Возьми меня домой

Вечер не так давно накрыл тьмой уставший город, и луна только сейчас начала бросать белый свет, безуспешно пытаясь перекрыть желтые фонари. Раньше в такое время Юнги даже не думал о сне, зубрил параграфы и решал задачи, а сейчас спит крепким сном и даже не чувствует на себе внимательный, любящий взгляд. «Спасибо, что вернул меня домой». Услышанная в полудреме фраза на повторе крутится у Чимина в голове. От нее он улыбается совсем глупо и бездумно, рассматривает крепко спящего Юнги на соседней подушке и не сдерживает порыв провести по лицу подушечками пальцев, задержав их на впалых щеках. Как оказался в спальне, не помнит. В памяти зацепились лишь осторожные прикосновения да тихий голос, убеждающий перейти на кровать, — больше ничего. Проснулся минут пять назад и теперь мечется между желанием разбудить и дать поспать. Его тянет ближе к хрупкому телу рядом, но живот не дает прижаться всем собой к теплому боку. Юнги во сне очаровательно хмурится, носом тянется к Чимину и, уткнувшись тому в плечо, замирает, тихо урчит, как только пухлые пальцы зарываются ему в волосы, мягко гладят по прядям. — Солнышко, — зовет ласково Чимин и трепетно гладит его плечо и слегка трясет за него, — вставай, тебе нужно поесть и переодеться перед сном. Юнги морщится, хнычет, но приоткрывает глаза, тут же смущаясь теплой улыбки. Он несмело улыбается в ответ и потягивается. Чимин пользуется моментом, щекочет ребра подушечками пальцев. Тихий смех и бархатное, прерывистое «хен» наполняет тишину, разбавляет тягучую нежность озорством. — Ну хен, ну хватит, — хнычет Юнги. Он перехватывает руки, сжимает несильно пальцы и дует губы, за что получает быстрый поцелуй и расплывается в довольной улыбке. — Что «хен»? Учит целыми днями и ночами, а потом вырубается, не поев и не приведя себя в порядок, — в шутку ворчит Чимин. — Я просто с Сокджином заболтался. Он говорил мне спать лечь, а пока я с ним перепирался, прошел час. Благодарность Сокджину, наверное, всегда будет крепко сидеть внутри, потому что только он остался рядом с разбитым и оставленными всеми Юнги. Только ему было страшно за раненного и запуганного ребенка, искренне непонимающего, что происходит и почему от него отворачиваются близкие. Но рядом с благодарностью прочно сидит липкая тревога. Кажется, будто он снова ближе всех со своей заботой, потому что это его сообщения напоминают о режиме сна и, возможно, приемах пищи, пока парень Юнги… Внутри что-то обрывается, и Чимин всеми силами пытается удержать улыбку на губах, чтобы не дать заметить смену эмоций. Он отвлекает внимание от себя: вновь начинает щекотать. От чистого смеха улыбка становится чуть-чуть искреннее, хотя грудь все еще спирает быстрое сердцебиение, а в мыслях творится беспросветный хаос. Разобрать его слишком сложно там намешан целый коктейль из эмоций, сомнений и чувств, которые смешиваются друг с другом, создавая в бокале грязный цвет. Его осеняет осознание: они даже не обсудили их отношения, только лишь признание и поцелуй соединили их в, непонятно какую, связь. Ему никто ничего не обещал, даже заветные три слова не были произнесены, это легко может быть той самой «передружбой-недоотношениями». И пока тревоги туманят голову, Юнги пользуется моментом, вновь засыпает, плотно прижимаясь к теплому боку. Чимин с силой зажмуривается, открывает глаза и опускает взгляд, после чего оттаивает моментально, успокаивается, замечая умильно приоткрытые во сне небольшие губы и трепетно дрожащие ресницы. Он улыбается нежно и наклоняется, чтобы оставить мягкий поцелуй в висок, вновь будит, потираясь кончиком носа. — Просыпайся, давай же, чуть позже ляжешь спать, — шепчет на ухо, боясь напугать. — Хен, ты монстр, знаешь? — сонно бормочет Юнги. Однако вопреки ворчанию доверчиво прижимается ближе, сворачивается