Возьми меня домой

— Я уволился с кофейни, — говорит Юнги твердо, одним взглядом разрушает слова о том, что ему не стоило этого делать. Он в последнее время заботой едва ли не душит, что одновременно и нравится и удивляет. — Буду это время с тобой проводить. — Но… — Еще постараюсь папу убедить, чтобы он отпустил меня к тебе пожить до и после родов некоторое время. Тебе нужна забота, - перебивает безапелляционно. Чимин краснеет, стараясь взять под контроль радость в груди, остудить ее. Готовы ли они к сожительству? Не слишком ли быстро? Он поджимает губы. Поддержка Юнги сейчас как никогда важна для него. Только благодаря ему остаток беременности не превращается в пытку. Без помощи сейчас даже обувь надеть проблематично, стоять на ногах становится все тяжелее и тяжелее, спина постоянно болит, а по утрам преследует противное чувство тошноты, возвращающее в дни, когда токсикоз мешал жить, нормально питаясь. И наличие рядом теплого Юнги спасает ситуацию робкой нежностью. Если бы они могли просто плюнуть на все и быть рядом друг с другом каждую минуту, было бы просто замечательно. Но Чимин знает, что это может привести в никуда. Вдруг Юнги устанет от него? От постоянных разговоров; от работы по дому, которая пренепременно ляжет на хрупкие плечи; от тяжелых вздохов, вызванных болью в спине. Да мало ли еще от чего. Чимин боится спугнуть неидеальной сказкой про семейный быт, где комфорт заключается не в разговорах и ласке, а в молчании, где внимания то слишком много, то слишком мало. Серый быт сотрет яркие краски робкой влюбленности, а терять столь сладкое чувство страшно. — Хен, — зовет Юнги, разрушая ворох мыслей, — ты не хочешь? — Не то чтобы не хочу… просто… просто это как-то слишком быстро, понимаешь? — Нет, не понимаю. Я буду помогать тебе, вот и все. Хен, тебе сейчас как никогда нужна поддержка и забота. Я могу ее дать. Хочу ее дать. — Слушай, я же не совсем беспомощный. — Тебе даже обувь трудно надеть самостоятельно, — говорит, чуть насмешливо приподнимая бровь. — Я могу справиться со всем сам, Юнги. — Как скажешь, — равнодушно пожимает тот плечами, уводя взгляд в сторону. Чимин поджимает губы, давит гневный вздох и пытается не закатывать глаза, смотрит в упор на напряженного Юнги, неосознанно ждет, что на него посмотрят с привычной теплотой и нежностью, но ожидание оказывается напрасным, от чего в горле возникает противный ком, но пытаться выяснить все до конца он не будет, вместо этого думает лишь о том, что отстоит свое мнение и потом не будет страдать от потери маленького солнышка в своей жизни. Лучше сейчас перетерпеть осадок от спора, чем потом бороться с пустотой. Они уходят гулять, и Юнги придерживает его за руку и за талию, помогая спуститься со ступенек у подъезда. Его ладонь теплая, от нее мурашки идут по всему телу. Тянет повести плечами в попытке разогнать остатки холода, тут же охватившего из-за порыва ветра. На плечи тут же опускается легкая ветровка, пропахшая апельсином. И ему бы возмутиться, ведь тогда ее владельца продует, но запах на ней вкусный, расставаться с ним не хочется. Вместо этого Чимин тычется носом в ворот втягивает его глубже. Лишь в голове пометку делает: нельзя долго гулять, иначе Юнги простынет. Только вот долго гулять не выходит не из-за поднявшегося ветра, а из-за нескладного разговора. Раскрутить темы не выходит, будто тем для общения нет совсем, как в первые дни их знакомства, только тогда они просто были смущены, а сейчас… Чимин сжимает челюсти, фыркает раздраженно и из любопытства считает, сколько слов наберет Юнги. — Как дела? — Нормально, — раз. — Как в школе? — По-старому, — два. — Как подготовка к экзамену? — Учу, повторяю, учу, — пять. — Скучаешь по работе? — Не особо, — семь. — Все в порядке? — Конечно, — восемь. — Ты обиделся? — Нет, — девять. — Точно? — Точно, — десять. Чимин хмурит брови, сжимая челюсти так, что желваки выделяются. Как понять, в чем проблема, если с ним