Возьми меня домой

Тишина в соседской квартире настораживает. Чимин все время к ней прислушивается, боится пропустить момент, когда Юнги нужен будет кто-то рядом. Потребность защитить клокочет в крови, кажется. Кажется, он немного горит. Но не от ярости, а от страха. У него волосы дыбом встают от мыслей о том, что он не предотвратит трагедию, вовремя не укроет от боли и травмы. Юнги из-за учебной суеты упустил из виду течку, поэтому внезапное желание гнездиться напало на него совсем уж неожиданно. За это его бы по-хорошему отругать, ведь такое поведение попросту опасно. А если бы он оказался в небезопасном месте? Чимин мысленно ворчит на него. Малодушно игнорирует тепло в груди от понимания, что рядом с ним Юнги чувствовал себя спокойно, даже к себе в гнездо пригласил, чего удостаиваются лишь близкие. До этого Чимина в столь интимное личное место звал только его друг и сосед по комнате в общежитии, на которого обрушилась новость о смерти дедушки, и ему было трудно успокоиться даже в гнезде. Минджун никогда не пускал к себе. Оно и понятно, альфам труднее даются открытые и полные доверия жесты. Чимин уважал его, не лез к нему в такие моменты, хотя обида грызла сердце. На то, что Юнги позовет к себе, он и не надеялся, не думал даже, но теперь эгоистично желает повторить каждую секунду, проведенную в окружении их запахов, настолько было хорошо. Впрочем, рядом с ним всегда тепло, уютно, и повторить тянет не только нежные минуты в гнезде. Момент, когда Юнги стал родным человеком, упущен. Кажется, будто он всегда был близок, словно они всю жизнь провели рядом друг с другом. Даже страшно становится от осознания своей привязанности, граничащей с чем-то более трепетным, чем просто дружба. Пугает безмятежный покой рядом с солнечным подростком, потому что расстаться с ним Чимин не сможет, а Юнги ему ничем не обязан. Он окончит школу, поступит в университет и уедет в другой город, возможно, забудет о существовании одного одинокого омеги. От размышлений об этом сердце испуганно и отчаянно подпрыгивает. Чимин отмахивается от тревожных мыслей, вместо них принимаясь выбирать одежду, игрушки и другие необходимые вещи для ребенка в интернет-магазине. — Ну что, малыш? Хочешь кроватку со звездами? — мурлычет, закутываясь в гнездо Юнги, чувствуя себя слишком хорошо в нем, чтобы вылезать оттуда в ближайшую вечность. Он вдыхает сладко-кислый запах апельсинов, наполняясь умиротворением и покоем, продолжает оформлять заказ. Сумма выходит немаленькая. Она больно бьет по карману, и Чимин даже пересматривает список, раздумывая над тем, что можно убрать вовсе, а что — купить чуть позже, делит корзину на части, уменьшая сумму и решает покупать все постепенно. Он отставляет ноутбук в сторону, потягивается осторожно, боясь разрушить теплое гнездо, с наслаждением сворачивается так, как позволяет это сделать живот, тычется в подушку, где апельсиновый запах ярче, трется носом о нее, мимолетно представляя, на ее месте непослушные черные волосы Юнги. Рокот звучит едва слышно. Чимин даже не замечает его, погружается в дымку комфорта и засыпает, пригревшись. *** От пересыпа на виски мучительно давит. Гнездо развалилось от копошений во время сна, и уют разбрелся по углам. Остается лишь скучать по нему. Чимин трет лицо, массирует виски и поднимается с кровати, вспоминая, что с утра ничего не ел. Он немного ругает себя за то, что пропустил обед. В конце концов, он в ответе не за одну жизнь, поэтому относиться к своему здоровью столь пренебрежительно нельзя. Готовит поздний ужин и неосознанно прислушивается к тишине. В соседкой квартире по прежнему тихо, только грузные шаги раздаются периодически. От них становится тревожно, мелькают мысли о побеге в более безопасное место. Желательно с одним теплым подростком под боком. И тем ни менее никаких криков и ссор нет. Все спокойно. Хотя это редкость, когда Юнги дома. И вот тут начинают закрываться сомнения. Может быть он и не дошел до квартиры? Чимин отмахивается от таких подозрений. Тут идти всего пару метров. Невозможно заблудиться или попасть в неприятности. Внезапная вибрация телефона вынуждает испуганно подскочить. Тревога и до этого была сильна, а сейчас, когда на экране высвечивается знакомое и ненавистное