в клубок и утыкается носом в живот, на что моментально реагирует малыш: ударяет нарушителя покоя. Он недовольно отстраняется, глядит на живот, как на предателя, и обращается уже к нему: — Так, боец, ты на кого ножку поднял, а? Рискуешь потерять со мной дружбу. После чего вслушивается в звонкий смех сверху, улыбается, прикрывая в наслаждении сияющие глаза. *** Чимин возвращается с короткой прогулки до детской площадки и обратно, когда его, уже открывающим квартиру, на лестничной клетке вылавливает Кихен. Он напрягается, смотрит едва ли не исподлобья, ожидая неприятных слов в свой адрес, но его ожидание разрушается неловким: — Давайте выпьем чая? Мне нужно поговорить с вами, — Кихен опускает взгляд в пол, не решаясь смотреть прямо в глаза. — Что ж, давайте выпьем. Чимин получает мягкую расслабленную улыбку и внезапно замечает сходства Кихена с Юнги: те же тепло и нежный свет в лучистых ореховых омутах, та же осторожная улыбка. Он немного подвисает, как старый компьютер. Ему словно показали будущее и прошлое одновременно: стеснительность первых их встреч, когда Юнги лишь скромно приподнимал уголки губ, и уже взрослое покрытое мелкими морщинками у глаз, все еще не лишенное красоты лицо. — Проходите к нам, Юнги должен через минут тридцать вернуться со школы, думаю, он обрадуется вам. Ответом служит вежливый кивок. И Кихен, получив молчаливое согласие, открывает дверь в квартиру, жестом приглашает войти внутрь. Чимин проходит в достаточно темную прихожую. Ступает на прорезиненный черный коврик, где остается небольшое количество песка с подошвы, разувается и ставит ботинки на пластмассовую коричневую полку, где узнает белые потрепанные кроссовки Юнги и его же осенние туфли для школы (они были выведены в свет лишь раз на какое-то мероприятие, после чего их хозяин зарекся не надевать «орудие пыток»), рядом с ними стоят аккуратные черные ухоженные ботинки на небольшом каблуке. Они точно не принадлежат Юнги, слишком уж аккуратно выглядят, хотя царапины намекают на ежедневную носку, да и стоят они на верхней полке, откуда брать обувь гораздо удобнее. Чимин снимает с плеч ветровку, вешает ее на крючок слева от небольшого комода с зеркалом, рядом с бежевым пальто, после чего неловко проходит по коридору чуть дальше, где замирает между кухней и гостиной, не зная, то ли нагло пройти дальше, то ли подождать дальнейших указаний. Все еще неясно, для чего он здесь, но перспектива посмотреть на Юнги в домашней обстановке, соблазняет, разрушает глупое желание не пересекаться с тем, кто пусть и неосознанно, но подверг опасности его солнышко. Кихен говорит ему пройти на кухню, все еще избегая зрительного контакта. И Чимин беззлобно усмехнувшись следует указаниям. Кухня выполнена в оливковых цветах, хотя желтые кружки, такого же цвета полотенце на ручке духовки и сиденья стульев яркими пятнами разбавляют спокойный, холодный тон. На круглом столе стоит одинокая с нарисованными на боку кошачьими усами кружка, почти полная остывшего кофе. — Ох, простите, пожалуйста, за бардак, Юнги, как всегда… кофе не пьет, но все равно бодяжит с утра, сделает, поморщившись, пару глотков, а потом оставляет чахнуть. Никак не приучу к порядку, — сконфуженно тараторит Кихен. Он быстро убирает кружку со стола и также быстро, но тщательно моет ее, ставит на сушилку для посуды рядом с раковиной, после чего вытирает руки о полотенце и аккуратно вешает обратно, разравнивая его так, чтобы оно висело едва ли не идеально. Чимин неуверенно улыбается, видимо, неловкость передалась еще и ему, потому что иначе объяснить свое смущение у него не получается. Кихен щелкает чайником, расположенным рядом с ярким пятном в виде желтых кружек, нервно выдыхает и немного резко садится на другой край от Чимина. Да так «немного», что тот вздрагивает от неожиданности. — Я