играют в молчанку? Разве он хоть раз давал повод усомниться в своем умении слушать? Из горла рвется вздох, от которого остается противная горечь. И ее никуда не деть. В груди, будто что-то бурлит то ли от злости, то ли от неясной тревоги. И Чимин немного винит себя за свое поведение. Юнги — все еще ребенок. Ждать от него взрослых решений — с самого начала было глупо. Ведь тому хочется верить в чудо, будто его партнер сам обо всем догадается, все само разрешится. Он наивно тянется к паре, думая, что никаких трудностей быть не может, ведь у них есть любовь. А Чимин от мыслей об этом покусывает нервно губы. Разве он в силах потянуть двух детей? Ему нужно твердое плечо рядом, чтобы была уверенность в паре, но Юнги видит в нем силу, нуждается в его защите и понимании, кажется, даже не осознавая, как порою губительно ожидание. Запах апельсинов отдает горечью, застревает в горле при каждом вдохе. Теперь ветровку хочется снять. Она давит на плечи. Чимин предлагает вернуться домой, скидывая все на холод. И Юнги соглашается. Его взгляд задумчивый и грустный, от него злость только сильнее начинает бурлить в груди. *** В пустой квартире выпустить злость получается куда лучше, чем на улице. Она выливается в беспокойную ходьбу по дому и бормотание себе под нос. Правда долго ходить не выходит. Ноги и спина напоминают о себе болью. Чимин опускается устало на стул и охает, когда ребенок больно пинается. Он надувает обиженно губы и причитает на него, жалуется на жизнь и на то, что никто его не ценит и не понимает. Вот почему Юнги повел себя так? Почему не поговорил с ним? Они же доверять друг другу учатся… Чимин всхлипывает, утирает нос, стараясь не дать себе заплакать, чтобы не встревожить кроху, но та уже принялась активничать и пинаться. Несмотря на включенный свет, в комнате темно. Вернее, все видно, но как-то не так, будто какой-то фильтр наложили, сделав ярче мрачные цвета, а потом намеренно заблюрив картинку (хотя тут, наверное, стоит просто смахнуть с глаз влагу). Тишина давит, и плевать, что звуков из соседних квартир предостаточно. Они лишь усиливают тишину, а не рушат ее, словно одеялом укутывают в удушающий кокон. Чимин отвлекает себя клубничным чаем, но мысли упрямо устремляются к Юнги. К его свету и теплу, которых всегда хватало для установления покоя на душе. И он, вздыхает, вспоминая свой тон и холодное Юнги. Внутри все зудит от желания сорваться в квартиру через стену, извиниться и вновь согреться. Останавливает только одна мысль: а нужен ли я ему сейчас? И ответ на вопрос дать не получается, они еще не сталкивались с недопониманиями, и как вести себя по отношению друг к другу не понятно. Чимин думает о том, что он должен был все выяснить, а не играть в гордого и обиженного, и тоскливо вздыхает, выглядывает в окно, через которое когда-то наблюдал за тем, как Юнги убегал после ссоры с Кихеном. Тьма уже накрыла город. Ее разрывает свет многоэтажек напротив. Фонарей немного. Да и расположены они только на углах и поворотах, чтобы в темноте люди не сталкивались друг с другом и не блудили. Но многие все равно ходят с фонариками на телефоне, чтобы не упасть в какую-нибудь яму. На детской площадке кто-то одиноко сгорбился на качелях и покачивается на них, не отрывая одной ноги от земли. В пальцах у незнакомца зажата сигарета, которую видно лишь из-за характерных жестов да бледного света фонаря неподалеку. Фигура периодически вздрагивает от порывов ветра. И Чимин проникается чужой грустью, внезапно вспоминает, как сам когда-то наворачивал круги по району в попытке избавиться от тревоги, сидел на вот таких же качелях, пока ноги не затекали, а зубы не начинали стучать от холода. Тогда не понимал, как справляться с неясным страхом в груди, вот и выбирал побег. Сейчас мало, что изменилось, просто времени и сил на побеги нет. Теперь бездумную ходьбу по улицам заменяет бездумная ходьба по квартире или бытовая работа. Но последнее