками пальцев. Чимин тихо жалобно скулит, отчаянно прячась в объятьях от холода. И Юнги обнимает его, позволяет уткнуться в шею носом, дышать проснувшимся после действия блокаторов запахом. Он такой теплый, уютный… Рокот едва слышно раздается в ответ на поглаживание спины и плеч, Чимин пригревается на груди довольным котом и не сдерживает себя: лижет шею, прижимает к себе крепко, утробно урчит. Он меняется местами, укладывает на грудь Юнги, и тот охает пораженно, но отстраняться не спешит, лишь трепетно поглаживает низ живота. Чимин засыпает практически сразу же. Утро встречает его лучами солнца, лезущими в глаза. Он недовольно кряхтит и пытается увернуться от них, повернув голову в бок, но вместо этого лишь утыкается носом в макушку. Чимин неосознанно вдыхает глубже сладкий запах цитрусов и приоткрывает глаза. События ночи проносятся в голове быстро. Дурман инстинктов, требующих найти комфорт, спадает. На его место приходит стыд. Чимин краснеет, вспоминая, как он лизал шею, и переводит взгляд на Юнги, мерно посапывающего, свернувшись практически полностью на груди и уложив руки на его живот. Он осторожно проводит по его спине ладонью и в ответ на это действие, раздается сонное ворчание. Они даже не поговорили о том, что произошло. Все закрутилось так быстро, а потом стало слишком хорошо, чтобы говорить на столь щепетильную тему. Чимин пустил все на самотек. Впрочем, он не жалеет. Юнги был чересчур встревоженным и разбитым, не хотелось добивать разговором. Чимин, не контролируя себя, гладит его по спине и волосам, зарываясь в пряди подушечками пальцев. Он по прежнему тычется в макушку лицом, дышит цитрусом, от которого хочется выпить апельсинового сока, но ради этого нужно вставать, а это значит потерять тепло… Нет, он останется в кровати, будет вслушиваться в тихое сопение и обнимать бережно. — Хен, — бормочет Юнги, потираясь носом о футболку. Он поднимает голову, сонно моргает несколько раз, но в итоге сдается и просто закрывает глаза. — Что такое, солнышко? — Который час? Чимин умиленно хихикает, убирает волосы с лица, задерживая ладонь на щеке, и к ней ластятся, носом тычатся в центр. — Не знаю, здесь часов нет, а свои я снимаю на ночь, — отвечает наконец. — Мхм, — Юнги вновь ложится, оставляя попытки встать, укладывает голову на плечо и обнимает за талию. — Тогда можно представить, что сейчас только девять утра и не торопиться вставать. Чимин хихикает, убирает волосы в сторону, осторожно касается лба губами. Он согласен на такой расклад событий, но ему нужно накормить ребенка, уютно устроившегося в его объятьях. Комфорт разрушить страшно, хотя здравый смысл утверждает, что рядом с Юнги всегда царит покой и умиротворение, разбить их просто нереально. Все равно что забрать у солнца лучи. Можно лишь покалечить себя бессмысленными действиями. Чимин щелкает по носу Юнги и сгоняет его с груди, тот капризно надувает губы, но вставать следом не спешит, удобнее устраивается, обнимая одеяло, зажатое между бедер, прикрывает глаза. Он оставляет без внимания смешок, смешанный с: «У тебя есть час, пока я готовлю завтрак», — и вслушивается в отдаляющиеся шаги. В груди скребется тоска, нахлынувшая внезапно, стоило ласковым прикосновениям исчезнуть. Одеяло пропитано сладкими запахами цитрусов и цветов, Юнги кутается в него плотнее, тычется носом в теплую ткань в желании спрятаться. Он вновь начинает засыпать, но его будят объятья. Чимин обнимает через одеяло поперек груди. Становится тепло и так хорошо, что Юнги начинает рокотать едва слышно, ласково урчать. Он поворачивается лицом к Чимину, жмется к нему, чтобы вдохнуть пленительный запах глубже. Чувство полной защищенности расслабляет, единственное, что хотелось бы сделать еще, — усилить запах, сделать его ярче. — Солнышко, — ласковое прозвище в который раз оседает сладким медом в груди, усиливает рокотание, — ты гнездишься? Юнги лениво приоткрывает