хотел поговорить с вами, — начинает говорить, перебирая свои пальцы в руках. — Спасибо большое, что забрали Юнги тогда к себе. Было очень глупо оставлять его на Чонмина, но… я доверял ему, понимаете? Влюбился, как дурак. Ахах, видимо, у меня хобби такое — влюбляться в мудаков. Только вот из-за меня чуть Юнги не пострадал. А ведь он говорил мне, что ему страшно, просил не оставлять его с Чонмином, а я… Простите, пожалуйста, что так вываливаю все это на вас. Я просто не знаю даже, как отблагодарить. Мне до сих пор страшно, все думаю о том, что было бы, если вы не пришли… У меня в ушах стоят крики Чонмина в зале суда. Юнги, слава богу, не слышал их… Я не захотел его вмешивать во все это, дома заставил остаться… Знаете, что самое глупое? Когда мы съехались с Чонмином, он не стал усыновлять Юнги. Сейчас все складывается в один паззл. Каждый вечер, который он хотел провести с моим сыном без меня. А я наивно верил, что он просто хочет сблизиться с ним… самолично привел в наш дом угрозу безопасности моего ребенка. Я… — Кихен-щи, остановитесь, пожалуйста, — перебивает Чимин тоскливую речь и накрывает дрожащие мелко холодные ладони. — Все позади. Юнги в порядке. Вам удалось его защитить, мне — уберечь. Сейчас все хорошо. — Ладно, да, хорошо, наверное, вы правы, — он вздыхает, закрывает лицо руками. Его плечи опускаются, обнажают усталость. И к нему просыпается жалость. Столько всего навалилось на него, жизнь на нем отыгралась только так: первая беременность и выкидыш; вторая беременность и одиночество (неясно, где отец Юнги и что с ним, Кихен не говорил, а спрашивать его об этом жестоко); любимый муж, пристающий к его сыну. Чимин не представляет, как можно это все вынести и не сломаться. — Давайте просто выпьем чай и оставим все позади, — говорит, улыбаясь дружелюбно. — Ох, да, точно, я совсем забыл про него, простите, пожалуйста. Кихен подрывается с места, быстро и немного неуклюже снимает две желтых кружки со стойки, разливает кипяток подрагивающей рукой, открывает нависающий шкаф и тянется за зеленой яркой упаковкой. Чимин только сейчас замечает, что он небольшого роста — чуть ниже его — а значит Юнги тоже, скорее всего, останется маленьким. От этой мысли на душе теплеет. Запах яблок разносится одновременно с бульканьем кипятка по всей кухне. Чимин так привык к клубнике, что даже не сразу понимает, откуда появился аромат. — Юнги меня буквально заразил своей любовью к фруктовому чаю, только он заваривает себе, а мне лень заморачиваться, поэтому я так, пакетиками обхожусь, — посмеивается Кихен и едва садится, как тут же вскакивает. — Ох, из головы вылетело, нужно же конфеты поставить, печенье. И он, торопясь, достал две чаши со сладостями из холодильника рядом со столом. — Вот, угощайтесь. Юнги меня вчера заставил печь, а сам сбежал к Сокджину, вернулся поздно, просидел за занятиями до поздна. Представляете, не признается, когда спать лег! Засыпает позже меня, встает раньше. Я переживаю, а он не слушает меня совсем, головой кивнет да в учебник уткнется. Хотя ладно, чего уж там, все мы такими были, на своем стояли, пока жизнь сама по голове не стукнула, ничего не помогало. Чимин против воли и вспыхнувшей тревоги смеется над такой характеристикой. Его забавляет Кихен, тараторивший без умолку и суетящийся постоянно. Юнги гораздо спокойнее, впрочем, что-то общее в их поведении есть точно. Какой-то уют, от которого время идет совсем уж незаметно. *** — Па, я дома, — голос Юнги из прихожей звучит так устало, что Чимин едва заставляет себя усидеть на месте, а не подскочить, чтобы подхватить на руки, утащить его в спальню, закутать в плед и заставить поспать. — Я сейчас быстро поем и к хену уйду, хотя, зная его, он меня точно накормит, поэтому просто чай попью, заодно наконец-то печенье твое поем! Сокджин, как