делать не так удобно (потом только разгребать последствия приходится: то не ту конфорку на плите включит, то цветы опрокинет, то разводы оставит), рассеянность мешает всему. Чимин поглаживает живот, вновь принимаясь наблюдать за человеком на площадке. И ровно в этот же момент парень скидывает капюшон, открывая лицо, которое тут же попадает под косые бледные лучи фонаря. И благодаря этому удается узнать в незнакомце Юнги. Чимин стаскивает с кресла плед, накидывает на плечи куртку и выходит из квартиры, едва не позабыв ключ от нее. Спешит на улицу, тихо матерясь на свою неповоротливость и медлительность. За каждым матом тут же следует извинение перед крохой, беспокойно вертящейся в животе. Можно было бы воспользоваться лифтом, но его квартира не так высоко, всего третий этаж, поэтому проще спуститься самому, чем ждать непонятно сколько, тем более, когда там, внизу, среди темноты и холода, сидит один солнечный подросток. Запыхавшись от быстрого шага, сбив себе о входную дверь ладони (умудрился забыть нажать на кнопку для открытия), Чимин выбегает на улицу и спешит к Юнги. Тот, едва его заметив, выкидывает бычок куда-то в сторону, резко поднимается с сиденья, наклоняется корпусом вперед, словно желая сделать шаг навстречу, но остается на месте, даже в глаза не рискует смотреть, опускает взгляд в землю, неловко приобнимает себя за локти и вздрагивает, когда на плечи опускается теплый плед. Чимин гладит его по рукам, наклоняет голову на бок, берет тонкие ладони в свои и безмолвно подносит их к губам, целует костяшки, дышит на них, согревая замерзшие пальцы. Юнги всхлипывает и упирается лбом в плечо, прикрывая веки, жадно вдыхает запах. Он льнет всем телом ближе, но не забирает ладони из захвата теплых пальцев, просто прижимается к шее лицом. — Замерз? — ласково спрашивает Чимин. Кивок и мелкое вздрагивание, когда в волосы вплетаются небольшие пухлые пальцы. — Пойдем домой, я тебя чаем напою, — продолжает тем же ласковым тоном успокаивать дрожащего подростка. — Пойдем, — хрипит в ответ Юнги. Он по-прежнему старается не глядеть в глаза, упирает взгляд в землю. Лишь следит внимательно за тем, чтобы Чимин не споткнулся нигде, бережно придерживает за спину, невесомо поглаживает. *** Входят в квартиру в тишине. Чимин оставляет Юнги в зале на диване, а потом приносит чай. — Ты обиделся? — повторяет вопрос и садится, как можно ближе. — Нет, — тихо шелестит ответ, а когда ловит на себе недовольный взгляд, продолжает, тяжело вздыхая, — испугался больше… подумал, а вдруг я надоел тебе? Может быть, меня слишком много? — Солнышко, — Чимин мягко поднимает его голову кончиком пальца за подбородок, — больше всего на свете я боюсь тебя потерять. Ты не надоел, просто мне стало страшно от того, как быстро все развивается. Понимаешь? Юнги кивает, вновь опуская голову, и Чимин поднимает ее за подбородок. — А вообще я безумно соскучился по тебе… полежим немного вместе? Юнги кивает и ютится к спинке дивана, чтобы Чимину хватило место рядом, а тот, хихикая, поднимает его, вынуждая сесть, и ложится к нему на бедра. — Мне кажется, или ты предлагал что-то другое? — с улыбкой произносит Юнги и зарывается в его волосы пальцами. — Кажется, — посмеивается Чимин, и вошкается, чтобы было удобнее лежать. — Рядом с тобой так спокойно, — мурлычет, сладко зевая. — Не знал, что куришь. — Редко, только когда мне нехорошо. Чимин лениво приоткрывает один глаз, берет тонкую ладонь в свои прижимает ее к своему лицу, тычется носом в центр, вдыхает терпкий запах сигарет, никак не сочетающийся со сладостью апельсинов, от чего его малодушно хочется смыть, оставить только аромат пленительной бледной кожи. Он целует худые пальцы, недовольно фыркая, ощутив вкус табака. Юнги улыбается ему сквозь слезы, до сих пор периодически набегающие на глаза. Он осторожно гладит свободной рукой бок и упругий живот. — Спасибо, что вернул меня домой, — шепчет едва слышно, засыпающему Чимину.