имя, усиливается в несколько раз. Здравый смысл убеждает вызов не принимать, но какая-то нерациональная часть, заставляющая выяснить все до конца вынуждает смахнуть в сторону зеленого значка. Пару минут в трубке молчат, и только когда Чимин уже собирается сбросить, раздается пьяное «привет». Ох, он знает, каким бывший бывает во время опьянения. И, что бесит сильнее всего, он всегда искренен под алкоголем. Минджун в целом ложь ненавидит, но трезвым он еще и проявлять чувства ненавидит, только высокий градус развязывает ему язык и руки для проявления настоящих чувств. Чимин всегда это терпеть не мог. Ведь, чтобы почувствовать себя любимым, ему приходилось ждать, пока возлюбленный напьется, а это отвратительно, как ни посмотреть. — Вот и что ты… что ты молчишь? — пытается вытянуть ответ Минджун, но, не получив реакции, решает продолжить. — Я скучаю. Эту глупую историю с браком придумал, думал, испугаешься, вернешься, а тебе плевать. Тебе вообще всегда плевать было! Ни-никогда не ценил меня, отталкивал. А я любил! Ты даже мои слова о том, что я хочу выйти за тебя замуж, отвергал! Знаешь, какого это? Какого это знать, что тебе не верят… Я ждал, ждал тебя обратно. А ты все не шел и не шел. И вот я зову, я прошу, я так скучаю… Чимин вытирает слезы с щек. Вина сдавливает горло тисками. Ему кажется, будто когда-то стоило все-таки остаться, пройти с Минджуном через все и дать ребенку настоящую семью, но сейчас уже поздно. Нет ни доверия, ни чувств. Юнги вызывает куда больше тепла и нежности, нежели Минджун. От этого только горше становится, больнее. Он все портит и рушит. Но в нем нет слабости, чтобы позволить себе пойти на поводу у вины и дать ложную надежду. — Прости, Джун, уже слишком поздно, не пиши мне и не звони, давай просто поставим точку. — П-почему ты т-так жесток? — неожиданно раздались всхлипы. — Я лю… Чимин отключает вызов. Он закрывает лицо руками, потирает глаза, заставляет себя перестать ронять слезы. Внутри становится пусто, но ему уже известно, что совсем скоро пустоту заменит сожаление и переживания, которые уже сейчас подкрадываются со спины, шепчут: «Эгоист». Становится холодно и в голову внезапно врываются совсем другие страхи и мысли. Юнги. Чимин покусывает губы с внутренней стороны. Ему чудится запах апельсинов, и в груди зудит от тяги к сладкому аромату и его теплому носителю. Он не понимает, где нашел столько смелости, но принимает решение наведаться к соседям в к гости. Слишком уж у них тихо, что нервирует безумно. Ему необходимо убедиться в том, что Юнги в безопасности или спрятать его у себя, защитить. Он выходит из квартиры, накинув на плечи кофту, идет к соседней двери и робко стучит. Дурное предчувствие сдавливает душу. Кажется, его сейчас либо пошлют, либо скажут что-то неприятное. И будет совсем не неожиданно. Кихен открывает ему дверь, и все мысли пропадают от сладкого запаха апельсина, ворвавшегося в легкие. — Здравствуйте, Кихен-щи, — кланяется Чимин быстро, — Простите за беспокойство, я просто хотел узнать, как там Юнги. — Нормально, — отвечает тот холодно. Дурное предчувствие усиливается, когда помимо сладких омежьих запахов проклевывается запах альфы. Чимин с трудом заставляет себя уйти. Все в нем тянется найти Юнги и забрать его, спрятать, самому позаботиться о нем, пока у него течка, судя по яркому аромату. Но он не может, не имеет права. Это чужая территория, чужая семья, и у него не настолько близкие отношения с Юнги, чтобы ему было дозволено находиться рядом в момент, когда инстинкты заволакивают разум. Вернувшись в квартиру, Чимин беспокойно ходит из комнаты в комнату, переставляет предметы из одного места в другое и обратно. Он вновь прислушивается с тишине, но улавливает лишь, как дверь в соседской квартире закрывается, а потом раздается шорох сумок, отдаляющийся постепенно. Становится еще тревожней. Чимин теперь не отходит от двери далеко, ожидает, сам не понимая чего. И едва удерживает себя от повторного похода к соседям. Омега внутри сжимается, поскуливает, приходится укутаться в плед, вжаться в угол дивана, чтобы ее успокоить. Но инстинкты гонят из уютного местечка, вынуждают ходить из стороны в сторону, тянут к двери. Сдерживать порыв ворваться к соседям все труднее