всегда, никакой предсказуемости… сам спокойно не живет и другим не дает. Судя по звукам из прихожей, Юнги ставит обувь (хотя там такой грохот раздался, словно он ее просто кинул), расстегивает куртку с характерным вжиканьем молнии, от которого Кихен цокает. — Мин Юнги, а нельзя как-то поаккуратнее с вещами? — сделав глубокий вдох, произносит он и поджимает губы. — Я осторожен! Просто тороплюсь… и вообще, — Юнги проходит к кухне, обрывается на полуслове, когда замечает Чимина. — Х-хен, а ты… откуда здесь? — Привет, со… Юнги, — смущенно здоровается и принимается жадно рассматривать уставший вид: круги под глазами и ссутулившиеся плечи. — Иди, переодевайся, мой руки, мы тебя ждем, — прерывает их гляделки Кихен. Юнги кивает и скрывается в коридоре. — Обычно, он еще препирается, вы на него хорошо влияете, Чимин-щи. Но тот почему-то не спешит соглашаться с ним, лишь грустно усмехается, едва заметно, покачав головой. *** В больнице, как всегда, людно и шумно, как всегда, на него смотрят с жалостью или с отвращением. Отсутствие запаха альфы говорит само за себя. Чимин неловко ежится от взглядов, а потом от тишины, пропитанной волнением. Из кабинета выходит заплаканный подросток на вид чуть старше Юнги. Он на трясущихся ногах подходит к стене, и Чимин, с трудом поднявшись, уступает место. Подросток кивает, безрезультатно пытаясь улыбнуться. Его светлые серые, словно скрытые слоем пыли, глаза глядят как-то безучастно и отрешенно и, если бы не слезы, можно было бы сказать, что ему наплевать на все вокруг. Лишь соль на щеках выдает всю бурю в душе. Чимин молча лезет в сумку, перекинутую через плечо, и достает из нее пачку с салфетками, после чего протягивает к дрожащим рукам. Совсем ребенок, он напоминает Юнги. Такой же хрупкий, напуганный, с отчаянием в каждом жесте и жаждой просто жить. Жить без трудностей, ломающих кости, без отчаяния и пустоты в груди. — Спасибо, — хрипло произносит подросток, вновь безуспешно стараясь улыбнуться. — Какой мне ребенок? Мне всего 18? — бормочет едва слышно и закрывает лицо ладонями. Его узкие плечи начинают мелко подрагивать, но всхлипов нет, лишь прерывистое хрипло дыхание. Чимин с сожалением смотрит на него, но все так же ничего не говорит, лишь рассматривает спину и узкие плечи, скрытые большой серой оверсайз-футболкой, худые тонкие ноги, обтянутые синими джинсами. Совсем ребенок. Через пару минут Чимина зовет врач, поэтому он мысленно прощается с подростком и заходит в кабинет. УЗИ никаких отклонений не показывает. Во время беседы тоже ничего плохого не выясняется. Доктор лишь радуется, что Чимину стало лучше. Он заискивающе играет бровями, намекая на появление пары, которая запахом снимает возможность появления боли. И от его слов румянец тут же появляется на щеках. Правда в столь бестактных высказываниях есть, ведь когда Юнги долго нет рядом, ему плохо: ребенок играет в футбол органами, суетясь, а сердце от тоски сжимается в маленькую точку. А если бы того не было вовсе? Как часто пришлось бы вызывать скорую? Чимин читал на форумах, что многие одинокие беременные омеги в этот период страдают от выкидыша или преждевременных родов. И то и то проходит крайне болезненно, после чего внутренняя омега потом не может подпустить к своему же малышу, потому что боится испытать страдания снова. Чимин по-настоящему боялся этого периода, поэтому пытался полностью погрузить себя в покой, ушел с работы в декрет раньше, чем нужно было, не отказывал себе в прихотях. Появление Юнги уничтожило все страхи. Но… — Вы не обратили внимания Сухен-ши ушел? Подросток чуть выше вас в синих джинсах и серой футболке, он перед вами был, — вырывает из мыслей голос. — Когда я заходил к вам, он сидел у стены на стуле. — Передайте ему, пожалуйста, успокоительное, — врач протягивает стакан. — Да, конечно. Чимин