глаз. На секунду ему становится стыдно и неловко за свое поведение, но инстинкты берут свое и расслабленная дымка не дает развивать мысли. Он отвечать не спешит, трется носом о изгиб шеи, тихо рокочет в ответ на усиление объятий. Чимин обвивает его спину и талию руками, своеобразно прячет у себя на груди. — Так хорошо, — мурлычет Юнги, сладко зевая. От тепла и уюта его совсем разморило, и рокот, в обычные дни редко вырывающийся, становится все громче. Чимин в отличии от него не так расслаблен. Он понимает, что оставить сейчас Юнги одного нельзя. У него нет гнезда, и инстинкты поднимут волну тревоги. Но и сидеть с ним все время — тоже плохая идея. Чимин бы взял его на руки и отнес к себе в спальню, чтобы там окружить вещами, только вот ему нельзя поднимать тяжести, а Юнги, каким бы он хрупким ни был, легким назвать язык не повернется, хотя, если бы не беременность, Чимин носил бы его на руках с удовольствием. — Тебе нужно гнездо, — говорит тихо. — Мне нужен ты, — отвечает ему в тон Юнги, кажется, совсем не понимая, о чем идет речь. Чимин знает, что объятий рано или поздно станет мало. Омега захочет себе целый уголок, в котором можно будет наводить свой порядок и зарываться в запахи, а не лежать парализованным на одном месте. — Давай, я дам тебе своей одежды, — продолжает уговаривать. Юнги заинтересованно поднимает масляный взгляд. — Пойдем, солнышко. В ответ звучит рокот, но стоит Чимину прекратить обнимать хрупкое тело, как урчание тут же замолкает, а сам Юнги выглядит потеряно. От такого его вида сердце сжимается болезненно, но Чимин упрямо поднимается с дивана, тянет осторожно за запястье, ведет его в спальню к кровати. Юнги принюхивается залезает на кровать, собирает всю одежду, чихнув от резкого усиления запаха, раскладывает вещи кругом, увлеченно покусывая нижнюю губу. Чимин аккуратно выходит из спальни, идет на кухню, где стоит уже остывший завтрак, быстро съедает пару тостов, запивая их молоком, собирает на разнос еду и возвращается в спальню, где уютно устроился Юнги. Чимин улыбается нежно, глядя на аккуратное гнездо из его одежды и тихо охает, замечая свою футболку на Юнги, та соблазнительно висит на нем, оголяя ключицы и плечи, и Чимин сглатывает от желания провести пальцами или губами по оголенной коже. Он приходит в себя от мягкого голоса: — Хен~и, иди ко мне. И практически не думает, когда осторожно забирается внутрь. Юнги укладывает его на свою грудь, опускает ладонь на живот, принимаясь трепетно поглаживать. — Тебе не страшно? — спрашивает тихо. — Его жизнь зависит от тебя. — Страшно, — Чимин молчит несколько секунд, — но если буду идти на поводу страха, то приду в никуда. Я многого боюсь и боялся. Боялся поступать в университет, боялся вступать в отношения, боялся переезжать в другой город, боялся уходить в интернет работу. Жизнь, в целом, состоит из страха и борьбы с ним. И когда победа на моей стороне, я получаю счастье… В противном случае я остаюсь на месте, но с опытом. — Порою страх защищает, разве нет? — Понять защищает он или нет можно только, попробовав ему противостоять. Есть ситуации, когда лучше повиноваться страху, но… Не тогда когда он удерживает от счастья. А я счастлив знать, что у меня будет маленький человечек, который будет любить меня. И ради этого готов сразиться со страхом, миром и гормонами. Через несколько часов Юнги окончательно выходит из одурманивания и вспоминает, что обещал позвонить Кихену. Он знает, что вспышка желания гнездиться скоро возвратится, поэтому в спешке собирается. Уходить желания нет совсем. Да и Чимин смотрит как-то грустно, вздыхает, когда они подходят к входной двери. Юнги наклоняется, чтобы обуться, а когда выпрямляется оказывается в мягких объятьях. — Если что-то пойдет не так, приходи, — шепчет на ухо Чимин и целует за ним, вызывая рокот, перемешанный с тихим выдохом. Через пару минут он уже остается один в квартире.