и труднее. Чимин заваривает клубничный чай. И только так ему становится спокойнее. Тепло обжигает горло, согревает сердце, бьющееся слишком быстро. Тревожность усиливается, когда в соседской квартире все-таки начинают раздаваться какие-то сомнительные звуки. Звучит пугающий рык и хлопок двери. Чимин пару секунд слушает, но, когда рычание звучит совсем рядом с его квартирой, да еще и перемешанное с шипением и просящим отпустить голосом, ему срывает голову. Приходит в себя только тогда, когда горло начинает болеть от рычания, а дыхание затрудняется от крепких объятий. Альфа напротив угрожающе нависает над ним, но не решается приблизиться ближе, чем на пару шагов. Беременные омеги всегда опасны, когда защищают свое. А жмущийся в поисках защиты Юнги в эту категорию попадает точно. Чимин прячет его сначала в объятьях, потом за спиной. Он пользуется посветлевшим сознанием, втаскивает в квартиру подростка. Защелкивает замок, и тут же обнимает дрожащего Юнги, лезущего носом к шее, прижимает его к себе так крепко, как только может, и тот жадно вдыхает травяной запах, пальчиками вцепляется в узкие плечи. Чимин не контролирует себя, ведет языком по шее, слизывает сладкий запах, вырывая скулеж тихий и просящий. Дрожь до сих пор колотит Юнги. И он лаской старается ее унять. — Солнышко, — шепчет едва слышно, прижимает к себе крепче, так, чтобы дыхание сперло. — Ты в безопасности. Чимин покачивается из стороны в сторону, пытается дышать не так глубоко, иначе инстинкты вновь сорвут голову. Запах апельсинов слишком пленителен, от него перед глазами мелькают сладкие образы того, как хрупкое тело мелко дрожит в руках, тает от прикосновений и отдает себя без остатка. Судорожное сглатывание нарушает тишину, до этого прерывающуюся лишь хриплым дыханием и рычанием по ту сторону стены. — Солнышко, — тянет, словно карамель, Чимин, — мое солнышко. Он, будто под гипнозом, продолжает произносить ласковые прозвища, нежно гладить по голове, вдыхая, как можно глубже запах апельсинов. Юнги притирается носом ближе, ластится, залезает внезапно под футболку головой, вновь зарывается в ключицы лицом, рокочет, с каждой секундой становясь громче. От его действий и запаха, мутившего разум, Чимину становится совсем дурно. — Такой ласковый, — шепчет, равно выдыхая, когда чувствует губы на ребрах, — я не отдам тебя никому, мое солнышко. Юнги, одурманенный запахом и инстинктами продолжает целовать ребра и грудь, вылезает из-под футболки, капризно тянет ее вверх, чтобы было удобнее ласкать бархатную кожу. Чимина ведет. Он тихо скулит от ласки, притягивает к себе за талию, мягко прижимает к стене, ловит мутный взгляд и приникает губами к шее, наслаждаясь вибрацией от рокота. Терпение заканчивается. Чимин хватает за руку Юнги, идет к спальне, укладывается с ним в кровать, и тот закидывает ногу к нему на бедро, укладывает голову на грудь, утыкается лицом в живот. Чимин гладит его по голове и спине, наслаждаясь теплом и стараясь найти остатки разума. — Не стоит, — говорит спокойно. — Я хочу, так хочу. — Не стоит, солнышко, — Чимин трется о его нос своим. — Ты пожалеешь. — Неправда, — Юнги дует капризно губы, подаваясь вперед всем телом, тычется неловко в губы. — Неправда. Чимин улыбается нежно, укладывает его вновь на грудь, гладит по шее, крепко прижимает, чтобы не было возможности дать действиям сексуальный подтекст, оставить все на уровне нежности. — Забери меня домой, — внезапно просит Юнги. И его голос такой умоляющий, жалобный, что Чимин удивляется. — О чем ты? — Я не хочу… не хочу обратно. Юнги бормочет пьяно, трется носом о ключицы, гладит живот бережно. — Папа уехал в командировку, а он… Он пообещал позаботиться обо мне… Но как альфа будет рядом с течным омегой? Я хотел осторожно сбежать к тебе… Мне было так страшно… Каждый шаг к двери, какой-то болью отзывался в голове… Я такого еще не чувствовал. Мне казалось, дверь так далеко, будто она лишь отдаляется от меня. Слышал его хриплое дыхание… Он заметил меня и сорвался… Как хорошо, что ты рядом, хен… Как хорошо, что ты рядом. Знаешь, он так не любит тебя, постоянно пытается тебя унизить, но папа его останавливает. И я. Я тоже пытаюсь защищать тебя, но я так слаб, хен. Чимин молчит, гладит поясницу, забравшись