аккуратно берет лекарство и осторожно шагает к месту, где сидел расстроенный ребенок. И тот, как оказывается, даже позу не сменил, все также тихо плакал все это время. Он даже не сразу замечает, как к нему подходят, только на тихий оклик растерянно поднимает заплаканное лицо. Серые глаза, будто скользят, а не глядят, настолько потерянный, не зацепляющийся ни за что влажный взгляд. — Спасибо, — хрипит Сухен. Чимин кивает ему и хочет уйти, но его внезапно останавливают вопросом: — Почему вы так добры ко мне? — Потому что сам был в схожем положении, совсем недавно, как можешь заметить. — Ума не приложу, что мне делать дальше. Я не жил еще, а теперь всю жизнь буду возиться с… с этим. Аборт родители не дадут сделать, а я так молод еще, зачем мне ребенок? — Думаю, тебе помогут. Чимин улыбается ему слабо и быстро уходит, находиться дольше рядом он просто не хочет. *** В автобусе шумно и людно. Ехать до дома приходится, стоя 30 минут, ноги и спина тут же дают о себе знать мучительной болью. Чимин старается дышать глубже, не морщиться от боли, кто-то ссорится совсем рядом из-за того, что ему не уступают место, и он старается не придавать этому значения, просто ехать, отсчитывать остановки до нужной. И весь путь мучат мысли о словах Сухена. Неосознанно он начинает сравнивать его с Юнги. Тот хоть и не рожает, но все равно будет вынужден возиться с ребенком оставшуюся жизнь (если они смогут пройти через испытания, сохранив чувства) зачем ему это? Он еще так молод, у него не было ни тусовок, ни спонтанных решений, от которых тянет улыбаться. Ему даже вспомнить нечего, а уже такая ответственность на плечи опускается. Наконец автобус доезжает до нужной остановки. Чимину от боли в пояснице хочется плакать или хотя бы спрятаться в объятьях Юнги, но тот, как назло, сегодня прийти не сможет. У него репетитор допоздна и очень много заданий нужно выполнить, чем ближе экзамены, тем усердней работа. Чимин постоянно напоминает ему про еду и заставляет делать перерывы на отдых. На этой почве они сблизились с Кихеном. Он даже на лестничной площадке, чтобы Юнги не слышал поделился своими переживаниями ненамеренно, поселив в груди дурное предчувствие: — Чонмин недавно приходил… помириться пытался, подарки приносил, деньги, я не брал ничего, хотя деньги, конечно, не помешали бы, Юнги же выучить нужно… Но от него нам ничего не нужно. Он про тебя, Чимин, говорил, говорил, что это ты все разрушил… Такие крики стояли, как хорошо, Юнги ничего не слышал, а то мало ли тот еще про него чего-нибудь ляпнул… И так сказал, будто он сам виноват: всегда в одной футболке по дому ходит. Хотя это было пару раз, когда у него живот перед течкой болел так сильно, что штаны носить было невозможно. Надеюсь, мы его больше не увидим… И Чимин часто думает об этих словах, когда смотрит на Юнги. На маленького, светлого Юнги, улыбающегося так ярко и до умопомрачения красиво. Ему страшно представить, как жилось в месте, где даже взгляд всегда вынуждал ежиться. От размышлений об этом в груди рождается желание спрятать, защитить, даже от прошлого. И он полностью согласен с Кихеном: хорошо, что все закончилось. Все мысли крутятся вокруг Юнги, и Чимин усмехается, осознавая это. Он входит в квартиру и только сейчас позволяет себе поморщиться от боли в спине и ногах. Ходить с каждым днем становится все тяжелее и тяжелее. А желание посмотреть на ребенка жжет нетерпением. Вещи давно уже куплены и лежат аккуратными стопочками в шкафу, мебель докуплена. И спальня теперь напоминает небольшой склад, места в и так небольшой комнате стало совсем мало, и иногда это приносит неудобства, становится как-то тесно. Сейчас именно такой момент. Чимин приобнимает себя за плечи, выдыхает рвано спертый воздух из легких. Стены давят, все становится таким чужим и холодным. И его тянет к Юнги, хотя бы просто увидеть его, мимолетно согреться. Он мнется у входной двери несколько секунд, а потом нерешительно идет к соседской квартире, стучит коротко и замирает в надежде увидеть любимые глаза и теплую улыбку. Открывает ему не Юнги, а Кихен, удивленно охнувший, и тут же отошедший на пару шагов назад, чтобы дать пройти. — Чимин? Что-то случилось? — спрашивает обеспокоенно. — Нет, я… просто хотел увидеть Юнги, он еще не ушел? — Да, дома пока, проходи. Чимин благодарно улыбается и идет прямо по коридору к светло-коричневой двери, нерешительно стучит два раза, но ему никто не отвечает, поэтому он несмело входит. Комнатка маленькая, но уютная. Окно напротив двери занавешено белым тюлем, расписанной золотыми узорами, по краям висят глубокого оранжевого цвета портьеры. Письменный стол стоит прямо у окна. Он завален учебниками и тетрадями. За ним же и располагается Юнги, увлеченно пишущий что-то в тетради. Чимин осторожно подходит к нему, ступая едва слышно по белому ковру, обнимает со спины аккуратно. — Ребенок, ты отдыхал после школы? — спрашивает тихо. Юнги дергается от неожиданности, но тут же поворачивается лицом к Чимину. Улыбается ослепляюще ярко. Его пушистые волосы светятся от лучей солнца, играющих с прядями, и Чимин не может отвести от него очарованный взгляд. Так красиво. — Хен! Ты напугал меня, — восклицает Юнги, радостно улыбаясь. — Прости, солнышко, — Чимин коротко целует его в нос, — так ты отдыхал или нет? — Я поел и сел работать. — Значит, нет, что ж, сделаешь перерыв сейчас. Юнги потягивается, с удовольствием разминая затекшие мышцы, и поднимается со стула. Он берет за руку Чимина, ведет на светло-коричневый диван, после чего тут же ложится к нему на колени, удобно устраиваясь на бедрах головой, целует нежно живот через одежду. — Привет, малыш, — воркует ласково, потирается носом, замирает, уткнувшись лбом. — Расскажешь мне, почему папа такой уставший? Ты случайно свою маленькую ручку к этому не приложил, м? Чимин приподнимает ласково уголки губ, зарывается пальцами в волосы Юнги. — Поход к врачу и поездка на автобусе всегда выматывают, — отвечает тихо. — Нет, ты посмотри на него, поехал к врачу, а мне не сказал, вот как с твоим папой иметь дело? — ворчит Юнги, но Чимин, несмотря на шутливую речь, слышит укор. Он поджимает губы, едва слышно извиняется. — Хен, — Юнги поднимается с его бедер, садится рядом и протягивает руки для объятий, — иди ко мне. Чимин льнет к нему, обнимает за талию и тычется лицом в ключицы. И только в этот момент к нему приходит понимание, что ему не хватало простых объятий и покоя, чувства дома, которое появляется, когда его прижимает к себе Юнги. — Устал, да? — Спина и ноги болят… грудь еще немного. Юнги поглаживает его по спине и плечам, целует в макушку нежно. — Хочешь чего-нибудь? — спрашивает шепотом. — Давай просто вот так подольше посидим. — Как скажешь, Чимин~и, — и пока тот отходит от ласкового обращения, притягивает его к себе на бедра, усаживая боком на своих ногах, прижимает к груди плотно, — так хорошо? — Да, — хрипит смущенно Чимин и прячет лицо в изгибе ароматной шеи. Юнги трепетно касается его скулы губами, поглаживает живот кончиками пальцев. И Чимин тает от ласки и трепета в его прикосновениях. Он урчит тихо, отзываясь на нежность, расслабляется полностью в осторожных руках, льнет к груди, притираясь носом к местечку под подбородком. — Ты, как кот, — хихикает Юнги. Чимин лишь рокочет громче в ответ на прелестные звуки смеха. Несмотря на неудобное положение, спина болеть перестает, ноги тоже, все отходит на второй план, только тепло любимого имеет значение, и Чимин греется в нем, впитывает в себя свет жадно. — Как хорошо быть дома, — бормочет пьяно. — Но… — Юнги осекается, поняв внезапно, что имеются в виду его объятья.