под футболку пальцами, давит злость при мысли о том, как маленького Юнги оставили на заботу альфы во время течки. Ему вновь хочется защищать, прятать. — Поцелуй меня, пожалуйста, хен. Пусть из жалости, но… Чимин обрывает речь, приникает к губам неторопливым поцелуем. Он давит улыбку, когда неопытный Юнги пытается неуклюже повторять за ним, но в итоге лишь расслабляется, позволяя делать с собой что угодно. В нем так много покорности, ласки, невинности, что не таять от мягких движений не получается. Чимин урчит в поцелуй, вслушивается в довольный рокот Юнги. Тот у него до безумия комфортный и красивый. Бархатный, уютно-тихий, такой, какой у кошки, когда та лежит на солнышке и наслаждается монотонными поглаживаниями между ушками. Юнги и сам напоминает котенка. Робкого, ласкового котенка, отзывающегося на каждое касание. Чимин с удовольствием нежит его в объятьях, плавит поцелуями. У него просили лишь один, но он слишком слаб перед Юнги. Словно странник в пустыне, приникает к прохладным губам, пьет нежность с них, утоляя жажду. — Х-хен, — дрожащим голосом тянет Юнги и притирается бедрами ближе, выдавая возбуждение и желание. Чимин трезвеет моментально. Он аккуратно отстраняется, но одного растерянного, сломленного взгляда хватает, чтобы, подумав секунду, нависнуть над Юнги. В таком положении находиться жутко неудобно поясница затекает моментально, тяжелый живот тянет вниз, но пару минут удержаться получается. И эти пару минут приторно-сладкие, желанные. Юнги хлопает ресницами, удивленно рассматривает его и тут же охватывает лицо Чимина ладонями, тянется за поцелуем, а получив его, касается нежно кончика носа: — Тебе же тяжело, — заботливо говорит и меняется местами, тут же краснея, когда его шею обвивают руками. Он трепетно обводит бедра ладонями, и Чимин смущается, вспоминая, что от прекрасной фигуры не осталось и следа. — Солнышко, — зовет ласково. — Давай не будем, м? Еще рано, солнышко. Юнги капризно хнычет, но падает рядом. Кожа зудит, требует внимания, лишь те места, где Чимин его касается приятно покалывают от ласки. В боксерах липко и мокро. Их бы снять и скинуть куда-то в другое место, чтобы они не касались раздраженной кожи. В паху печет и пульсирует, но Юнги старается не сосредотачиваться на этих ощущениях. Слишком стыдно, даже несмотря на дурман инстинктов. Чимин вырывает его из мыслей, утягивая в поцелуй, укладывает рядом под боком и, лаская губы, опускает ладонь на пах, сжимает несильно. — Х-хен, зачем ты… — Хочу помочь, — он целует в шею Юнги, запускает ему в боксеры пальцы, гладит возбуждение. — Ты такой вкусный, солнышко. В подтверждение слов кусает за ключицу, тут же ловко ее зализывая. Юнги стонет, толкаясь бедрами вперед, хнычет, кусая нижнюю губу и тычется носом в ароматную кожу. Благодарно урчит, постанывая от ласки. Чимин ускоряет движения ладонью, с наслаждением наблюдает за дрожью, заламыванием бровей, вслушивается в звонкое: — Ах, — слетевшее с красных, опухших губ, и вынимает ладонь из белья. Он встает за влажными салфетками, а когда возвращается испуганно падает на колени рядом с кроватью. Юнги плачет, свернувшись в калачик, и мелко трясется, тихо поскуливая. — Солнышко, — зовет осторожно, трепетно гладит по прядям. Юнги заходится уже в рыданиях, и Чимин садится на кровать, кладет к себе на колени. — Что такое, солнышко? — Почему ты ушел? Чимин заламывает брови в сожалении, пытается наклониться, чтобы оставить поцелуй на губах, но лишь кряхтит из-за живота. — Зачем, хен? — отчаянно спрашивает Юнги. А Чимин в голове пометку себе делает: не оставлять солнышко одного в послеоргазменной неге. Он поднимает сжатого в комок Юнги, усаживает к себе на колени и прижимает к груди, вынуждая прогнуться в спине, чтобы уткнуться в ключицы щекой. — Прости, солнышко, прости, я просто помыл руки, я не оставлю тебя. Юнги всхлипывает, отстраняется, хлопает мокрыми ресницами, заглядывая в глаза. — Обещаешь? Чимин теряется, страшась дать ложную надежду. Но одно знает точно: обещать хочется безумно, поэтому он успокаивает ласковым поцелуем и тихим «да». Только в голове мелькают мысли о том, что Юнги не останется рядом, когда узнает, что ни одно действие со стороны Чимина на дурман смахнуть не получится.